Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 92 (всего у книги 117 страниц)
* * *
– Нам до сих пор очень везло… Ни город, ни предместья еще ни разу не бомбили… – сказал Жак Дебре.
Армандина поправила его: – Нет, все-таки накануне 10 мая сбросили бомбу, и совсем близко, – на Ломме…
– Да, правда, но мы тогда были в Дюнкерке, а с того дня ни одного налета…
– Может быть, – сказал капитан де Сен-Гарен, – немцы рассчитывают обосноваться здесь, как в прошлую войну, и сами будут эксплуатировать заводы.
– Не говорите, пожалуйста, таких ужасов! – воскликнула Армандина и встала, чтобы отворить высокие окна, выходившие в сад; потом сделала знак лакею: кофе подать на веранду. Какое голубое небо, какая жара – будто уже не весна, а лето!
Но деревья все же имеют довольно жалкий вид – почва тут совсем не благоприятствует разведению садов, а весенние дожди смывают специально привезенный чернозем, обнажая на проплешинах ноздреватый туф и шлак. Дом, весь из тесаного камня, построен перед самой войной четырнадцатого года в излюбленном тогда стиле Людовика XVI и резко выделяется среди совершенно одинаковых кирпичных коробок, в которых живут простые смертные. По фасаду идут пилястры, проемы застекленных дверей вверху закруглены.
Охотничий пес господина Дебре, рыжий сеттер с белыми подпалинами, юлил около стола, выпрашивая обычную подачку – кусочек сахару.
– Еще один англичанин! – сказал Сен-Гарен. – А кстати, прилично ведут себя эти господа в доме Лертилуа?
– Более или менее, – ответила Армандина, и капитан, вежливо повернувшись к ней, вопрошающе вскинул глаза.
– Я, знаете ли, время от времени наезжаю в Туркуэн, раз Жоржетта сейчас не живет там. Джентльмены джентльменами, а все-таки не мешает приглядывать за ними, и не лишнее, чтоб они об этом знали. Для нас, а для Орельена тем более, Жоржетта всегда несколько усложняла положение тем, что не хотела продать отцовский дом в Туркуэне, а ведь у нас там теперь нет фабрики – все сосредоточено в Буа-Блан. Конечно, брату не так уж было трудно ежедневно ездить сюда – у него своя машина, но к чему это? И ведь, главное, Жоржетта уже несколько лет почти все время живет с детьми на юге! Вы же знаете, какой характер у Жоржетты. Такие тихони удивительно упрямы…
Впрочем, сейчас дело было не в этом. Англичане реквизировали особняк супругов Лертилуа, стоявший на широком бульваре, вдоль которого проходит трамвайная линия Туркуэн–Лилль, и устроили там офицерский клуб. И как раз в это утро…
– Я воспользовалась своей поездкой в Туркуэн и навестила аббата Бродара, бывшего нашего священника, – теперь у него приход у самой границы. Приезжаю – вижу, в доме у него все вверх дном, и во всем квартале тоже. Представьте себе, из Бельгии вдруг вернулись англичане – те, которые стояли у нас до 10 мая, те самые, которых все в городе знают, и они рассказывают жуткие вещи! В Бельгии идут кровавые бои, настоящая резня! Англичане отступают и собираются занять маленькие бетонированные укрепления. Вы видели эти укрепления? Ну, те, что устроены около Туркуэна… да, да. Одно, например, находится возле фермы Рискон-Ту. Вообразите, как переполошились жители! Они решили, что завтра сражение будет идти у них под окнами, и уже начинается бегство из города.
– Это безрассудно! – сказал Жак Дебре. – Впрочем, сейчас все сплошь безрассудно. Подумайте, когда у нас появились первые беженцы из Бельгии, несчастные люди в грузовичках, с узлами, с чемоданами, местные жители совсем помешались на шпионах и решили, что всякий, кто везет с собой красное одеяло, подослан пятой колонной, – красное одеяло их условный знак. Попробуй разубеди! Приходилось силой отбивать этих бедняг, иначе толпа их растерзала бы… А надо вам сказать, за последние два-три дня число беженцев все возрастает…
– Просто ужас! – сказала Армандина. – Так жаль священников!
– Каких священников, мадам?
– Вы же знаете, капитан, у нас сплошь антиклерикалы и готовы верить любым россказням о священниках. Уж не знаю, кому это взбрело в голову, но вдруг пошли разговоры, что сутана – наилучшая маскировка для парашютистов… В толпах беженцев стали отыскивать священников, и почтенных духовных особ задерживали, арестовывали, обращались с ними безобразно… Уверяю вас, на границе сейчас настоящая паника. Да и сами английские офицеры, – те, которые устроили клуб в доме Жоржетты, – ничего утешительного мне не сказали. И я вот подумываю: может быть, и нам тоже надо бы…
– Побольше хладнокровия! – сказал Жак Дебре и тут же спросил: – А вы как думаете, капитан, Лилль под угрозой?
Сен-Гарен – посторонний человек в Лилле и поэтому с философским спокойствием может рассуждать о возможности вторжения немцев в эти края. Он перечисляет признаки, говорящие за и против. Например, постепенная эвакуация Лоосской центральной тюрьмы… Вполне естественно было перейти от такой темы к разговору о разрушительном воздействии коммунистов во всем районе. Жак Дебре в этом вопросе занял срединную позицию.
– Надо понять, капитан, надо понять! Я, конечно, привык к здешним краям и, кажется, нигде в другом месте не мог бы и жить. Хотя климат тут отвратительный, природа такая, что и говорить не стоит. А главное, здешний народ… Народ тут очень трудный. Но вот как-то все это привязывает… И вы только представьте себе, что за жизнь у наших рабочих! Правда, должен сказать, мы делаем все, что в наших силах, чтобы облегчить им условия жизни. Но много ли мы можем сделать? В том-то и беда! А требовать от них стоического терпения… Где уж там, – это слишком высокая философия. Много ли найдется таких мудрецов? Простонародье живет без хитростей, по законам естества, детей рожает много. Женщины у них преждевременно стареют. А тогда мужья, даже хорошие рабочие, начинают пить. Что поделаешь!.. Словом, жизнь тяжелая, и всяким демагогам легко у нас мутить людей, используя для этого разные непорядки, и горести, и смерти, и малейшие несчастные случаи на работе.
– Ах, какие люди! – вздыхает госпожа Дебре. – У них нет ни веры, ни идеалов!
– У коммунистов есть идеалы, – заметил капитан. – Не наши идеалы, но, несомненно, есть.
Армандина Дебре в ужасе уставилась на него: – Господин капитан! Что вы, что вы! Да вы просто не знаете, какие это люди!
– Вернее сказать, знаете только по книгам, – деликатно внес поправку господин Дебре. – Я не хочу сказать, что в коммунистическом учении нет ничего хорошего: в нем попадаются прекрасные мысли, и, как это ни покажется странным, у коммунистов благие намерения. Вероятно, это и привлекает некоторых интеллигентов. Так сказать, приманка с зеркалом для жаворонков. Но у нас тут, дорогой мой, вся эта мишура теорий ни к чему: жизнь у нас грубая, даже страшная, и все идет в открытую как с нашей, так и с их стороны… Да, конечно, в религии рабочие могли бы найти большую поддержку. Вот уж когда следует пожалеть о том, что авторитет церкви подорван. Началось это давно, когда у нас и коммунистов еще не было. Сами подготовили почву… Теперь вот пытаемся, как умеем, исправить зло. Но вы почитайте, что пишут в их газетах и даже в романах, – о нашем крае немало написано книг! Право, можно подумать, что у нас все хозяева – сущие людоеды. Да, да… Спросите любого парижанина, даже не коммуниста, даже не рабочего, и вы увидите… Вбили себе в голову такие мысли… А между тем, положа руку на сердце, скажу: дай бог, чтобы при всех тех трудностях, которые переживает промышленность, и при всех тех обязанностях, которые лежат на нас, – дай, говорю, бог, чтобы все французские предприниматели тратили на своих рабочих столько денег, сколько тратим мы! На угольных шахтах устроены душевые! У меня на фабрике превосходная система вентиляции! Почти у каждого рабочего есть собственный домик (конечно, не бог весть какой, но все-таки домик), – и, позвольте спросить, кому он этим обязан? А поглядите, какие мы повсюду понастроили для них церкви! Никто и понятия не имеет, во что нам обходится духовенство! Священники, знаете ли, вводят нас в большие расходы, и с полным основанием можно было бы стать антиклерикалом: они берут на себя роль этаких заступников, защитников населения… Уж не знаю, до чего бы мы дошли, если бы их слушали. Конечно, они проповедуют народу смирение в сей земной юдоли, но, с другой стороны…. для успеха их апостольской миссии им требуются время от времени какие-нибудь реальные дела, а расходы на благотворительность извольте нести предприниматели!
– Но, друг мой, ты же знаешь, что священникам тоже нелегко делать свое дело. Например, аббату Бродару… И потом, ты не можешь отрицать, что в общем и целом духовенство оказывает нам большие услуги.
– В общем и целом оказывает, конечно! Но с помощью одних только священников мы не избавимся от коммунистов.
– В этом отношении мы пришли вам на выручку, – сказал капитан. – С начала войны дело сразу пошло лучше, верно?
– Не отрицаю, – ответил Жак Дебре. – Но посадить под замок нескольких большевиков еще не значит вырвать зло с корнем. И, кроме того, следует избавить нас от социалистов…
– Что? – в изумлении воскликнул капитан. – Да ведь как раз социалисты… Они ведь на ножах с коммунистами…
– Да, согласен… Но вспомните, – в тридцать шестом году они договорились с коммунистами, и потом… хотите знать мое мнение? Я считаю, что они еще хуже. Лицемеры! Погодите, погодите, – я уж заранее знаю, что вы скажете: в партии социалистов есть очень умные, дальновидные люди, которые встали во главе движения, а без них вода потекла бы на мельницу Москвы. Это несомненно. Но я же говорю не о лидерах. Тут, видите ли, наоборот: командиры хороши, но их армия!.. Впрочем, программа у них… Все это слова, одни только слова!
Тут вдруг из внутренних комнат вырвался некий рычащий вихрь, и, прежде чем собеседники успели сообразить, что случилось, в физиономию капитана ударилось что-то вроде невесомого орудийного снаряда. Это невесомое расплющилось, обдало его какой-то жидкостью, и капитан де Сен-Гарен, проведя рукой по лицу, увидел, что она вся вымазана чернилами. А около него в диком веселье прыгало растрепанное ликующее существо и кричало деревянным голосом: – Бум! Боши! Бум! Боши!
Очаровательный проказник был младшим сыном супругов Дебре, носил имя Жак, как и отец, но в доме все звали его Крошка, как в детстве, хотя ему уже шел двадцатый год. Менингит, перенесенный в младенчестве, сделал его слабоумным уродцем с широкими недоразвитыми из-за частичного паралича пальцев кистями рук, похожими на клешни, к тому же у бедного идиота из уголков губ постоянно текла слюна.
Отец и лакей схватили его и потащили в дом, а мать, страшно смущенная, принялась многословно извиняться перед гостем: – Ах, этот ребенок, этот несчастный ребенок! Это крест мой! Ах, какой ужас! Что он наделал! Испорчен прекрасный мундир! Сейчас же надо замыть его горячей водой! Титина! Где же эта Титина? Я ведь не велела ей выпускать Крошку!
Но, может быть, беда еще не так велика? Лакей принес таз с горячей водой. Надо положить туда соли! А не лучше ли подбавить щавелевой кислоты, как вы думаете? Тут явилась пожилая женщина в черном платье с косынкой, перекрещенной на груди, – няня Селестина, ходившая за Крошкой с детских лет. Задыхаясь от волнения, она бормотала: – Я только на минуточку отлучилась, сбегала к двоюродной сестре. Иду мимо школы, а мне сторож кричит: «Уходит народ-то!» Я думала, он для смеху говорит, а гляжу – во всем околотке переполох, кутерьма…
Учителя и служащие городского управления получили от мэра приказ эвакуироваться. Муниципальным советникам предписывалось собраться в Ренне. Весь район Буа-Блан был в волнении. На улицах слышался тревожный гул голосов. Что же теперь будет с заводами?
Капитана де Сен-Гарена чрезвычайно заинтересовало одно обстоятельство: Ренн… из Лоосской тюрьмы заключенных тоже эвакуируют в Ренн! Значит, тут имеется заранее разработанный план.
– Что бы ни случилось, – торжественно заявил господин Дебре, – я остаюсь! Я не могу бросить своих рабочих! И потом, подумайте, сколько у меня полотна в аппретурном[626] цехе! Если мы уедем, только я его и видел!
Но когда гость распрощался с хозяевами, Армандина сказала мужу: – Ты бы лучше пошел разузнал… Подумай, как же с Крошкой-то быть!.. Представь: мы останемся, будем тут жить при немцах, а Крошка возьмет да и бросит в физиономию какому-нибудь немецкому офицеру бумажный шар с чернилами, как сегодня: «Бум! Боши!» Да они тут же, на месте, расстреляют бедненького нашего мальчика!
Жак Дебре тотчас схватился за шляпу. Из своего виснера он видел, что на улицах люди собираются кучками, громко говорят. Расспрашивать не стоило – лучше обратиться непосредственно к господу богу, чем к святым угодникам. Однако в мэрии города Лилля была такая растерянность, такая суматоха, что совершенно невозможно оказалось получить сведения. С самого первого дня появления в городе беженцев Дебре находил, что все муниципальные чинуши – паникеры. Но, войдя в кабинет мэра, он услышал, как мэр кричал в телефонную трубку (должно быть, разговаривал с префектурой): – Поступайте, как вам угодно, а я уезжаю. Слышите? Уезжаю! – Все стало понятно, разъяснений не требовалось. Один из служащих, узнав владельца текстильной фабрики, сказал ему вполголоса: – Немцы уже в Брюсселе!
Около четырех часов дня семейство Дебре отбыло на юг, под более благосклонные небеса. А как будет с заводом? Ну что ж, в понедельник рабочим посоветуют тоже бежать куда-нибудь.
* * *
В батальоне легкой моторизованной дивизии, стоявшем в Камбрэ, наотрез отказались принять маленькую группу зуавов, которые рвались в бой и упорно пробивались к фронту. Их послали ко всем чертям. Тем более, что они прибыли в довольно плохом состоянии, не могли выступить тотчас же и просили разрешения задержаться в городе на сутки, чтобы отоспаться. Ишь ты, шутники нашлись! Да мы вовсе и не обязаны подбирать всяких отставших солдат! Если желаете отдохнуть, сначала постарайтесь как-нибудь добраться до Валансьена. Все части дивизии, до сих пор разбросанные по разным пунктам, должны теперь перегруппироваться где-то между Солемом и Валансьеном.
Из неуверенных ответов лейтенанта-драгуна, с которым разговаривал Жан-Блэз, он понял, что положение Камбрэ считают ненадежным. Но до каких же пор их будут вот так гонять из города в город? Представилась, однако, оказия двинуться дальше: они наткнулись на обоз, который мог доставить их почти до самого Валансьена. Вот повезло! Зуавам позволили примоститься в грузовике, на мешках с продовольствием. Раздумывать было нечего.
А для Барбентана и его маленького отряда дело повернулось иначе. Очевидно, им неплохо спалось в подвале, где они расположились на ночлег, и проснулись они только в тот час, когда Жан-Блэз уже высадился с зуавами в Валансьене. Выбрались из подвала и, блуждая по улицам, наслушались мрачных вестей: говорили, например, что утром из Перонна пришлось эвакуировать раненых, а в полдень город уже заняли немцы. Привезли раненых также из Мормальского леса и отправили их дальше, на запад.
Солдаты Рабочего полка никого не интересовали. Им говорили: а ну вас, сами выпутывайтесь! Видаль заявил, что пренебрежение к ним объясняется тем, что они без оружия. Но в городе вон какой кавардак, неужели не найдем где-нибудь оружия? А уж тогда, извините, – бойцы, как надо быть!.. Отряд начал обследовать город, заглядывать во все опустевшие места расквартирования войск.
Тем временем по дороге из Камбрэ в Бапом ехала санитарная машина Рауля; рядом с водителем сидел Партюрье, а внутри кузова – Монсэ. Им сообщили, что недалеко от Камбрэ, к западу, имеются раненые среди гражданского населения. Дорога была забита толпой измученных, изнуренных, потерявших человеческий облик беженцев. То один, то другой, обессилев, падали замертво. Тяжелее всего было смотреть на калек. Должно быть, их выгнали на дорогу из какой-нибудь богадельни; слепой вез в колясочке зрячего паралитика; шли на костылях одноногие; две женщины несли на носилках больного, укутанного красным стеганым одеялом; он кричал, метался в бреду и сбрасывал с себя одеяло; женщины останавливались и опять укутывали его. Люди искали потерявшихся в дороге родных; дети, плача, перебегали от одной кучки беженцев к другой, спрашивали, не видали ли их маму. Неподалеку немецкие самолеты сбросили бомбы, целясь в небольшой мост; они промахнулись, зато наверстали на людях. Высокому бледному юноше оторвало ногу, она осталась в руках Жана де Монсэ, и раненый посмотрел на нее таким взглядом, словно увидел перерезанного заступом червяка, половинки которого извиваются, пытаясь срастись. Рядом какая-то женщина, поднявшись с земли, засмеялась от радости, что она жива и невредима, но, озираясь по сторонам, увидела в канаве обезглавленное туловище сестры, и тогда ее истерический смех перешел в дикий смех безумия… Пожалуй, с полчаса она хохотала, хохотала, ее пытались увести, но она вырывалась и все хохотала, стоя у канавы… А мимо шли люди, толкая перед собой тачки, ручные тележки, везли какой-то хлам: гипсовые статуэтки, граммофоны с большими раструбами, размалеванными розовой и зеленой краской, старые ботинки, всякое тряпье…
Немного подальше раненых подбирал Партюрье. Санитарную машину Рауль поставил в поле, около шоссе. Поток беженцев опять устремился вперед, равнодушный к лужам крови, к умирающим, к воплям и стонам. Прошла маленькая девочка, прижимая к себе куклу с выцветшим фарфоровым лицом, завернутую в голубую газовую[627] косынку; девочка поглядела мимоходом на Жана де Монсэ, который осторожно положил в траву ногу раненого… Страшнее всего был этот спокойный, равнодушный взгляд детских глаз, очевидно, уже привыкших к таким картинам. Едва Жан успел забинтовать обрубок ноги истекавшему кровью раненому, прибежал какой-то запыхавшийся молодой человек: – Скорее… там женщина… женщине очень плохо!
Действительно, в придорожной канаве лежала маленькая кудрявая блондинка в полосатом платье. Она громко кричала и хваталась руками за живот. – Да вы не видите, что ли, она рожает! – крикнула толстая женщина, помогавшая Жану оттащить больную в соседнее поле. Роженица беспрестанно поворачивала голову то вправо, то влево, вся обливалась потом, хрипло кричала и, ловя воздух, широко открывала рот, так что видны были все ее мелкие, как у ребенка, неровные зубки и дрожавший обложенный язык… В больнице Жан никогда не принимал, никогда не видел родов, он хотел побежать за Партюрье, но времени терять было нельзя – ребенок уже рождался… толстая женщина и Жан держали матери ноги…
Когда все кончилось, Жан сказал: – Я схожу за носилками. – Вокруг столпились люди. Мальчик родился, скажите пожалуйста! Да еще какой прекрасный мальчишка! Так всегда говорят.
Не успел Жан пройти по полю тридцати шагов, как опять начался налет. Сколько их было? Три или десять тысяч? Самолеты пикировали на дорогу, сбрасывали бомбы, набирали высоту, снова входили в пике, проносились бреющим полетом, расстреливая из пулемета толпу обезумевших людей, бежавших по канавам, по полю; расстреливали детей, упавших на землю, женщин, в испуге шарахавшихся от лошадей, которые неслись прямо на толпу. И дальше снова бомбы, снова пулеметные очереди, косящие живую плоть дороги.
Жан поднялся на ноги. К нему подбежал Партюрье, а затем Рауль с носилками. Живой? Ничего… Только сердце зашлось… – Ну хорошо, идем. Работы много. – Прежде всего надо взять ребенка, тут женщина родила. – Да что ты? – Ужасно было смотреть на трупы, устилавшие дорогу. А новорожденного не пришлось взять: там, где только что была мать, младенец и толстая женщина, помогавшая при родах, теперь было лишь кровавое месиво…
На дороге к Бапому лежали сотни мертвых тел, а в обратном направлении, к фронту, шли по шоссе английские солдаты. Передвижение началось ночью. В этом секторе англичане выходили на передовые позиции. Но когда Партюрье возвратился на перевязочный пункт, устроенный близ дороги, в кирпичном здании школы, там на носилках уже лежало человек десять раненых англичан. Некоторых из них только в то утро высадили в Кале, направили сюда, и что же такое произошло? Они ничего не могли понять.
Давэн де Сессак, весь бледный, сказал Партюрье: – Неизвестно, где они… но где-то недалеко. Подходят…
– С какой стороны? – спросил Партюрье.
– Кто ж его знает!
А между тем по дороге из Камбрэ в Бапом всё шли и шли беженцы. Какой-то мужчина подобрал с земли испачканную куклу, завернутую в голубую газовую косынку.
– Гляди-ка, кукла, – сказал он. – Отдам дочке. – Для этого отцу нехватало только одного – знать, где его дочка!
Около восьми часов вечера над заграждениями у восточной окраины Камбрэ засвистали пули: стреляли отступившие сюда мотоциклисты; по пятам за ними двигались вражеские танки, оставив позади захваченный Ле-Като.
Началась атака на Камбрэ с земли и с воздуха.
Барбентан и его люди решили не уходить. Неизвестно было, в какую сторону еще можно было податься… – Да и хватит уж удирать. Надоело! – сказал Кристобаль. В городе начались пожары. Пушки немецких танков стреляли наугад. На артиллерийской батарее согласились взять Видаля и Кристобаля в состав орудийной прислуги взамен двух раненых. Подносить снаряды – не больно хитрое дело… Наступала ночь. Неприятельские эскадрильи улетели. Со всех сторон, как факелы, пылали дома. Войска оставили заграждения у городской заставы и отошли к дороге на Дуэ. Говорили, что немцы уже ворвались в Камбрэ. Время от времени на окраине действительно раздавались выстрелы. Но неприятель еще не захватил город, откуда ушли его защитники и где остались только маленькие разношерстные отряды, команды инженерных войск, отдельные солдаты, подрывники-саперы; на улицах царила сумятица; у перекрестков лежали опрокинутые грузовики, брошенные ящики с боеприпасами… Из домов торопливо выходили люди с большими свертками подмышкой. Кто такие? Грабители или хозяева, спасающие свое добро? Ну их к дьяволу, некогда расправляться с мародерами. Иногда в город вдруг въезжали военные обозы, не зная, что здесь происходит, и тотчас же поворачивали обратно. Улицы затихли в густом мраке, с минуты на минуту ожидая вторжения захватчиков. Отдаленный грохот колес звучал во тьме зловеще. Сталкиваясь на углу, люди пугались друг друга.
Дивизионный санотряд снялся с места. Колонна его машин двинулась по равнине, перерезанной каналами, по запутанной сети развороченных дорог, забитых военными обозами, которые ползли во все стороны навстречу друг другу. Подолгу стояли на каком-нибудь перекрестке, облитом беспощадно ярким светом луны, готовы были верить любому слуху, не знали, где неприятель, и знали только одно – надо двигаться, куда-то двигаться. Теперь вот повернули к северо-востоку, – что ж это такое? Жан де Монсэ ощупывал в кармане письмо Сесиль. Ему все вспоминались ее слова о детях… О том, что они походили бы на него, Жана. А ведь он только что – не из лекций, не из книг – узнал, как рождается ребенок, видел лицо матери и теперь с чувством какого-то отчаяния и благоговения думал о Сесиль и о себе, о том, что и она родит ему ребенка…
Ну, что там еще такое? Опять остановились. Рядом смутно виднелись черная вода, мост, шлюзы… Где ж это мы? Рауль сказал: – Подъезжаем к Дуэ…
А в Камбрэ творилось что-то непонятное. Около полуночи в северной части города застрочили пулеметы. Город еще не был захвачен, но отдельные подразделения уже выбирались из него через восточную и западную окраины. Впрочем, неизвестно было, удалось ли им уйти. Местные жители говорили, что в северном предместье немцы забрали пленных, велели им бросить оружие и увели с собой; дали несколько залпов в окна и двери дома и исчезли.
Кристобаль, одержимый желанием раздобыть оружие, предложил отправиться за ним в северное предместье; во всяком случае, если там никого нет, можно будет выйти оттуда на дорогу к Дуэ. – Подожди малость, – сказал Видаль, – надо спросить лейтенанта, как он думает. – Барбен-тан невольно улыбнулся в темноте: Видаль выказывал подчеркнутое уважение к его погонам. С предложением Кристобаля Барбентан согласился. И вот двинулись наугад к северной окраине Камбрэ. Обошли рухнувший дом и зашагали, не зная, верно ли идут: компаса не было, и нечего было рассчитывать, что кто-нибудь укажет дорогу. То тут, то там их окликали. Встретился даже патруль из марокканцев. Откуда они здесь взялись? В темноте среди развалин необыкновенно гулко разносились голоса… – Что же с нами будет-то? – А, наплевать, – сказал какой-то артиллерист, – сил моих нет, спать хочу…
Подождали, когда чуть забрезжит. Камбрэ, видимо, все еще не был захвачен. Там, где стоял северный заслон, они нашли брошенное оружие – два карабина и пулемет. Теншбре и Видаль вооружились карабинами, а из-за пулемета шел долгий спор: во-первых, тяжесть какая, да и лент с патронами нет. Но попробуйте отговорить Кристобаля. – Ничего, Гребов мне поможет… – Уже рассветало, когда они вышли на дорогу к Дуэ.
II
На шахтах работали все семь дней недели: для мобилизованных горняков воскресного отдыха не полагалось. Так шло везде – на Валансьенских копях Анзенской угольной компании, на шахтах компании Нэ-Доркур-Викуань, Анишской компании, Ланской компании, Бетюнской компании, в Марль, в Бри, в Льевене, в Острикуре, в Линьи-лез-Эр, в Эскарпеле, в Дурже, в Тивенселе, в Карвене, в Курьере… Огромная равнина вся изрыта кротовыми норами; кажется, совсем кончились, – нет, дальше видны еще другие… На рассвете 19 мая захватчики еще не подошли сюда вплотную. Но окружение уже началось. Охватили кольцом Keнуа и Ле-Като и двинулись дальше; разведгруппы уже достигли Валансьена.
Камбрэ взят, Перонн обошли, Альбер захвачен накануне вечером, следующий объект – Амьен, и всю область бомбили. В десять часов вечера немцы уже были в Ле-Катле, штаб 9-й армии бежал в беспорядке, а в два часа ночи на дворе какой-то фермы взяли в плен генерала Жиро. Армии, отходившие к северу, к угольному бассейну, оказались отрезанными от правого фланга французских войск Северо-восточного фронта. Уже два дня бронетанковые немецкие дивизии продвигаются с востока на запад, по оси Мезьер–Вервен–Сен-Кантен–Перонн–Амьен… Теперь уж их намерения для всех ясны: хотят отрезать друг от друга отступившие в департамент Нор французские армии, оснащенные современной техникой, и выйти к морю. Париж может вздохнуть свободно. Он уже не является первоочередным объектом. Во всяком случае, в правительственном затоне мелкая рыбешка вздохнула с облегчением.
В горняцком районе все это еще мало чувствуется. Тяжелый труд в подземных шахтах и на грохочущих заводах, в смрадных химических комбинатах поглощает и приглушает мысли выносливого рабочего люда, ибо его существование – всегда война, у него свои раненые, свои убитые, свои инвалиды, ютящиеся в лачугах промышленной зоны, свои ядовитые газы, уродующие человека и природу, и все это считается нормальной для него жизнью.
Впрочем, в Курьере Декер аккуратно, день за днем, отмечает в своей записной книжке все, что происходит, – записывает в нескольких словах. 18 мая, в тот вечер, когда пали Камбрэ, Перонн и Альбер, он записал: «Нормальная работа». Но ночью была воздушная тревога. Это, конечно, не помешало Декеру в половине пятого утра, как всегда, отправиться на шахту, не считаясь с усталостью: рабочий при любых условиях должен быть бодрым и выходить на работу. Однако спуска в тот день не было, всех отправили по домам, – в стороне Карвена громыхали взрывы; падали бомбы и в самом Курьере. – Значит, нынче не спускаться? – Отдыхать велят – нынче воскресенье. – Декер вернулся домой, вытащил из кармана «кирпичик» черного хлеба: за обедом съедим все вместе; снял потрепанную куртку и лег в постель. Элиза сонно вздохнула: – Гляди-ка, хозяин-то мой спать ложится, а на дворе белый свет, – и поцеловала мужа. Разумеется, кофе Декер уже напился до ухода. Трое малышей еще спали в соседней комнате. Они привыкли к грохоту бомбежки.
Этьен Декер возвратился из армии 20 апреля; как раз 20-го вернулся в Гарнс и Шарль Дебарж. И многие тогда возвратились. Надо полагать, власти в конце концов сообразили, что от шахтеров больше выгоды на шахтах, чем от их безделья в какой-нибудь воинской части. Вернули уйму людей – тех, что встают до зари и, пока жены варят кофе, одеваются в свою заплатанную одежду, а потом – пальто на плечи, на шею шарф, в руки обушок[628] – и до свидания; из всех домишек горняцких поселков выходят шахтеры, на дороге встречаются с другими, пожимают руку товарищу, идут целой гурьбой к шахте; проходят через пропускную, потом по широкому рудничному двору к душевой, а там в раздевалке уже собралась целая сотня. У каждого припасена веревка, чтобы накинуть ее на блок и притянуть к себе узел с грязной рабочей одеждой, подвешенной к потолку; снимут сверток, положат на скамью рядом с собой, переодеваются. Целая сотня шахтеров – высокие, низенькие, откатчики, забойщики, крепильщики[629]. Чистую одежду туго сворачивают, смотрят, чтобы рукава не топорщились (а то узел зацепится за соседний), и вздергивают свой сверток вверх на блоке. Вот оно, мое тряпье, болтается под потолком, и там же покачиваются наряды Мимира, и Гюстена, и всех остальных. Никто уже не замечает, какой нелепой бахромой окаймляют вверху эти тряпичные узлы все четыре стены раздевалки… А когда облеклись в рабочую одежду, все уже как будто спустились под землю, в забой, – волглая спецовка пропитана угольной пылью, черна и тяжела, как уголь. Потом идут в ламповую получить шахтерскую лампу. Каждому выдают электрическую лампу с аккумулятором, ее зажигают, поворачивая колпак; весу в этой лампе кило три с половиной. В ламповую входить запрещается; каждый протягивает в окошко бляху с номером, и ламповщица выдает тебе твою лампу; ламповая помещается напротив душевой. Потом поднимаются наверх по крутой лестнице, по очереди подают контролеру лампу, тот ее осматривает, проверяет, плотно ли прилегает защитная сетка. Потом проходят к другой лестнице, поднимаются в инструментальную. Тут по стенам устроены «индивидуальные» шкапчики – сотни две шкапчиков, размером шестьдесят сантиметров на пятьдесят, – конечно, шкапчики не на всех рассчитаны. Уходя с работы, сюда кладут кирку или обушок для наточки, чтобы не возиться с этим дома; перед работой берут из шкапчика свой инструмент. А у кого весь инструмент в порядке, оставляют его внизу. Из инструментальной ход в спусковую, где турникет и клети[630]. Там уже собрались штейгеры[631], старшие штейгеры и прочие начальственные лица. Спуск производят по штольням[632]. Сменные инженеры несут по очереди недельное дежурство, проверяют, как производится спуск. Когда шахтеры, работающие в первой штольне, входят в спусковую, бьет половина шестого. Декер уже час как поднялся с постели. В той штольне, где он работает, два яруса – на каждом ярусе по тридцать человек, значит, шестьдесят шахтеров на штольню. Подъемная машина уже подала наверх клеть с двумя отделениями – для каждого яруса штольни; машинист отпирает дверцу в заградительной решетке. Шахтеры набиваются в клети. Снизу дают звонком сигнал: спускай! Вверху дежурный отвечает звонком. Готово, клеть понеслась вниз по стволу шахты, а в это время с другой стороны поднимается ночная смена. Спускаться надо на триста метров. Холодный ветер пронизывает сквозь рваную одежду…
