Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 117 страниц)

Господи, до чего же долго, нестерпимо долго тянулись эти два дня! Доминик Мало даже прошения уже получал от своих избирателей… насчет табачной лавки, местечка в канцелярии… Восьмое сентября… бывают дни, которые считаются за два в человеческой жизни! Утром на него наседала по телефону Дэзи Френуа – ее муж уже уехал. Опять по поводу своего приятеля-немца. Что вы скажете, самое подходящее дело заниматься подданным вражеского государства, когда с минуты на минуту ждешь назначения!

Днем Доминик ходил по букинистам на набережной Конти, на улице Святых отцов и улице Турнон. Конечно, он не такой библиофил, как Барту^[145] или Шуман^[146], который перехватил у него на днях редкостную книжечку… и тратиться зря не любит… а все-таки к романтикам у него пристрастие. И потом сейчас самое время покупать – букинисты нуждаются в деньгах: они совсем голову потеряли – если придется бежать, что будет с товаром? Вот и сбывают все за полцены. Под вечер Доминик побывал в палате у своих, где к великому неудовольствию увидел Шишри… Шишри рад бы оттереть его и занять предназначенное ему место… Нет, Эдуард этого не сделает… Доминик охотно заглянул бы в совет министров. А маршала, между прочим, все нет и нет. И ничего о нем не слышно. А проявлять чрезмерный интерес к перемещениям французского посла в Испании опасно – пойдут сплетни. Лучше не особенно показывать свою близость к премьеру. В разговорах Доминик продолжал утверждать, что Даладье безусловно должен сохранить настоящий состав кабинета… состав превосходный… не вижу, что в нем менять! – Не видите? – вскипел бородатый детина, социалист, депутат от Лозьера или Тарна, стоявший рядом с ним в зале Лаокоона, где люди собирались кучками и толковали между собой. – Право же, мне вас жаль, Мало; вы слепы, как крот! – Вдобавок и кино теперь закрыты по вечерам, иначе Мало хоть в кино бы пошел, чтобы убить время… А, мадам Клезингер! Как наша больная провела день? – Конечно, не мое дело вмешиваться, господин Мало, но вам бы следовало поскорее положить конец министерскому кризису… это просто изводит нашy больную, буквально изводит… Довольно и без того огорчений. Как вы думаете, Гитлер дойдет до Парижа? – Вот дурища!

В субботу, девятого, на улицу Сен-Доминик явился маршал, все такой же моложавый, румяный, чисто выбритый, в штатском костюме безупречного покроя, белоснежном воротничке, с ясным взором и молодцеватым видом. В тот же день озабоченный Даладье снова вызвал Эррио. Маршал ничего не желал слушать: посадить Эррио министром иностранных дел – значит бросить вызов Риму! Муссолини не выносит Эррио. Маршал считал, что Лавалю надо дать министерство внутренних дел, а Лемери – министерство юстиции. Все, чтобы внушить доверие Италии. Маршал стоял за сближение с Италией. Там не забыли, что Лаваль подписал соглашение с Римом в самый разгар истории с Абиссинией. Да, но ведь Лаваль голосовал в сенате против военных кредитов. Неужели мало одного Монзи, чтобы поладить с дуче? Нечего и говорить, что, устранив Эррио, надо оставить Бонне. Как же быть с социалистами? В кабинете станет еще меньше единства. Все европейские государства будут иметь в нем своих людей. Сторонники выступления против Италии попрежнему оказывали сильный нажим. Принять вариант Петэн – Лаваль значило поставить на этом крест, а Даладье думал оттянуть окончательное решение. Тем более Муссолини и так уже недоволен провалом международной конференции, которую он предлагал.

Десятого – в военное время воскресных дней не существует, Бонне принял Мистлера^[147]. Хорошо известно, что председатель комиссии по иностранным делам пользуется большим уважением в итальянских правительственных кругах. Достаточно было одного намека Висконти, который говорил с Мистлером, повидимому, сразу же после его визита на Кэ д’Орсэ, чтобы повергнуть Доминика Мало в полное смятение. Неужели же все опять повисло в воздухе? Должно быть, Ромэн Висконти неверно понял. И сколько времени это может тянуться? Особенно для Раймонды это нестерпимо… Лучше уж ни с кем не встречаться. А то болтают все, что взбредет на ум. Хуже, чем в сумасшедшем доме. И как на зло, у Раймонды опять приступ… это всегда случается с ней по воскресеньям. Клезингерша где-то в пригороде у своих племянников, они упаковывают мебель в ящики, собираются бежать в Периге… И Блаза нет. Перед отъездом в армию он забыл пополнить запас морфия для Раймонды. Где поймать доктора… доктора… не помнишь, как фамилия врача, которого рекомендовал Блаз? Оставь меня в покое!.. Ты же видишь, какие у меня боли! Она зарывается в подушки и кричит в голос. Подожди, я прокипячу шприц. Посмотрим, какая иголка. Гм, не очень тонкая. Доминик обливается пóтом, он боится сделать больно Раймонде, как в прошлый раз. Звонит телефон. А вдруг это Эдуард вызывает меня… Как бы не так, это не Эдуард, а Дэзи Френуа – в сотый раз пристает со своим Гвидо Мессершмидтом, то бишь… Мессерманом!

Одиннадцатого утром маршал опять посетил Даладье. Оттуда он прямо направился на Кэ д’Орсэ. Тут нет ничего особенного. Ведь он же посол. Он обязан явиться к своему министру. В приемной Бонне он встретился с Висконти, очень любезно осведомился, как поживает его дочка, и даже порекомендовал для нее школу в окрестностях Биаррица. Больше он ничего тебе не говорил, Ромэн? В вопросе Мало чувствуется явная тревога, хотя все как будто идет нормально. А ты-то зачем ходил к Бонне? Один родственник Матильды служит во французском институте на Балканах, его хотят отозвать, чтобы взять в армию. Такое идиотство просто недопустимо!..

Все идет нормально…

Но в этот же день Даладье уезжает из Парижа: во Францию неожиданно прибыл Чемберлен. Что бы это означало? Мало бросается в комитет своей партии на улице Валуа… Ходят слухи, что Лондон хочет посадить Рейно на место Даладье. Ну, нет, извините. До этого мы еще не докатились! При Рейно нам, чего доброго, навяжут в военные министры Кериллиса… или какого-нибудь военного, который делает ставку на Кериллиса, на этого мелкого честолюбца! Впрочем, еще не все пропало. Надо только чем-нибудь занять голову, а то одна мысль все сверлит и сверлит, как гвоздь. Доминик Мало в конце концов уступил неотвязным просьбам Дэзи Френуа – женщине ведь трудно отказать. Он даже обещал немедленно поехать посмотреть, в каких условиях содержится этот немецкий эмигрант. Тот как-никак католик, а Мало, хоть и антиклерикал, однако католиков-немцев он любит. Он побывал днем на стадионе Коломб, где из предосторожности с начала военных действий собрали в кучу всех германских подданных, не разбирая – эмигранты они или нет… Ничего не поделаешь, на то и война. Но смотреть на это больно. Физически больно! Потрясающая картина. Люди пришли сюда с одним чемоданчиком. Живут все прямо на стадионе. Видел бы кто, как они сидят на скамьях. А для отправления естественных нужд… Право же, необходимо быть в правительстве, чтобы навести тут порядок… Честь Франции… вот еще лишняя причина, почему ему надо быть в правительстве… Даладье, несомненно, не знает, что творится в Коломб… что делают его подчиненные, прикрываясь именем премьера. У этого Гвидо Мессермана вид вполне безвредный. Они потолковали о немецком романтизме… о номере «Кайе дю сюд»^[148], посвященном этой теме… после чего интернированный немец без запинки продекламировал ему «Морское кладбище» от начала до конца. Сразу видно, что он любит Францию. Гвидо Мессерман – сухопарый, седой человек, он косит на оба глаза, и одно плечо у него немного выше другого.

Из-за этого затемнения никуда не выйдешь вечером, просто опасно!

Председатель совета министров возвратился во вторник, маршал в то же утро отбыл в Гендей, а ровно в шесть вечера Даладье снова совещался с Эррио. О министерстве Священного единения уже и речи быть не может. Раз Петэн устранен – Блюм и социалисты совсем ни к чему; надо усилить состав кабинета. Англичане ни за что не допустили бы Лаваля после того, как он сделал им такую пакость – сорвал санкции против Италии во время войны с Абиссинией. Для них это сугубо важный вопрос, вопрос престижа империи. Теперь, допустим, мы удалим Бонне, какие же тогда гарантии будут даны… мягко выражаясь, умеренным элементам? Бонне – наименьшее из зол. И потом нужен же какой-то противовес Рейно. Важно убрать Бонне с Кэ д’Орсэ. Для этого достаточно дать ему другой портфель… Но кто согласится ради него сделать себе харакири? Тут надо действовать убеждением.

Тринадцатого Даладье вызывает по телефону Монзи, чтобы узнать, какой это будет иметь отклик в Риме, если посадить Шампетье де Риба^[149] на Кэ д’Орсэ… Ну, понятно, только в качестве товарища министра! Монзи не возражал и тут же сообщил про телефонный звонок премьера своему приятелю Ромэну Висконти, а тот шепнул об этом словечко Доминику Мало. Мало прикинул: Шампетье де Риб? Уж не думает ли Эдуард, чего доброго, ткнуть меня в министерство финансов? Министерство ведь на улице Риволи – слишком шумно для Раймонды… Известия из Польши отчаянные. Встретил старика Виснера, дядю Фреда, у госпожи де П.; я и не знал, что они знакомы, надо рассказать об этом Дени д’Эгрфейль. Еще там был Ипполит Дюко^[150]. Из него слова не вытянешь, а ведь наверняка знает все. У премьера от него нет тайн. Но это же рыба, а не человек… Виснер все время разговаривал с хозяйкой дома. Терпеть не могу этого секретничанья. Пропащий вечер…

В четверг, четырнадцатого, комбинация готова. Министр юстиции Маршандо^[151], который одновременно является мэром Реймса, официально заявил, что на время войны намерен всецело посвятить себя заботам о своем городе. Министром юстиции будет Бонне. Шампетье де Риб назначен министром иностранных дел… В остальном никаких существенных изменений. Разочарование ждет не только социалистов. Политические деятели всех партий питали честолюбивые замыслы, наносили деловые визиты, преисполнялись надеждой, выслушивали полуобещания. Одни рассчитывали на Петэна, чтобы снова выплыть на поверхность, другие делали ставку на Рейно или на Даладье. Фланден и Фроссар^[152], те проходу не дают премьеру, добиваясь объявления коммунистов вне закона. Пусть потерпят, пока пройдет мобилизация, всему свое время! Что это за непрерывные претензии? Только что реорганизовались, прикажете реорганизовываться снова? Нет уж, придется подождать. Социалисты дуются. Правда, они тоже поддают жару. Но не хотят открыто пачкать руки… ну что ж, пусть пеняют на себя! Если Блюм не хочет, чтобы его постигла участь Керенского, пусть принимает меры! Пусть поэнергичнее действует на заводах, среди рабочих. Против социалистов надо поднять травлю, напустить на них хотя бы «Гренгуар». Чем чаще будут их валить в одну кучу с подголосками Москвы, тем усерднее придется им отмежевываться. Настал решительный момент. Не только для Блюма, – и для Жуо, Белэна и компании тоже.

Все это майор Бенедетти излагает Доминику Мало. Когда Доминик, потрясенный новостями, еще отказываясь в них верить, рано утром бросился в совет министров, Даладье даже не принял его. И поручил Бенедетти переговорить с ним, воззвать к его патриотическим чувствам… Что он может возразить, когда Маршандо подает пример? Неужто он станет добиваться министерского портфеля, в то время как Маршандо, движимый столь благородными побуждениями, делает такой красивый жест, отказываясь от своего поста! Разумеется, ему нечего возразить. Да и для себя лично он вовсе не так уж жаждал портфеля – больше для Раймонды… Но ему страшно вдуматься, почему так вышло. Несчастная Франция! Значит, правда, что мы стали вассалами Сити? Боже правый, куда же мы катимся, если министров делают в Лондоне? Даладье не подозревает, что об этом открыто говорят… Сидит, запершись в своем кабинете. Откуда ему знать о том, что творится вокруг? Вот, например, эта история с немцами, которых затолкали всex подряд на стадион Коломб… Премьер, безусловно, понятия об этом не имеет! Бенедетти с радостью констатирует, что разговор отклоняется в сторону, и проявляет живейший интерес к делу Мессермана, вникает во все подробности. Он даже выражает готовность немедленно переговорить об этом с Даладье. Иначе Мало не отвяжется. Одержимый какой-то. Налезает на него, дышит прямо в лицо, пот с него льет градом. – Погодите минутку. Постараюсь поймать премьера между двумя докладами. – Премьер поморщился, узнав, что Мало никак не выкурить из соседней комнаты. А? Что вы говорите? Он хочет, чтобы какого-то немецкого журналиста отпустили из Коломб? У него, верно, не все дома! Он настаивает? Впрочем, что ж… Вы говорите, немца можно использовать на радио… хорошо, пристройте его на радио. Надо же что-нибудь сделать для бедняги Доминика – я, кажется, огорчил его… Кстати, из него можно извлечь пользу – посоветуйте этому тюфяку шепнуть по секрету Висконти, что для итальянской авантюры, по мнению военных кругов, сейчас уже слишком поздно. Мало будет казаться, что для него не все пропало, кстати, он обожает поручения. А друзей его преосвященства Гарилья^[153] надо успокоить. Но прежде всего поскорее уберите его отсюда.

Майор Бенедетти вернулся от премьера, не зная, как приступить к делу. Служитель насмешливо косился на Мало. Немыслимо втолковывать все это Доминику здесь, в канцелярии, где полно народу… Хотя у Бенедетти трудно заподозрить какие-либо человеческие чувства, настолько он похож на вешалку в мундире, но тут ему стало жаль Мало. Депутат сидел такой растерянный, весь потный, раскисший. Идемте, выпьем по рюмочке в «Почетном легионе» – это маленькое чистенькое кафе в тени – там прохладно.

Он объясняет депутату положение дел. Вот, можно сказать, день обманов! – Но премьер рассуждает так: если им швырнуть кость, они набросятся на добычу и забудут обо всем остальном…

– Ну, хорошо, в отношении социалистов я понимаю… Но меня, подумайте, майор, меня, старинного друга, водить за нос… Я ведь ничего не просил… Зачем же было водить меня за нос?

– Не расстраивайтесь, господин Мало. Что вы будете пить?

– Все равно… И опять-таки, я не столько за себя… но маршал, подумайте!

– Значит, вы так потрясены потому, что маршал уехал ни с чем? Что ж – сам виноват… Я его знаю не со вчерашнего дня… Ведь он же был министром в тридцать шестом году^[154]. И что из этого получилось? Главным советчиком при нем состоял генерал Лор… Он всех принимал – был очень вежлив… а потом… сколько зря было упущено времени и возможностей… На смену Петэну пришел генерал Морен, потом заводы были заняты забастовщиками. Вот вам…

– Это дело прошлое!..

– Ничего не изменилось. Священное единение никогда не было по нутру маршалу. Он разделяет точку зрения многих военных, на их взгляд – чем хуже, тем лучше. Дело было только за ним. Надо правду сказать, ваш друг Даладье всячески щадил его… если бы не он… то, принимая во внимание шашни с кагулярами…

– Это гнусная клевета…

– Согласен, клевета… но гнусная ли – это еще вопрос!

– Маршал себя бережет.

– Ради чего? Скажете – ради Франции. А что такое в наше время Франция? Вы знаете, как думает премьер: Франция – это мы!..

Мало недоумевающе смотрел на Бенедетти. Нет, череп вовсе не ухмыляется. Просто у него слишком короткая верхняя губа. И все-таки в его речах есть подозрительный душок. Хотя Даладье фактически предал его, Доминик не в силах безоговорочно осудить премьера… А в разговорах майора есть что-то такое… Спрошу при встрече генерала Декана – похоже на то, что этот Бенедетти служит и нашим и вашим, у него нет-нет, а проскальзывают странные намеки… Если завтра произойдет национальная катастрофа, сможет ли, скажем, Даладье положиться на такого человека? И, насколько он понял, на таких генералов, как Жорж и Жиро^[155], в совете министров тоже не очень полагаются… Эх! если бы все были похожи на Декана! При нем премьер может спать спокойно. А майор как раз говорил:

– У нас теперь военный кабинет, это главное…

Главное? Мало растерянно смотрит на своего собеседника. Это он нарочно, что ли? Соль на рану… Так говорить можно, только желая довести человека до отчаяния!

– Война-то все-таки идет, верно? – продолжает Бенедетти. – В Польше. У нас, слава богу, нет. Вы говорите, наступление шестого сентября? Это была только демонстрация. Для поляков. А вот в Польше… Полякам крышка. Зря мы ухлопали столько денег, обучая их военному делу! Полный крах. Да, конечно, они сражались геройски. Геройски. Но героизмом, милейший Мало, политики не заменишь. Нам это не грозит. Мы не ждем ни героизма, ни чудес. Ни кавалера д’Ассас, ни святой Женевьевы. Имейте в виду – это вышло из моды.

В тот вечер Доминик совсем по-иному воспринимал затемнение.

На следующее же утро был обнародован декрет, дававший правительству право лишать французского гражданства кого ему вздумается. А по радио выступил Поль Валери. Замечательно говорил и так понятно, не то что Жироду. Это сообщила Доминику Мало мадам Клезингер, когда он вернулся домой с прелестным томиком Сенанкура^[156], принадлежавшим госпоже де Жирарден… Мадам Клезингер не переваривала выспренный стиль верховного комиссара по делам информации. И почему было не посадить туда Валери? Он был бы там бесподобен. Таково, по крайней мере, мнение мадам Клезингер. Зато никто лучше мадам Клезингер не делает укола… – раз! – и готово, говорит Раймонда.

Она смотрит на мужа, и ей вдруг бросается в глаза, как он постарел, сгорбился, какой у него несчастный вид. – Что с тобой, Мино, мальчик мой, Домино? – шепчет она. – Тебя обидели, бедненький ты мой Миношон? – Он и слышит и не слышит ее. Мадам Клезингер, уже в шляпе, смущенно топчется по комнате и делает вид, будто что-то прибирает. Раймонда украдкой машет ей рукой, чтобы она уходила. Супруги слушают, как хлопает дверь, как затихают шаги на лестнице. Потом Раймонда нежно спрашивает опять: – Что с тобой, мой Миношэ?

Он стоит посреди комнаты, и глаза у него полны слез; он расчувствовался от ласковых словечек Раймонды, которых не слышал от нее давно-давно и которые она щедро расточает теперь в полутемной комнате с задернутыми суровыми занавесками в коричневых разводах. И вдруг, окончательно перестав владеть собой, он, эта грузная туша, шатается, падает на колени возле кровати и плачет, уткнувшись лицом в одеяло. – Поплачь, – говорит Раймонда, – поплачь, Миношэ, миленький ты мой…

IV

Лейтенант Барбентан выстраивал своих людей, которых водили на переосвидетельствование. Народ жалкий, надо прямо сказать, набор в целом не очень молодой, и никто еще не обмундирован… самая пестрая вольная одежда… один из них, человек лет сорока, невысокий, в очках, лицо испитое, коротконогий, шепнул ему: – Господин лейтенант! – Лейтенант остановился и посмотрел на него. Лейтенант Барбентан такой же лейтенант, как и все прочие. Он обмундировался наспех в последние дни пребывания в Париже. Вроде того, как срочно заказывают траур. Старый синий китель был тронут молью. Пришлось сшить новый. А поясной ремень, портупея и прочее – одна рвань! Нечего сказать – придумал! Тот, в очках, поднял на него застенчивый взгляд. – Господин лейтенант… что бы ни случилось… никогда я не забуду вашей статьи в «Юманите»… на следующий день… – Так. Незачем допытываться. Незачем отвечать. Это могло значить одно. А могло значить и обратное. Возможно, он хотел проверить, что ответит лейтенант. Лейтенант Барбентан скомандовал: – Направо! Ряды вздвой!

У лейтенанта Барбентана на кителе защитного цвета орден за ту войну, звездочка и пальмовая ветвь на ленточке. Арман не носит ни нашивок за ранения, ни медали межсоюзного командования, на которую имеет право… Ну, а эта желтая выцветшая ленточка, что такое? – Это, доктор, военная медаль: под Верденом я был сержантом… – Врач не в духе: батарея уходит. Ему совсем не охота киснуть на линии Мажино. Отсюда еще можно было бы смотаться в Париж разок-другой… А что означают перемены в кабинете?

Он смотрит на Армана своими испанскими глазами. Война начинается неважно. Что ответит Барбентан из «Юманите» на то, что война начинается неважно? Барбентан отвечает: – Видели у нас в столовой мужчину с глазами навыкате… рослый такой, да… Так это господин Ватрен, светило парижской адвокатуры, по крайней мере, так его аттестует «Энтрансижан»^[157]. У него связи в министерстве, он, вероятно, вам все растолкует.

На Ватрене синий мундир, серые вельветовые штаны в рубчик. Здесь есть, кроме него, еще один офицер авиации. Бывшие летчики сразу узнают друг друга по синим мундирам, с которыми они не расстались, хотя это и не по уставу. Только Ватрен не носит таких воротников, как у летчиков; он в закрытом френче, с крахмальным воротничком, который белой полоской выделяется на его красной бычьей шее. Ватрен сразу же узнал Барбентана и с интересом присматривается к нему, но старается устроить так, чтобы разговаривать с ним только при свидетелях: при лейтенантике Сиври или при одном из капитанов – тот, что страдает одышкой, черноусый, с гнилыми зубами, до войны держал гостиницу… верно из «Боевых крестов»… он то и дело повторяет: когда смотришь на вещи с нашей социальной точки зрения… Его фамилия не то Мэтр, не то Местр…

Да, в «Энтрансижане» писали, что господин Ватрен, светило французской адвокатуры, покинул свою контору и доблестно пошел добровольцем. А теперь он здесь, в Куломье, вот вам и вся доблесть! В столовой над ним подтрунивают. Ватрен это, конечно, замечает. Его друзья в «Энтрансижане» немножко перестарались. Врач из «Аксьон франсез» уверяет, будто лейтенант Ватрен масон. И несмотря на министерские связи знаменитого адвоката, доктор питает больше доверия к тому, что мог бы сказать о войне Барбентан, если бы только Барбентан не отмалчивался и не переводил разговор на погоду. – Понимаете, дорогой мой, только мы с вами люди принципиальные. От ваших принципов меня, конечно, воротит, но все же это принципы. Да уж так ли далеко от вас до графа Парижского^[158]? Я, как приверженец Морраса… В лице его королевского высочества я вижу наследника монархии, но это не значит, что мои убеждения… Я вам больше скажу… Как вы думаете, в случае реставрации, с кем король станет управлять Францией? Не с теми, кто возвратит ему корону, не с нами: мы будем в оппозиции. Он подберет себе министров из христианских социалистов типа Марка Санье и из второразрядных радикалов типа Монзи, Мало или Кея… хотя бы Бержери… может быть, даже из социалистов вроде Поля Фора… как знать? Может, и вас… А пока что вы тоже думаете, что катастрофа неизбежна? Все мои друзья уверяют, что мы быстро катимся к катастрофе. По-моему, мы начали неважно, очень неважно…

Странно быть оптимистом в настоящих условиях. Но по сравнению с военврачом Арман оптимист. Катастрофа? Как вам сказать… Разница между ним и доктором та, что доктор не верит в существование французского народа. Когда он говорит о «стране как таковой», то подразумевает страну с ее традициями, то есть с теми традициями, которые ему по душе, с великими покойниками и могилами, – а покойники, что захочешь, то и будут говорить, они ведь под землей, – но без живых, без народа, который создает традиции. Оптимизм Армана зиждется как раз на самом существовании французского народа. Он сказал это Ксавье де Сиври в присутствии Ватрена.

Адвокат покачал головой.

– Это правда, вы неисправимые оптимисты, все вы такие…

После этих слов разговор оборвался.

Полк понемногу формируется. Приехали три майора – Наплуз, Брест и Мюллер. Затем прибыл полковник Авуан. Он произнес перед офицерами небольшую речь на тему: господь бог и Даладье, – которую все сочли никчемной. Арману, говорят, повезло, он в первом батальоне, которым командует Наплуз, наименьший прохвост из всех троих. Сиври dixit^[159]. Однако это не помешало майору Наплузу отчитать Сиври, да еще как! За что? Этого Сиври не рассказал, но все слышали грозные раскаты голоса майора, и вышел от него бедный Ксавье красный как рак… С этого дня он вдруг останавливается на полуслове и думает, прежде чем говорить дальше. По правде сказать, думает плохо… Но во всяком случае он избегает Барбентана, когда Барбентан один. Не играет с ним больше в шахматы, выдумывает разные предлоги. Впрочем, это не важно! Вот Ватрен, тот с самого начала знал, что надо быть осторожным, знал ведь?

Тем не менее Ватрен интересуется Арманом, это совершенно очевидно. А на Армана он не наводит такой тоски, как почти все его новые сослуживцы. Они оба мыслят политически, они смотрят на все здесь несколько иначе, чем остальные, и отлично это знают. Привычка ко всему подходить с точки зрения политики. Не так, как доктор, за того думает «Аксьон франсез»… Может быть, Барбентан и Ватрен очень далеки друг от друга, но они всегда найдут почву для разговора, хотя и поспорят. Ни Ватрен, ни Сиври не пойдут гулять вдвоем с Арманом: не такие они дураки! А вот втроем – пожалуйста. И заметьте, они не уславливались, но такой уж установился порядок. Сиври предлагает Арману: вы не заняты? Пройдемся вместе с Ватреном? Или даже Барбентан обращается к адвокату: ну, как, зайдем за нашим юным кретином? Говорится это беззлобно. Они идут пошататься по берегу Гран-Морена или по дороге к Мо, где стоит рота марокканцев. Сиври путается у них под ногами. Ватрен не без угрызений совести поддается обаянию коммуниста, ну, а Барбентан… Барбентан слышал об адвокате, только от кого? Кажется, от Орфила – правда, сейчас это рекомендация плохая, – а, кроме того, он как будто был кем-то в Лиге наций…

Все их разговоры вертятся главным образом вокруг одной темы: хаос, невероятный хаос во всей стране, который чувствуется и здесь, в Куломье, словно это дно калейдоскопа, куда набросали цветные стеклышки. Все свидетельствует о беспорядке – и люди, и вся обстановка…

– Вы в мирное время не бывали в этой дыре? – спрашивает Ватрен.

– Бывал! – тявкает Сиври, которого никто не спрашивал, и Ватрен, не обращая внимания, продолжает:

– Здешний мэр, депутат Пьер Мортье… славный малый, умный, социалист…

Он косится на Барбентана, чтобы посмотреть, можно ли при этом фанатике хвалить социалиста. И что же, тот даже глазом не моргнул. Ватрен подчеркивает: – Очень культурный…

Некоторое время они идут молча. Кто же рассказывал Арману про Пьера Мортье? Как будто Жан-Ришар Блок. Так и есть, Жан-Ришар Блок. Что же такое он говорил? Словом, по мнению адвоката, беспорядок бросается еще больше в глаза тому, кто бывал здесь раньше… то есть до войны.

– Машина завертелась, – говорит Сиври, который на каждом шагу наклоняется, чтоб сорвать цветок или травинку. Они сошли с проезжей дороги и идут по тропочке; уже попадаются желтые листья, и небо низкое и пасмурное. – Машина завертелась, она приспособлена к мирному времени, кто знает, как она будет работать во время войны?

Ну, чего лезет этот белобрысый птенец! Он исполняет обязанности античного хора. Даже здесь, в деревне, на прогулке, он чистит ногти прутиком. Ватрена он ужасно раздражает. Вот и сейчас, вытащил перочинный нож – нож с набором в двадцать одно лезвие, точно кто-то специально ломал себе голову, какой еще инструмент туда присобачить, – и начал старательно строгать ивовую веточку, сломанную мимоходом… Ватрен даже заскрежетал зубами: в его комбайне, конечно, и пилка для ногтей найдется, так нет же, вот увидите, он уже строгает эту несчастную палочку… Ну вот, так я и знал. Чорт, что я хотел сказать? Затем мысль Ватрена цепляется за сказанное вертлявым лейтенантиком.

– Да, машина! Машина сложная, молодой человек, и надо быть господом богом, чтобы предусмотреть все неполадки. А предусмотреть их можно. Но кому под силу охватить все в целом? Допустим, что Кампинки понимает значение для морского ведомства закона об организации нации в военное время, что Даладье, который семь лет варится в этом котле, включая двухгодичный перерыв после Шестого февраля, представляет себе план мобилизации, что Mонзи может предусмотреть неизбежное расстройство железнодорожного движения, что Сарро^[160] знает, где надо сосредоточить полицию для подавления возможных вспышек, что Жан Зей^[161]… ну, правду сказать, Жан Зей в счет не идет, он так, на ролях сержанта, его обязанность заделывать трещины на ветхом здании народного образования… допустим…

Теперь его не остановишь; он снял пилотку и заткнул за pемень, он поводит плечом, словно отбрасывая назад тогу; редкие волосы, светлые с проседью, толстый загривок, одышка… настоящий бык на выгоне.

– Составить правительство можно; подумаешь, пустыня Гоби! Но вы понимаете, Барбентан, понимаете… Вот сравниваешь отдельные части, примеряешь, стараешься представить себе работу этого огромного механизма, – а кто видит все в целом? Кто? Никто, даю вам голову на отсечение, ни Кампинки, вкупе с Даладье и Сарро… пусть даже кабинет реорганизован (Ступайте вон, Маршандо! Пожалуйте, Бонне! О Шампетье де Рибе вы мне позволите не говорить, правда?). Может быть, и получилось собрание специалистов, но правительство – ни в коем случае!

Все молчат. Барбентан вежливо улыбается. Когда при нем кричат: бей его, – он не имеет обыкновения прибавлять: бей насмерть! Белобрысый птенец, который зачитывается Кериллисом, вставляет свое меткое словцо: – Говорят, Даладье потому понизил Бонне, что он его не переваривает…

– Однако, – ворчит Ватрен, – он нам его все же навязал! А что, по-вашему, Рейно он оставил потому, что он его любит? А Манделя, а Монзи?

– Могу вам сообщить, – вмешивается Сиври с важным видом, – мои родственники очень хороши с Домиником Мало, – знаете, депутат? Он состоит при Даладье… Раз даже мне от него здорово досталось, ух-ты! Он поцапался с Кериллисом и теперь имени его слышать не может… Так вот, Мало говорит, будто он, Даладье, сказал в частном разговоре, что Бонне, как только кончится заседание совета, тут же бежит к телефону и сообщает в Берлин самые секретные сведения! И заметьте, Мало скорее сторонник Бонне, и все же он не может удержаться, чтобы не рассказывать таких вещей; он, правда, относит это за счет того, что настроение у Даладье последнее время совсем испортилось. Еще бы, ответственность-то какая!..

– Во всяком случае, когда Париж посетили их величества, король и королева Великобритании, – говорит Арман, особенно напирая на слова их величества, – полиция милейшего господина Сарро распространяла слух, будто госпожа Бонне сфотографировала внутреннее расположение аппартаментов Кэ д’Орсэ, недоступных репортерам, и получила за это мзду от немецкого агентства…

– И очень возможно, что это правда. Нет ли у вас папиросы? – спросил Ватрен. Они выполнили ритуал великой мужской солидарности. – Я, как и вы, не курю «Капораль»… А вот Мандель^[162]… он, так сказать, заложник в этом правительстве, от всех мероприятий которого он фактически отмежевался…