Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 117 страниц)

Донесение из Ферте пришлось очень кстати. Дело потребовало больших хлопот, и можно было уже не думать о своем горе. Все даже переплелось: он мстит за Сильвиану. Что же это? Неужели так никогда и не покончат с агентами Москвы? По ночам Дюран накрепко запирался в своей комнате: дверь на ключ, ставни на болты. Он окончательно запугал самого себя. А вы как думаете! Если только эти люди доберутся и до него, Дюрана…

Позади зацокали подковы. Дюран обернулся и едва успел отскочить в сторону. Выехал на утреннюю прогулку полковник. Смотри-ка, и он свернул на дорогу в Ферте. Эге! У Дюрана мелькнуло подозрение: а может, Авуан тоже в заговоре. И он захихикал. Потом вдруг вспомнил о покойнице Сильвиане, и опять физиономия его приняла унылое выражение, в последнее время он любил напускать на себя меланхолию.

Полковник обогнал Робера Гайяра, тот отдал честь. Авуан повернул лошадь назад и подъехал к лейтенанту. Ах, чорт! Что же сказать? Как объяснить полковнику, почему я здесь оказался?

Полковник наклонился с. седла: – Лейтенант!

Вот не повезло!.. Но полковник сказал что-то непонятное. – Извините, господин полковник, не расслышал!.. – Какое странное лицо сегодня у Авуана. Глаза смотрят растерянно, словно у близорукого, забывшего надеть очки. Странно, почему мне это кажется! Полковник сказал, запинаясь: – Послушайте-ка, лейтенант… Могу я… положиться на вас?..

И он спешился.

О цели прогулки лейтенанта Гайяра полковник не задал никаких вопросов. Он обратился к лейтенанту с просьбой – так и сказал: прошу вас, сходите в Ферте, разыщите там лейтенанта Барбентана… и передайте ему, пожалуйста… вот это…

«Вот это» оказалось отпускным свидетельством за подписью полковника. Отпуск предоставлялся с этого самого дня. Полковник настойчиво рекомендовал Барбентану выехать немедленно – самое позднее пятичасовым парижским поездом. Да, да, пусть едет сегодня же… И желательно, чтобы он пошел прямо на станцию, не заходя в ротную канцелярию. Поняли? Так и передайте ему. Не только желательно, но предпочтительно. Передайте ему, что я так и сказал: предпочтительно. Лучше не заходить в ротную канцелярию. Да нет, регистрировать свидетельство не стоит… Вы поняли меня, лейтенант? Будьте добры, подержите мне стремя.

Усевшись хорошенько в седле, Авуан еще раз наклонился к лейтенанту Гайяру: – Надеюсь, и вы, и Барбентан умеете молчать? Не для чего кому-нибудь знать, что я… что мы с вами…

Вот так штука! Гайяр долго провожал взглядом удалявшуюся фигуру всадника.

Ну, вот. Он выполнил поручение. Барбентан несколько удивился, но ушел немедленно. Разговор так и не состоялся. Арман сказал, что дойдет пешком до соседней станции и там сядет на поезд, – из-за Сикера и Серполе, объяснил он. Гайяр решил прогуляться по деревне. Любопытный уголок. Как здесь чувствуется Франция! Такое все исконное, французское… Строения из серого камня, источенного временем. За околицей, в поле, солдаты-землекопы поднимали головы, смотрели на проходившего лейтенанта. О чем они думают? А ведь так или иначе младший лейтенант узнает, что Барбентан ушел куда-то. Лучше мне тут не задерживаться… Гайяр насвистывал песенку из «Веселых ребят».

* * *

Провал внезапного налета охранки сразил Дюрана. Ведь были мобилизованы значительные силы. Действовали весьма осторожно, даже обманули полковое начальство, – сказали, что операция произойдет в понедельник на рассвете, а начали ее в воскресенье вечером, в одиннадцатом часу: в Ферте-Гомбо ворвались десять грузовиков с жандармами, тридцать мотоциклистов, прибыл старший инспектор, два полицейских комиссара и Дюран, незаменимый Дюран. Обшарили все дома, амбары, и, разумеется, гараж Маллара, все бараки кирпичного завода. Допрашивали, били деревенских, угрожали… Всех солдат выстроили около мэрии. Их самих не трогали, но в их вещах произвели тщательный обыск. Солдаты угрюмо ворчали: разбудили, стащили с постелей, согнали на улицу – стой всю ночь на ногах, а кругом жандармы и то и дело с грохотом, с треском проносятся мимо мотоциклы: то к полковнику, то в Мо.

Ничего, ровно ничего не нашли. Ни одной подозрительной личности не обнаружили. Хороша операция, нечего сказать! Один из инспекторов в порыве служебного рвения так избил вышеуказанного Маллара, что пострадавшего пришлось увезти. Ладно, подержат его некоторое время для приличия. Вот и все, что удалось сделать. И в довершение оказалось, что лейтенант Барбентан накануне вечером уехал в отпуск, с разрешением по всем правилам. Значит, даже на этом субъекте не удалось отыграться… У него-то уж наверняка бы нашли листовки… Остолоп Дюран сел в лужу!

Да еще пытался по-дурацки оправдываться! Какие тут могут быть оправдания?.. Кто всю эту бучу поднял? Он или не он? А теперь приводит идиотские оправдания… – Я вам уже сказал, Дюран, – оправдания у вас идиотские! Придумайте что-нибудь поумней…

– Господин старший инспектор! Ей-богу видел, собственными глазами видел, как полковник Авуан ехал верхом в Ферте-Гомбо! – Болван! Однакож возможно, что действительно их кто-то предупредил, и Барбентана тоже…

Так или иначе, но в Ферте-Гомбо не нашли ни Дюкло, ни Тореза. На рассвете жандармы уселись в грузовики и поехали обратно, усталые, злые. Прибыли в Мо, а там лишь на вокзале нашелся коньяк и горячий кофе. Моросил мелкий дождь. Только что привезли газеты из Парижа, еще влажные, пачкавшие руки типографской краской. Заголовки сообщали о начавшихся в Москве переговорах между Финляндией и Советским Союзом…

– Что это значит? – воскликнул инспектор. Один из полицейских комиссаров ответил: – Вероятно, мир…

Кофе был отвратительный, а коньяк – настоящий денатурат.

Когда узнали, что полковника снимают, мнения разделились. Разумеется, Местр, боявшийся, что назначат Мюллера, разругался в столовой с язвительным Готие. После кофе капитан Бозир вызвал Готие в соседнюю комнату.

– Ну, между нами… а то эта толстая скотина Местр просто никому не дает слова вымолвить… Что вы думаете, Готие? Из-за чего слетел Авуан? Саперы постарались, а?

– Возможно. Но, может быть, и Мюллер! Он ведь спит и видит, как бы получить полк. Пишет рапорт за рапортом… а вы же знаете, что у него на улице Сен-Доминик бо-ольшие связи. А может быть, тут сыграл роль скандал с задержкой солдат одиннадцатого года. В «Попюлер» напечатали об этом, – вероятно, из полка сообщили: есть у нас некий Ломбар, он с социалистами снюхался… Или главврач после пожара в тюрьме забежал вперед, чтобы себя обелить… или охранка – из-за отказа выдать личное дело Барбентана… или вот недавний рейд моторизованной жандармской части… или майор-кухмистер подставил ножку… Причин достаточно. А кстати, Дюран тоже нас покидает… и ему не повезло! Какая у него кислая рожа!

– А знаете, офицеры саперной части уже были у нас нынче утром – осматривали местность. Теперь они во всем районе земляные работы в свои руки возьмут. Я разговаривал с их капитаном… Образованный человек, окончил Политехнический… Прежде всего они засыплют все траншеи, которые мы за зиму вырыли… вся наша работа насмарку…

– Н-да!.. Весело!.. Лучше бы уж нас перевели куда-нибудь, чтобы солдаты этого не видели!

– Ну, чего там, – сказал Бозир. – Они и не то еще увидят! Возьмите хоть эту финляндскую авантюру. Еще вчера я получил приказ: опросить людей, кто хочет пойти добровольцем. В понедельник в совете министров обсуждали вопрос о помощи финнам. Наш посол заявил, что честь и интересы Финляндии требуют войны до победного конца, иного выхода нет. В парламенте сделан был запрос с целью услышать заверения правительства, что Финляндия не примет продиктованных условий мира… Вам известно, что в Дюнкерке и в Булони стоит наш экспедиционный корпус в полной готовности – ждет посадки на пароходы… А генералитет уже прибыл в Лондон… И что же! Оказывается, все время нам врали. Три месяца подряд, каждый день, каждый день печатали в газетах всякую чепуху: то русскую дивизию будто бы разгромили, то в Красной Армии голод – едят трупы замерзших лошадей; в каждом сражении убитых по сто тысяч, советские войска отступают… А мы-то, дураки, обрадовались, верили. Оказывается, все – вранье. Сплошное надувательство! Русские нажали – и в три счета справились с Финляндией! Нет больше линии Маннергейма! Паасикиви^[360] в Москве. Просит пощады. Благодарит. Вот и верьте после этого нашим газетам! Еще хуже картина, чем у нас тут получится, когда на наших глазах будут засыпать траншеи, которые мы вырыли. Правда?

– Не знаю уж! А пока что финны заключили мир. Русские выиграли войну. Но финны получили мир. А наши солдаты видят только то, что над ними просто издеваются, плюют на них. Они, пожалуй, предпочли бы, чтобы нас расколотили, но отпустили бы их по домам. А кстати, вы знаете, что сегодня Авуан в батальоне прощается с нами?

– В первый раз слышу. Почему же не у себя?

– Наверно, боится, как бы его преемник не заявился раньше, чем он успеет кончить свою речь. Ох, и физиономия у него! Прямо покойник. Жалко старика!

– Быстро его убрали! Значит эго действительно увольнение… Да, несомненно. А кого же он созывает в батальон?

– Всех офицеров и младший командный состав полка. В три часа дня…

– У нас и не найдешь такого большого помещения… Придется во дворе собраться, иначе негде. Хорошо, что дождя нет.

– Да, слава богу, нет. Погода теплая, тихая, только вот небо серое…

Странное собрание! В глубине двора выстроились полукругом шеренги младшего командного состава; впереди стояли офицеры. Слышался гул, скорее даже веселый. Тщетно покрикивали: «Тише!» Вышел полковник и стал на второй ступени крыльца. В высоких окнах появились любопытные лица писарей. Рядом с Авуаном стояли Бозир, капитан Бальпетре и прибывший накануне капитан из батальона Мюллера, старик с седыми усами, – говорят, социалист. Самого Мюллера не было. Может быть, его не пригласили, а может быть, он уехал в Париж.

Вдалеке упражнялся горнист – разучивал сигнал «к знамени». День был теплый. В последней шеренге среди сержантов стояли Сикер и Серполе. Это было похоже на прощание в Фонтенбло^[361]. Бозир хотел произнести краткое вступительное слово, потому что ему было жалко Авуана: у старика дрожали руки, тряслись обвисшие щеки. Но Авуан не дал ему говорить. Он поднял руку, кто-то крикнул: «Тише!» – и от каменных ступеней крыльца до ограды двора, где стоял старший сержант, многоголосый гул стих. Полковник никогда еще не выступал с речами. И вот вдруг выступил. Приказ об отставке сообщили ему накануне вечером. Должно быть, он всю ночь составлял свою речь. В руке он держал листочки бумаги. И так жалостно было видеть, как дрожат эти листочки… Все инстинктивно посматривали вокруг, на деревья, но на высоком кедре не шевелилась ни одна веточка. Тихо, ни ветерка.

– Господа офицеры, сержанты и капралы!..

Начало было такое, как полагается. Полковник напомнил о тех обстоятельствах, которые заставили Францию призвать на защиту родины всех ее сынов. Всех сынов, невзирая на то, что могло их разделять. Мобилизация прошла превосходно – высокий пример единодушия…

Затем полковник заговорил о председателе совета министров, о волнующем обращении господина председателя совета министров и перешел к истории формирования полка в Куломье, вспомнил все стадии формирования, нелегкое дело переплавки в горниле военной дисциплины людей, собранных из разных концов страны… создание полка… и духа этого полка…

Готие, стоявший рядом с Лурмелем, шепнул ему на ухо: – Чего доброго, и в самом деле можно подумать… – Все переглядывались, потом смотрели на полковника. Он, несомненно, верил в то, что говорил. Голос у него окреп, на мгновение с лица сбежало выражение печали и сменилось гордостью.

– Господа офицеры, сержанты и капралы! Никто не знает, что ждет вас завтра. Но никогда не забывайте, что в истекшую осень и зиму, в деревнях, где мы стояли, в работах, которые мы вели, родилась традиция – традиция прекрасного полка, которым я имел честь командовать, и эту традицию вы все, от простого рядового до старших офицеров нашего полка, – все, слышите, все! – помогли мне создать… Мы ее создавали вместе, господа, вместе с вами… У нас не было ничего, не было никакой связи между людьми, не было общности, которую дает совместное военное обучение, не было даже военного обмундирования, а ведь вы знаете, какое чувство гордости внушает солдату военный мундир; не было у нас полковых традиций, которые в старых полках передаются из поколения в поколение, как драгоценное достояние армии… Ничего у нас не было, господа, кроме вашей доброй воли и той глубокой честности, которая заложена в сердце каждого француза-патриота, в сердцах самых незаметных людей… И пусть нашей гордостью будет, что этого оказалось поистине достаточ… достаточ… достаточ…

Пронесся чуть слышный гул, когда голос полковника оборвался на недосказанном слове «достаточ…» и по морщинистому старческому лицу покатились крупные слезы. Самых молодых разбирал смех. Только Сиври почему-то вдруг расчувствовался.

Авуан торопливо перебирал листки, отыскивая в них продолжение своей речи, и не находил нужных заметок. Он не разложил их по порядку. Тогда, не найдя поддержки в своих записях, он окинул затуманенным взглядом слушателей и с большим достоинством вытер слезы чистой стороной листочков. И дальше стал говорить без бумажек – так, как мысли подсказывали ему.

– Я служил Франции почти полвека, в разных странах… и если меня призвали создать этот полк, именно этот, а не какой-либо иной, – значит такова была моя судьба, таков мой долг. Вы, господа, видите перед собой человека, стоящего в конце своего воинского и жизненного пути… Что ж… все когда-нибудь кончается… Так что же я хотел сказать? Ах, да… И если на моем лице вы заметили следы слез – слабости человеческой, которую командир должен всегда подавлять в себе… прошу вас принять в соображение, что она проявилась только теперь, когда я кончил свое дело и говорю с вами не как ваш полковник, а как старший брат, который отдал родине свои силы, свою жизнь и имеет право, уходя… не скрывать… не скрывать… что у него в груди бьется человеческое сердце…

В рядах покашливали, не знали, как отнестись к этой речи. Очень многие ее не одобряли. Что это еще за мелодрама? Даже люди, совсем не имевшие военной жилки, находили, что командир должен всегда и везде сохранять облик командира…

– Солдат беспрекословно выполняет то, что ему приказано, – говорил Авуан, – солдат никогда не ропщет, не высказывает своих личных мыслей… И вот настает день, когда ему говорят: «Уходи». И он уходит… Вот…

Под седыми усами задрожали и обмякли губы; полковник умолк, и полуоткрытый рот его растянулся, как резиновый, в гримасе. Старик обвел глазами полукруг стоявших людей, остановил взгляд на Сиври, потом на капрале Пилоне. Полковник был в полном душевном смятении. Казалось, он искал кого-то и не находил… Может быть, Барбентана… или хотя бы Гайяра… Все ждали, что он опять заговорит, что за этим молчанием последует заключительная часть речи с пышными словами, с закругленными длинными периодами, но он только повторил еще раз: «Вот…» и вдруг закрыл свое морщинистое лицо обеими руками, и эти старческие руки, обезображенные подагрой, с крепко стиснутыми пальцами вытирали со щек слезы, и так смешно высовывался зажатый между ладонями покрасневший кончик носа, а нижняя губа беспомощно опустилась, словно не выдержав тяжести рыданий.

И тогда Авуан, нагнув голову, бросился с крыльца и побежал; люди в изумлении расступились, и все смотрели вслед полковнику, убегавшему по мощеной дорожке к решетчатым воротам… Он бежал, не останавливаясь, пока не скрылся из виду. Вот и все…

– Я как-то никогда не замечал раньше, что он такой маленький, – сказал капитан Местр и покачал головой. – Как вы думаете, кого назначат? Мюллера? Или пришлют нового командира полка? – Бозир уклончиво пожал плечами.

Капитан Бальпетре вызвал своего шофера. Он спешил в Мальмор, так как пригласил к обеду капитана саперной части. – Поедем, Лурмель? – Уже пошли слухи, что в деревню прибыл новый полковник. – Надо бы посмотреть на него, – сказал Бозир. Готие бросился на разведку. Главврач отправился вместе с ним. – Вот что самое любопытное, – сказал главврач, – Авуан мне говорил… Знаете, между полковым командиром и врачом отношения устанавливаются не по чинам… так вот, Авуан убежден, что немецкие танки дойдут до этих мест, и, следовательно, траншеи, которые он вырыл тут, имеют важное значение.

– Да, да… Он это почти всем говорил…

– И да и нет, Готие, и да и нет. Всем было смешно, когда Авуан заявлял, что при появлении танков он укроется со своим полком в траншеи и блиндажи и, пропустив танки, завяжет бой у них в тылу… все думали: «Вот чудак! Воображает, что командует боевой частью!» Но мне он объяснил свою точку зрения. Он говорил, что немецких танков нам не остановить, но что такие вот солдаты, как наши… именно вот такой людской состав, как в нашем полку, ну, скажем, несколько беспокойный контингент… именно эти люди и могут образовать в тылу врага группы для диверсионных и подрывных действий… а, по его мнению, именно такую форму в дальнейшем и примет война… Странное мнение, правда? И даже больше скажу вам. Знаете, почему он питал слабость к Барбентану? Старик мне объяснил: в Барбентане он видел новый тип офицера, командира, который способен руководить такими боевыми действиями. И он даже сказал мне, – только не обижайтесь, пожалуйста, – он сказал: ведь не Готие же возьмется за это дело!..

– А он откуда знает? Старый дурак! – буркнул Готие.

Информация об издании

Редакторы Я. М. ТОПЕР и Е. И. БАБУН.

Технический редактор Б. И. Корнилов.

Художник М. В. Серегин.

Корректор О. В. Малых

Сдано в производство 11/XII 1952 г. Подписано к печати 7/III 1953 г. А02061. Бумага 84×108¹/₃₂=13,1 бум. л. – 42,9 печ. л. Уч.-издат. л. 47,8. Изд. № 12 690.

Цена №5 24 р. 90к. №7 25 р. 90 к. Зак. № 4053.

─────

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома, Главиздата Министерства Культуры СССР. Москва, Валовая, 28.

-

ТОМ ВТОРОЙ

Книга четвертая.

МАРТ–МАЙ 1940 ГОДА

I

В начале января лейтенант медицинской службы Блаз был откомандирован из запасного полка, расположенного в Каркассоне, в городок План д’Оргон, департамент Воклюз. Там стоял в резерве санитарный отряд; десяток врачей и небольшая группа фельдшеров, не зная, куда девать себя от скуки, ходили в гости к местным жителям. Даже не из кого было составить приличную футбольную команду. Добавьте к этому вечный мистраль, жандармов, торчащих на каждом перекрестке, и неприятные объяснения с ними, чуть только Блаз заезжал подальше на своем мотоцикле, который он сумел сохранить вопреки всем запретам. Главный врач, кадровик с тремя нашивками, целыми днями сидел в Авиньоне; по его словам, он вел сложнейшие интриги, чтобы добиться перевода их отряда в действующую армию. Хватит отсиживаться в резерве! Того гляди начнутся настоящие бои, а мы их, сидя тут, прозеваем. Блаза и самого томило безделье, к тому же он скучал без своей подружки, оставшейся в департаменте Од, и поэтому целиком разделял мнение главврача. Зато доктор Бурра (поговаривали, что он социалист), медлительный верзила с длинными обезьяньими руками, обросший, как истый овернец, густой черной шерстью, не имел ни малейшего желания драться, а про главного врача, капитана Давэна де Сессак, он говорил, что если тот намерен делать карьеру, – пожалуйста, к его услугам Марокко! Словом, господа военврачи дружно выступали против своего начальника: никак нельзя было сказать, что они жаждут резать и колоть, разве только что ланцетом и шприцем. Впрочем, Сорбен, врач из Ниццы, очень похожий лицом на китайца, и толстый Фенестр, долгие годы практиковавший в Лангедоке, были настроены довольно воинственно… Скажем откровенно, по части развлечений в План д’Оргоне было не густо. Не все же такие примерные мужья, как доктор Дэба, который с утра начинал поджидать почтальона, а днем писал длиннейшие письма домой.

Если уж не везет, то не везет! Только-только Блаз успел познакомиться на ферме возле Кавальона с молодой женщиной, родственницей хозяев, приехавшей из Марселя… мадам тоже очень скучала… Было это в феврале. Но тут врачей послали в Париж, в казарму Мортье, где готовили пополнения для санитарных частей.

Главный врач носил китель цвета хаки, самого светлого из разрешенных оттенков, и притом английского сукна, хотя, по его словам, не переваривал джон булей^[362]; в Париже он не вылезал из генеральских кабинетов. Давэн де Сессак был похож на молодого креола^[363], сынка миллионера-плантатора, какие бывают в американских фильмах: такие же поэтические черные усики, такой же томный вид, такая же фотогеничная улыбка, такой же невысокий, смуглый; волосы на руках он брил. В своих отношениях со штабным начальством капитан проявлял почтительность и суетливость, как провинциальный чиновник, встречающий делегацию членов парламента. В данный момент он вел регулярную осаду генерала медицинской службы, начальника Санитарного управления, о котором часами мог с увлечением рассказывать в офицерской столовой: – Ну, прямо слон, не поймешь, то ли он спит, то ли просто глаза у него заплыли жиром. – Когда Бурра начинал злиться: этот болван, чего доброго, и впрямь отправит нас всех на фронт! – Фенестр и Сорбен хихикали. – Вот вам овернцы и бургундцы, – заявлял Фенестр, – все равно, социалисты они или нет, а как только начинается война, они путаются в ногах и потихоньку выторговывают мир. – А Верцингеторикс? – протестовал затравленный Бурра. Бедняга Бурра! К тридцати трем годам он нажил болезнь печени и всячески пытался скрыть свой недуг. После обеда ему надо было непременно прилечь, а господа врачи коварно старались помешать его отдыху.

Блаз прекрасно использовал свое пребывание в столице. Конечно, не для приема пациентов. Во-первых, в Париже жила его мать, а Блаз ее просто обожал, – никто не скажет, что ей уже шестьдесят: совсем молодая женщина. Во-вторых, «маленький доктор», как его называли, мог снова вращаться в свете. Несмотря на свои сорок лет, он очень мило разыгрывал мальчишку-проказника, и его охотно принимали даже в том обществе, куда ему был бы закрыт доступ, если бы не медицина и дамы. В самом деле, он прекрасно сохранился: упругий, как мяч, чудесная фигура, жемчужные зубы. Все-таки великое дело спорт!

У «маленького доктора» был шестнадцатилетний сын, «тайнобрачный», как он выражался, ибо его супруга еще в давние времена скрылась в неизвестном направлении. Мальчика воспитала бабушка, а сейчас он учился в лицее Карно, в одном классе с Тьерри де Сиври, и Блаз гордился его успехами, как любящий старший брат. Лишь бы ему не пришло в голову стать врачом, по примеру отца! Мало ли на свете порядочных занятий: автомобильный гонщик, чемпион по кролю, нападающий футбольной команды, хоккеист, наконец. Зачем же становиться «помощником смерти»? В салоне Луизы Геккер или у князя Р. Блаз говорил, что он прячет сына, потому что дамы увидят такого большого мальчика и не пожелают иметь дело с папой. Присутствующие смеялись и не верили. Сам настоящий мальчишка! – Мальчишка-то мальчишка, а вы только пощупайте его бицепсы! – восклицала Рита Ландор. – А ляжки у него просто ужас какие!.. Блаз, немедленно продемонстрируйте ваши ляжки! – Кстати, где сейчас Рита? Улетела? Да, подписала контракт и умчалась куда-то к чорту на кулички. Есть же люди, в жизни которых война ровно ничего не изменила! Они живут где-нибудь на Ривьере, и самой страшной трагедией у них считается, когда их жен бросают любовники. Так или иначе, но Мари-Адель де Бреа, которая раньше терпеть не могла «маленького доктора», вдруг начала с ним кокетничать. Ее муж был вместе с Блазом в Каркассоне и тоже получил недавно другое назначение. Но напрасно Мари-Адель так усердствовала – Блаза нелегко было подцепить, он любил молодых, а главное, худеньких. Блаз вообще мужчина загадочный и ведет несколько любовных интриг зараз… Он приносил в казарму Мортье целую кучу сплетен, политических и армейских, и не удивительно: наш доктор числился другом той особы, которую называли нынешней Помпадуршей, и был знаком с депутатами… Хотя Давэн де Сессак и считался моррасистом, он покровительствовал «маленькому доктору», даже баловал его… Ведь через Блаза можно дойти до самого министра… Понимаете, опять нас хотят загнать куда-то в глушь… Именно от Блаза узнали, что бельгийский король отказался пропустить через свою территорию союзные войска, которые, по плану Гамелена, должны были прикрывать нашу границу. Относительно этого плана генерал Жорж^[364] расходился во мнениях с главнокомандующим. Они обменялись колкостями по телефону. Были даже затронуты вопросы чести. Тогда уже начинали нервничать – будем ли мы, наконец, воевать или нет? Теория, которой придерживались в высших сферах, гласила: рано или поздно Гитлер совершит ошибку, попытается перейти от обороны к нападению. И вот тогда-то бельгийцы должны будут, наконец, решиться… Самое удивительное, как сообщила Блазу одна из его приятельниц, было то, что виновником январской тревоги оказался бельгийский генеральный штаб. Совершенно непонятная история: какой-то немецкий самолет, по ошибке приземлившийся в Бельгии, какие-то летчики, застигнутые в тот момент, когда они жгли бумаги, – и вдруг, нате вам, это оказались планы вторжения гитлеровцев в Бельгию в самые ближайшие дни. Наши немедленно начали проводить в жизнь план обороны – и что же! – бельгийский король отказался нас пропустить…

Сразу поднялась ужасная суматоха. Главврач, которого вызывали в военное министерство, вернулся оттуда с таинственным выражением лица, даже румянец у него появился, а ведь обычно он очень бледен… Санотряду предстояло полностью укомплектоваться, причем только за счет молодежи, чтобы все были крепыши, молодец к молодцу. Да, да, назначение уже есть. Только никому ни слова! Это – военная тайна и притом строжайшая. И тут же главврач поведал военную тайну Фенестру, потом Бурра, у которого немедленно разыгралась печень, и он слег в постель, потом Сорбену, и тот долго ходил по двору казармы, с довольным видом потирая руки и хихикая. Даже сам Дэба отложил письмо к жене и погрузился в мечты, сдвинув очки на высокий выпуклый лоб и оглядывая комнату растерянным близоруким взглядом. Ну-с, а доктору Блазу сообщил военную тайну не кто иной, как Ипполит Дюко, которого он встретил у Помпадурши: – A-а, доктор? Вы, кажется, из той самой моторизованной дивизии, которая сейчас формируется в секретном порядке! – Понятно, что Давэн де Сессак был весьма разочарован, когда, загадочно подмигивая, сообщил новость доктору Блазу и обнаружил, что тот все уже знает, да еще от самого товарища министра. Хотя это действительно был секрет, но зимой 1940 года людей до того томила скука, что тайны так и порхали из уст в уста.

И в самом деле, соединению нового типа предназначалось сыграть решающую роль в предстоящих боях. Никто не должен был даже подозревать, что такое соединение вообще существует. К врачебному персоналу все это, конечно, имело весьма отдаленное отношение, но ведь и офицерам дивизионного санотряда следовало привыкнуть к мысли, что они тоже военная косточка… – Мотодивизия будет сформирована из лучших частей. Командный состав – сливки армии, полки как на подбор, людской состав первоклассный… И все механизировано. Но, умоляю, никому ни слова!

Начались лихорадочные поиски, обшарили сверху донизу всю казарму Мортье, вылавливая нижних чинов и офицеров, достойных пополнить санитарный отряд Давэна де Сессак. Листали списки, усердно изучали личные дела, главврач целыми днями осматривал людей, опрашивал военфельдшеров, засланных в этот сборный пункт неизвестно зачем, и время от времени, как дитя, предавался восторгам: – Вообразите, Блаз, дорогой мой, среди студентов-медиков мне попались три очень неплохих парня, а фармацевт – просто находка! – Мало-помалу горячка охватила всех: говорили, что в Сен-Жермен-ан-Лей и в Марли-ле-Руа стоят драгуны и кирасиры^[365] и командуют ими офицеры-сомюрцы. С минуты на минуту должны выступить; пока что Давэн де Сессак был вызван к полковнику Гревилю, который исполнял обязанности командира дивизии, – командование явно начали омолаживать. Теперь главврач требовал, чтобы ежедневно в полдень все собирались в затхлом сарае, служившем столовой, во дворе казармы. А вечера в вашем распоряжении, гуляйте напоследок по Парижу! В столовой раскладывали груды бумаг, и лейтенант административно-хозяйственной службы, зубной врач и фармацевты обсуждали во всех подробностях самые разнообразные дела. Организацию хирургического отделения, разумеется, поручили Фенестру. Вид у него настоящего мясника: веселый взгляд, лысина, красный нос и седые кудерьки^[366] на висках; так и кажется, что на нем забрызганный кровью длинный фартук, под которым выпирает необъятное брюхо. Немало споров вызвала кандидатура одного лейтенанта медицинской службы. Фенестр охотно взял бы его к себе, ибо с профессиональной точки зрения этот врач был выше всяческих похвал. Одно плохо – румын. – Никаких инородцев, – заявил Давэн де Сессак, – к чорту всяких молдаван и валахов! – Глупость какая, – возмущался Фенестр, но возражать не приходилось. Глупость? Сорбен полагал, что и это еще слабо сказано. Но самые жаркие споры вызвала эмблема отряда, которую намеревались вышить или же изготовить из металла, а возможно, сделать и то и другое. Полковник Гревиль^[367] уже выбрал эмблему для дивизии; нужно ее воспроизвести в точности, только добавить три буквы: ДСО – дивизионный санитарный отряд… Среди санитаров откопали художника. К сожалению, у него не оказалось ни малейшего вкуса. Рисуя эмблему цветными карандашами, он подбирал такие тона, что просто дрожь прохватывала… Впрочем, когда обратились к мастерам квартала Марэ, они назначили для изготовления вышитых значков срок совершенно немыслимый в условиях современной войны – войны моторов! А относительно металлических значков в мастерских заявили, что можно сделать их либо из бронзы, либо из серебра с чернью – вот и весь выбор. От эмали пришлось отказаться: ведь цена должна быть доступна для нижних чинов – двадцать пять, ну, от силы, тридцать франков… а за вышитый пришлось бы отдать чуть ли не целую сотню! Закажем и те и другие, их вышлют нам вслед: подоспеют, пока мы будем проходить ученье; подумайте только, наши кавалеристы еще ни разу не видели танков!.. Само собой разумеется, что в санитарный отряд мы будем принимать только добровольцев. – Как так добровольцев? – Надеюсь, господа, никто не намеревается отрицать, что все вы – добровольцы и ждете с нетерпением весенних боев. – Гм, гм!.. Да вы посмотрите только, господин капитан, на физиономию Бурра! Что ж, Бурра как Бурра! Нельзя же ему сделать другую физиономию, а если взгляд у него такой хмурый, так тут уж ничего не попишешь, – сказывается арабская кровь. Знаете, со времен сарацинских походов… – Стало быть, решено. Все мы добровольцы. У нас будет отборный отряд, и его придадут отборному же соединению. Все добровольцы.