Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 87 (всего у книги 117 страниц)
В это время приезжает военный министр. Даладье без особых возражений соглашается с мерами против Корапа. Он не любит Корапа. Не то что Жорж, который издавна питает симпатию к этому злосчастному генералу. Но и Даладье, подобно Гамелену, не склонен одобрить такую же меру в отношении Хюнцигера. Хюнцигер… Даладье не со вчерашнего дня военный министр – он отлично знает, что Хюнцигер представлял генеральный штаб в различных странах, завязывал связи, участвовал в подготовке договоров. Хюнцигер не только генерал, он причастен ко многому, ко многим государственным тайнам. Конечно, сегодня турецкие дела решающего значения не имеют. Но ведь не так давно… И надо же думать о будущем: кто знает Украину, Румынию лучше Хюнцигера? Своими людьми нельзя швыряться. Военный министр, впрочем, может этого и не объяснять. Это делает за него Гамелен.
Надо с величайшей осторожностью относиться ко всему, что может затронуть престиж армии, честь командования. Надо считаться с общественным мнением в стране и избегать тенденциозных толкований.
Ну-с, посмотрим теперь, что делается на фронте. Сегодня на рассвете танковая дивизия генерала Брюно перешла в контратаку. Она, быть может, восстановила положение на одном участке фронта 9-й армии.
* * *
Нет, генерал Брюно не перешел в контратаку на рассвете. Мало ли что могут решить в штабе корпуса или в штабе армии! К тому же «Аристотель» дал тягу. Генералу Брюно здесь, на месте, лучше видны все трудности. Дороги, ведущие к указанным ему рубежам, – это, конечно, дороги, но забиты они до отказа, а что касается их ширины, то уж, извините… Имеет ли штаб корпуса представление о том, где находятся его войска? Танковая дивизия, по всей вероятности, ничем не прикрыта. С юга нет никого. Стрелки и артиллерия выдвинуты вперед, чтобы держать под обстрелом дорогу из Динана в Анте. Генерал Мартен послал в Став, где ночевал Брюно, приказ всячески ускорить контратаку. Понимает ли он, что это означает? А горючее? Выйдя вчера около 14 часов из района Флерюс–Ламбюзар, немало танков уже к семи часам вечера осталось без капли горючего. Всю ночь зря прождали цистерн. Запаса горючего хватит лишь для действий передовых частей, и только. Генерал Брюно знает, как держать себя со штабом корпуса. Донесение! Это по их части, штабистов: нельзя рассчитывать на горючее раньше, чем в полдень. А что, по мнению «Аристотеля», мы сможем сделать в полдень? Вынужден обратить ваше внимание на то, что стрелки Североафриканской дивизии, которые занимали эти рубежи, нынче ночью куда-то исчезли. А теперь началось дело, около Анте заварилась каша. Немецкие танки… Вероятно, те самые, которые вчера вынудили Дюффе отступить из Флавиона во Флоренн. Они выходят из предательских лесов, которые отделяют Флавион от дороги Филиппвиль–Динан, появляются из-за того большого имения с замком, типичное бельгийское имение. И теперь обходят с юго-запада части Брюно.
Это огромные, тяжелые огнедышащие чудовища. Огонь по ним! Теперь слово за огнем.
Самолеты накрывают лес завесой грохочущих разрывов. Из листвы летят бесполезные плевки зениток. Неприятель жмет со всех сторон.
А на земле продвигаются наши танки. С тем малым количеством горючего, которое у них имеется. Подвезут бензин только к полудню. Но пока они дерутся. В колоннах противника кое-где образуются бреши, это так, но и у нас тоже. Французских танков сто пятьдесят, и они разбиты на группы, а сколько немецких танков? И ведь они расчищают дорогу другим. Мы же стараемся продержаться в ожидании горючего. По тридцать машин в группе.
Прибывает горючее. Один транспорт двигался через Флоренн, где раньше помещался КП «Аристотеля». Но небо обрушилось на него на огромном и совершенно открытом участке между Флоренном и Флавионом, где все видно как на ладони. Самолеты, самолеты, самолеты! На земле взрывы, хаос, клубы дыма, день превращается в ночь. Смерчи пламени спирально подымаются к бомбардировщикам, которые пикируют на черное пожарище. Леса глохнут от грохота. Расстроенные части пехоты и артиллерий в беспорядке движутся сквозь взлетающие к небу фонтаны земли. Бензин горит на дорогах, на железнодорожных путях. С воем пикируют самолеты.
Здесь должны были находиться не только танки, но и пехота, стрелки Североафриканской дивизии. Ночью части, дошедшие до этих позиций, получили из штаба армии приказ отойти на линию Шарлеруа–Филиппвиль–Рокруа. По дороге Динан–Филиппвиль прошли немецкие танки, преследуя отступающие войска, обозы, пеших солдат…
Этим утром, 16 мая, вражеские танки вклиниваются повсюду. Те, которые вели бой у Шимэ, идут с севера к Рокруа, другие по дороге Мезьер–Ирсон уже достигли Римоня, только что оставленного генералом Вотье. Позади несколько подразделений дивизии Порзера, которым зашли в тыл вражеские танки, явившиеся из Флиза, отрезаны уже в течение двух часов от своих частей, офицеры взяты в плен. Из трех тысяч солдат и офицеров лишь несколько сот человек во главе с полковником вырвались из окружения – южнее оси движения танков близ Фруадмонского леса. Таким образом, враг опередил корпус Либо, который кое-как пробирается пешком… На севере подразделениям, которые снялись из Монтерме, не удалось уйти далеко: двигающиеся от Шарлевиля танки обошли их с тыла еще утром, и они вместе с полковником, который ими командовал, тоже попали в плен.
XII
В обезлюдевшем с зарей Синьи-ле-Пти капитан Блезен, обеспокоенный ходом событий, послал младшего лейтенанта Робена в Мон-Иде к майору Мюллеру за информацией. Робен – славный мальчик, но не из лихих вояк. Убедившись в отсутствии Мюллера, Робен стал пробираться обратно, но его затерло на шоссе, затем налетели бомбардировщики, и он пролежал в общей сложности три часа в канавах. Тут ему, с некоторым запозданием, пришло в голову, что Мюллер, должно быть, решил отойти подальше от перекрестка дорог у Мон-Иде и обосновался с ротой Бальпетре в Овилье-ле-Форж. Это было правдоподобно, но неверно, в чем Робен и убедился около десяти часов утра. Где же фронт? В КП 61-й дивизии какой-то очень любезный лейтенант показал ему на карте: видите, дорога на Рокруа, дивизия располагается параллельно этой дороге вплоть до Лаваль-Моранси. Робен побледнел: Лаваль-Моранси? Но это же в десяти километрах отсюда! Да, не более того, подтвердил лейтенант Дебре. Робен не стал расспрашивать дальше, но так как он был очень взволнован, то ошибся дорогой и взял на Рюминьи, решив, что кратчайший путь – это проселок, по которому можно через Антени добраться до магистрали. А кончилось дело тем, что, стремясь уйти подальше от линии фронта, Робен в расстроенных чувствах снова вышел на шоссе как раз навстречу танковой колонне, которая двигалась от Тарзи; его уложили в одно мгновение, и на его ребяческом лице застыло выражение растерянности и удивления перед несправедливостью случившегося.
Тарзи? Но ведь это как раз на дороге в Синьи-ле-Пти! Что же произошло в Синьи-ле-Пти? А вот что. Самолеты еще с утра опередили движение танков, шедших из Бельгии двумя потоками: восточным – на Рокруа, и западным – на Синьи-ле-Пти. Видя, что Робен не возвращается, капитан стал нервничать и решил отвести свою роту в направлении Ватиньи–Сен-Мишель–Ирсон, оставив в Синьи небольшой отряд. Вполне естественно, что командование этим отрядом было поручено Барбентану. Никаких особых расчетов у Блезена не имелось. Но он был убежден, что лейтенант Барбентан, человек с предосудительным политическим прошлым, непременно захочет искупить его. Например, взять на себя опасное поручение. Но кто же останется с ним? Люди собрались возле литейной мастерской, и капитан объяснил им задачу. Вместе с лейтенантом Барбентаном останутся только добровольцы. Кто вызовется? Наступило довольно долгое молчание. Потом из рядов вышел Видаль, а вслед за ним сразу же метеоролог Гребов, испанец Кристобаль, санитар Теншбре…
– Хватит! – скомандовал капитан. Маленькой группе легче уйти. И если подойдет Робен, и если ему удалось установить связь, группа направится в распоряжение майора. Во всех случаях отходить к Ирсону. Единственная задача – присоединиться к своей части.
Самолеты летали низко: выступление роты Блезена не прошло незамеченным. Отряд, оставшийся в Синьи, издали следил за этой охотой на людей; едва только рота вышла из местечка, как самолеты на бреющем полете устремились к ней, люди, побросав машины, побежали врассыпную в поле, большинство кинулось к леску, лежавшему чуть южнее. Самолеты – их было пять – преследовали даже одиночек. Они стреляли во всех направлениях.
– Итак, – сказал Барбентан, оглядев своих людей, – насколько я понимаю, можно открывать заседание ячейки.
Все дружно рассмеялись. Но нужно было действовать быстро, искать убежище. Сарай при литейной мастерской оказался вполне пригодным для этой цели. Странно, но первым делом все почувствовали, что они зверски голодны. Теншбре заявил, что снабжение берет на себя. – Только ты смотри осторожнее! – крикнул ему вслед Арман. Но санитар уже скрылся из виду. Барбентан был взволнован. Не военной обстановкой, не опасностью, но тем, чтò объединило их. Поступком этой четверки. Рабочий, интеллигент, санитар, испанец. Пусть все четверо – коммунисты, но сейчас он как офицер несет за них двойную ответственность. В сущности, их задание самое дурацкое – разве что нельзя бросить на произвол судьбы Робена. Единственное, что оправдывало уход Блезена, это приближение немцев. Из их пятерки у одного только Барбентана было оружие – револьвер с десятью патронами. Было бы более чем разумно отойти, невзирая на приказ. Но только…
Только вот в чем дело. Эти пятеро, четыре солдата и лейтенант, были не просто ничтожной в военном отношении силой. Это была пятерка коммунистов, и где! В семи километрах от границы. Пять коммунистов… многого сделать они не могли. Но я с ними поговорю, скажу им: вот что, товарищи… Конечно, когда вернется Теншбре. Сейчас их только трое, потому что Видаль, ничего не сказав, вышел из сарая и стал на часах ближе к дороге. Он отыскал в литейной мастерской стальной брус и вооружился им.
Вдруг Видаль появился в дверях и крикнул: «Боши!» Где боши? А вы не слышите разве? Вон какой грохот. Это танки, они пришли из Бельгии, идут по деревне.
Чорт возьми, а как же Теншбре? Делать нечего, надо ждать. Они закрыли дверь сарая, огромную, выкрашенную в белый цвет дверь на колесиках, и, припав к щели, Барбентан с револьвером в руке занял свой пост.
В небе гудели самолеты.
На просторной деревенской площади, вокруг неправдоподобно высокой церкви с толстыми, как в крепости, стенами и колокольней в два этажа, с двумя боковыми сторожевыми башенками, стояли в походном порядке танки 39-го бронетанкового корпуса Шмита[604]. Головные машины уже выдвинулись на дорогу, которая ведет в Флиньи. Офицеры открыли люки и громко переговаривались между собой. Перед зданием почты старшие начальники – полковник и два майора – расстелили на одном из танков карту, где стрелками были обозначены направления немецкого удара. Солдаты соскочили на землю со странного грузовика, напоминающего шарабан; прижав автоматы к боку, на ходу поворачивая во все стороны дуло, они осматривали окрестность, но нигде не было ни души.
Сколько они здесь проторчали – десять минут или больше? Название «Ирсон», произносимое со странным, нефранцузским акцентом, то и дело звучало в разговоре офицеров. Когда колонна удалилась и на пустынных улицах вновь воцарилась тишина, из одного дома вдруг появился Теншбре. Он тащил груду коробок и бутылок, а сердце у него билось чуть сильнее обычного. – Эй, не стреляй! – Барбентан все еще стоял у щели, держа револьвер наготове. Теншбре остановился между ним и Видалем, который сделал вид, что хочет отнять добычу. Ну и страсти… – Ладно, – сказал Барбентан, – потом расскажешь, мы и сами понимаем. Сейчас главное – подкрепиться!
Приход вражеских танков изменил положение. Теперь нужно идти на соединение со своей частью; возможно, это была только отдельная просочившаяся колонна, но когда ничего неизвестно, то лучше…
– Если бы у нас было оружие, – сказал Кристобаль, – тогда с тыла можно бы их припечь.
Да, Кристобаль имел боевой опыт. Гребов взглянул на него и проворчал в свою не по летам поседевшую бороду:
– У нас как будто есть командир!
Все согласились с Гребовым. Но Видаль все-таки добавил: – Быть может, мы – первый отряд новой армии… той, что прогонит их из Франции…
Он не произнес слова «партия». Но все его поняли. Барбентан рассмеялся. – А пока что новая армия не имеет даже оружия…
– Но у вас есть револьвер, господин лейтенант, – возразил Видаль, – а это не так уж мало…
Самолеты скрылись. Барбентан, изучивший местность за время их пребывания здесь, предложил наиболее рискованный план: добраться до леса, расположенного к северу, избегая, понятно, дорог, чтобы не встретиться с танковой колонной, достичь линии дотов, где как-никак через каждые двести метров имеются укрытия, которые сейчас пустуют, и там, если что и случится, даже с одним револьвером можно дорого продать свою жизнь; затем попытаться пройти на запад к Сен-Мишельскому лесу, уж там-то должны еще быть французские войска.
Видаль посмотрел на Барбентана и сказал: – Вы командуете, господин лейтенант!
Арман взглянул на часы: 11 часов 50 минут.
* * *
Все утро алжирские стрелки преграждали наступающим доступ в Ла-Орнь. Наступление началось около девяти часов атакой моторизованной пехоты. Привыкнув за три дня к тому, что все перед ними отступают, немцы пошли в атаку, уверенные в успехе. Шестьдесят убитых, много раненых, которых быстро оттащили за деревья. Колонна противника отошла и остановилась в чаще леса.
Было ясно, что немцы на этом не успокоятся. Передышка, которая длилась около часа, была больше на руку противнику, чем защитникам Ла-Орнь. Командир бригады выслал разведку, чтобы попытаться установить связь с 208-м пехотным полком, который должен был находиться правее и оборонять Баалон. Но тут из-за деревьев показались танки, огромные машины, вооруженные 75-миллиметровыми пушками. У спаги было всего три противотанковых пушки, девять они потеряли в боях последних дней. Немецкая пехота, двигавшаяся за танками, была снова отброшена, несколько вражеских машин подбито. Но и спаги понесли потери. Под смертоносным огнем ряды алжирцев редели. Тем временем танки продолжали продвигаться вперед, обходя обороняющихся с двух сторон. Бой шел на дороге Омон–Вандресс; а на дороге в Пуа-Террон немецкая пехота захватила одиноко стоящую ферму и теперь угрожает кладбищу. Полковник Жофруа послал своих марокканцев отбить ферму. Обе стороны действовали гранатами, и в этом бою, около одиннадцати часов, был ранен Виктор Пезе. Лейтенант Мак-Карти перевязал ему рану, пока спаги устраивались в доме, очищенном от противника. Рана не особенно серьезная, в левую руку. – Не оставайся здесь, – посоветовал лейтенант, – иди к кладбищу на перевязочный пункт. – Едва Пезе успел дойти до кладбища, как с другой стороны дороги послышались крики, грохот разрывов. С запада вдоль дороги в атаку шли танки. Ровно в одиннадцать часов ферма снова была захвачена немцами, которые вошли туда по трупам марокканцев.
Дело в том, что в это утро немецким танкам, обошедшим с тыла Маасский фронт, удалось прорвать фронт 53-й дивизии генерала Эчеберригарэ, которая прикрывала Ванс с запада в районе Бульзикура; хлынув в долину, танки достигли Пуа-Террона, захватили этот пункт и прошли дальше, а одна их колонна устремилась на Ла-Орнь.
Высланная на восток разведка не дошла до Баалона. В двух с половиной километрах от Ла-Орнь противник захватил перекресток дорог, ведущих на Омон и Баалон. В 12 часов 30 минут бригада спаги была, таким образом, окружена с трех сторон и отрезана от соседних соединений. Единственный выход оставался только через холмы в тылу Ла-Орнь, где уже шел бой западнее Пуа-Террона. Нужно было продержаться до тех пор, пока подкрепления 14-й пехотной дивизии, которые подходили с тыла, успеют закрыть расширявшуюся брешь на юге. Вдали, на вершинах холмов в лесах Ла-Баскюль видны были разрывы снарядов. Немецкая авиация бомбила высоты. По лесным проселкам немецкая пехота пыталась проникнуть с востока в деревню на Омонской дороге.
На кладбище Пезе, потерявший много крови, уселся на могильную плиту. Левая рука висела, как плеть. По ней бегали мурашки. Предплечье было ледяное. Но с чужой помощью он еще сможет швырнуть гранату. Привели еще раненых. Возле убитого товарища стояли на коленях два марокканца и бормотали нараспев молитвы, стукаясь лбом о землю. Пезе оглядывал маленькое деревенское кладбище, окруженное низкорослыми деревцами; по ту сторону дороги шли поля, круто сбегающие к тенистой долине, которая подступала вплотную к последним домикам на восточной окраине деревни, еще не занятой врагом. Бело-розовыми пятнами выделялись цветущие фруктовые сады. Ниже тянулась завеса тополей… Мирная французская деревушка, над ней безоблачная синева небес, и так все это не вяжется с выстрелами, взрывами и совсем близким грохотом орудий. Виктору Пезе видно, как по полю бегут связные, направляясь к КП, который расположился теперь в верхней части деревни.
Переселение это состоялось после того, как зажигательные бомбы начали падать в нижней части Ла-Орнь и загорелись домики вдоль дороги на Сингли, у заграждения, которое защищал Устрик со своими алжирцами. Полковники оставили церковь и перенесли свой КП выше; туда же отвели одну 25-миллиметровку.
Подальше видны высокие, поросшие лесом холмы, где проходит тыловой рубеж обороны. При его защитниках еще остались их кони. Остальных коней, должно быть, укрыли в глубине долины. Сейчас Пезе заботит мысль о лошадях, хорошо ли за ними смотрят? У него дома, в департаменте Од, есть лошадка, довольно неказистая, но на редкость выносливая. Не особенно, правда, молодая, но если за ней ухаживать хорошенько, еще может послужить. Рассеянно слушая перестрелку, Пезе унесся мыслями к родным виноградникам. Как там все не похоже на здешние места. Там у них огромные виноградники, аккуратными рядами тянутся виноградные лозы, простор, море; даже солнце – и то светит не так, как здесь, там у нас лучи падают отвесно.
У нас… Что подразумевал Устрик, когда говорил о Гитлере, о том, что Гитлер придет в Париж? Гитлер в Париже! Да разве можно поверить такому? Гитлер… это имя назойливо гудит у Пезе в голове, он вспоминает поджог рейхстага, то, что последовало за этим, – вот что такое для него Гитлер! Потом лейпцигский процесс, Димитров. Димитров заставил Гитлера отступить, а мы, неужели мы не сможем остановить его под Парижем? Для виноградаря из департамента Од Париж – это Парижская Коммуна, и Париж также – сердце партии. Нельзя допустить, чтобы нацисты, схватившие Тельмана, теперь…
Свет меркнет в глазах Виктора Пезе. Он вдруг подумал о том сержанте с оторванными ногами, который сегодня утром в Вандрессе умер возле него в амбаре на соломе. Виктор вспоминает, как лет десять тому назад в партийный комитет их деревни, в департаменте Од, присылали материалы, и они обычно оставались лежать в углу, а иногда даже кто-нибудь говорил: «Опять чего-то там в центре придумали!» Были это небольшие зеленые и желтые плакаты с крупными черными буквами; их бы следовало расклеивать по всей деревне, но в них было так удобно заворачивать всякую всячину. Плакаты против войны и фашизма. Конечно, в «Юманите» постоянно писали об угрозе войны. Но кто тогда верил в войну? Понятно, очень хорошо, когда говорят, когда пишут против войны. Но кто верил, что возможна война? Социалисты утверждали, что все это пропаганда. Мы думали, – конечно, пропаганда, ну и что же? Но у нас на руках виноградники, столько с ними возни, и надо же человеку иногда и повеселиться.
Нельзя поддаваться черным мыслям. Иначе тебе конец. У меня вышло много крови, но ничего опасного. Ничего опасного.
* * *
Генерал Жиро прибыл в Вервен 15 мая около двух часов пополудни. Со своей старой должностью он разделался быстро. Точнее, оставил все как есть, ибо сегодня в одиннадцать часов утра голландская армия капитулировала. 7-я армия должна отойти, и направить туда Корапа – хорошенький подарочек, нечего сказать, – можно только через двое суток, так как требуется время для передачи дел.
Генерал Жиро похож на президента республики Лебрена, только посолиднее. Бывает, где-нибудь на свадьбе встретятся вдруг два двоюродных брата, которые до сего времени никогда не видались, и сразу же гости начинают охать: смотрите-ка, смотрите, какое поразительное семейное сходство! Но всегда почему-то один из этих кузенов бывает печальным, а другой веселым. Так вот, президент республики – печальный кузен. А отличительной чертой Жиро является оптимизм. Должно быть, именно из-за этого качества выбор пал на Жиро, но теперь от него требуется поистине лошадиная доза оптимизма. Он сразу же начинает описывать своему преемнику положение дел в устье Шельды, чтобы Корап явился в 7-ю армию во всеоружии. И, кроме того, надо же хоть таким образом позолотить пилюлю. После этого пришлось приступить к наиболее деликатному вопросу – к положению дел здесь, у Корапа. Они просидели целый день и всю ночь. Так вот: генерал Корап еще утром приказал генералу Мартену держаться. Точно так же, как до того он уже неоднократно приказывал ему перейти в контрнаступление… как, разве 1-я танковая дивизия генерала Брюно со своими ста пятьюдесятью машинами не перешла нынче на рассвете в наступление? По крайней мере, в Ла-Ферте меня в этом уверяли. Генералу Брюно нанесены тяжелые потери. Сколько танков потеряли его батальоны? Справа, южнее, немецкие танковые части подходят к Филиппвилю. В тот час, когда Корап и Жиро, обложившись картами, изучают обстановку, Брюно отдает своим частям приказ отойти к дороге Метте–Флоренн. Он покидает Став, где находился его КП. Уже с полчаса немецкие танки в Филиппвиле и, выйдя из леса Розэ, спешат к Валькуру.
* * *
Сколько же километров мы проделали за сегодняшний день? Скажите, пожалуйста, господин лейтенант, еще далеко?
Лейтенант останавливается возле обратившегося к нему с вопросом сержанта Меркадье. Он ему определенно нравится. Хороший парень, крепко скроен. По профессии скульптор. Совпадение это или действительно так, но у скульпторов часто есть что-то скульптурное в фигуре.
– Насколько могу судить, сержант…
Лейтенант очень гордится своей картой. Он носит ее у пояса, в кожаном планшете под целлофаном. – Двигаемся мы, вообще говоря, на Флоренн; глядите-ка, мы только что прошли Сотурский лес, значит, с утра сделали километров двадцать. Если учесть ночной переход, с нас большего и требовать нельзя; быть может, полк остановится в Вилье-ле-Гамбон, а мы расположимся несколько дальше – на дороге Филиппвиль–Динан.
– Господин лейтенант, – говорит Крике, – посмотрите-ка, что там!
Там горел Филиппвиль: курчавый столб, то оранжевый, то коричневый, разматывал, подымаясь к небесам, траурные завитки. Перед черной лапой пламени чувствуешь себя маленьким, слабым. Снова самолеты? На этот раз на них никто не обращает внимания. Должно быть, начинаем привыкать. И потом вдруг все чувствуют, что колонна подтягивается, останавливается, трогается вновь. Впереди люди, они идут по узкой дороге навстречу полку. Кто это такие, штатские? Нет. Солдаты. Лица и куртки их неразличимо пыльного цвета, видно, что они выбились из сил, идут они не в строю, а беспорядочной толпой, их гонит какая-то непонятная сила… у всех винтовки, но они похожи на дезертиров. Где же офицеры? Чорт побери, да ведь это стрелки. Наши. Алжирцы. Заросшие щетиной лица. Видно, дня три не брились. По блестящим скулам течет пот – давно не спали. Нестройная зыбь плечей – идут не в ногу. Посмотри, они будто даже постарели… Зуавы засыпают их вопросами. Что, что они говорят? – Не надо туда, не надо туда! – Они показывают через плечо куда-то назад и предостерегающе машут руками. Капрал, поровнявшись со взводом Жан-Блэза, объясняет: – Не идите этой дорогой! Танки! Боши! Все наши убиты… все убиты…
Офицеры, командиры взводов, тревожно мечутся между беглецами, потерявшими всякое представление о действительности, и своим свежим подкреплением, которое им надо вести дальше. – А ну, убирайтесь! – А тем только того и надо. Они бегут. Подходит другая группа. Надо бы не допускать соприкосновения наших зуавов с этими дезертирами. Но подите-ка попробуйте что-нибудь сделать! – Не ходите туда! – А мы именно туда и идем.
Что это за деревня, вон там, Крике? А вот, очевидно, шоссе. Вдруг колонна подалась назад. Команда, крики офицеров: стой! стой! Ранцы снять… очень кстати, а то ноги у меня… Как, говоришь, ноги?.. Лейтенант, проходя мимо Жан-Блэза, бросил на ходу: – Там немцы. – Немцы? Где? Над головами шныряли самолеты, они, видимо, высматривали, что делается на дороге. – Чьи это птички? – спросил Крике. – Ты что, ослеп, что ли? Вон они, черные кресты. – А наши самолеты? – Чего захотел! Да ты их видел хоть раз? – Пулеметы строчат по воздушным соглядатаям. Как бы то ни было – переход окончен. Занимают оборону вдоль дороги. Самолеты? А что, по-твоему, здесь делать самолетам? Немцы уже здесь. – Немцы уже здесь? – переспросил Крике. – Ну, что ж! Значит, можно не бежать за ними. – Мимо прошел майор; он сказал: – Ребята, немцы здесь…
Стрелки залегли вдоль дороги за насыпью. Не надо идти дальше. Сейчас самое главное – можно не идти. Вот о чем говорят на своем языке погонщик мулов и какой-то стрелок. Плечам становится легко, ранец снят. Оружие. Каждый проверяет свой карабин. Наша 25-миллиметровка. Что делают в голубом небе эти бело-черные москиты? От их жужжания скоро барабанные перепонки лопнут. Что это такое? Пушки? Стреляют пулеметы, винтовки…
– К бою готовься!
Жан-Блэз наводит свою пушку. Есть! Раздается команда: «Открыть зарядный ящик!» Сколько можно продержаться с этим запасом? Часов двенадцать? Даже меньше, особенно если придется все время бить по танкам. На долго ли хватит снарядов? Сколько их тут в ящиках? От силы – две сотни.
Пехотинцы на дороге бегут, ложатся, снова бегут, снова ложатся. Как будто на экране кино. Откуда с таким свистом летят пули? Слева, справа, отовсюду… Свист пуль стоит в ушах. Да, немцы насчет такой музыки не скупятся.
Жан-Блэз со своей 25-миллиметровкой держит под обстрелом перекресток той дороги, по которой они пришли, и шоссе Филиппвиль–Динан. Танки… нет, пока их еще нет. Предупредили, что танки идут, но пока их нет. Жан-Блэз смотрит в ту сторону, откуда они должны появиться, как никогда еще ни на что не смотрел за всю свою жизнь. Самолеты в воздухе… Какое это имеет значение сейчас? Солдаты отходят. Видно, как они, пригнувшись, волочат ружья, торопятся, толкутся уже у самого откоса. Некоторые несут раненых. Вот один плюет кровью, он как будто переломился пополам, товарищи поддерживают его под руки… Перестрелка усиливается. Лейтенант останавливается возле Жан-Блэза. – Ну, как, все в порядке? – В нескольких шагах стоит погонщик со своим мулом. Сержант Меркадье чувствует себя у своей пушки спокойно, совершенно спокойно, как будто у него еще много-много времени впереди, вся жизнь. Он думает только о солнце. Какой день, какой чудесный день!
Танки. Но идут они с противоположной стороны. Наши! Как же это может быть? Однако это действительно французы. – А я уж чуть было не открыл огонь… – Вся дорога забита мотоциклистами какой-то бронетанковой части. На них синие комбинезоны вроде спецовок, а кожаные шлемы застегнуты ремешком под подбородком. Говорят, что впереди уже никого нет. Это говорят офицеры-танкисты. Перестрелка удаляется, самолеты тоже. Остается только солнце. В поле жарко. От земли подымается пар. Кажется, что люди попали в свой родной Руссильон. По их лицам скользят солнечные лучи, глаза невольно щурятся. Слышен приглушенный смех. – Папиросочки нет, сержант? – спрашивает Крике. – Если бы у меня хоть одна папироска была…
Время идет. Мотоциклисты неподвижно стоят на обочине дороги. Почему не продвигаемся, если впереди никого нет? Они дышат всей грудью, как победители. За ранеными пришла санитарная машина. Смотри-ка, оказывается, дело организовано неплохо… Тяжелый танк с 75-миллиметровой пушкой и пулеметами останавливается немного позади их 25-миллиметровки. Сержант вылез из танка и заговорил с Жан-Блэзом. Да, они пришли оттуда, с Мааса, там уже пятый день идут бои. Их послали туда в качестве подкрепления. Всю прошлую ночь и целый день они бились с противником то на одном участке, то на другом. Сейчас потеряли связь с дивизией.
– У вас что, 25-миллиметровка?
Сержант-танкист осмотрел ее с видом знатока. Ах, если бы там, у пехоты, которая обороняет Маас, были такие вот игрушки!
* * *
Ла-Орнь. В три часа дня спаги были почти полностью окружены. Дома горели, и полковник Жофруа приказал лейтенанту Мак-Карти попытаться перейти в контратаку на фланг наступающих в направлении к северу и далее обойти с тыла те части, которые идут из Сингли к их деревушке. В это время Виктора Пезе вместе с другими ранеными отвели в лощину, в нескольких сотнях метров от кладбища, где все-таки было потише. Виктор видел, как лейтенант собрал своих солдат в долине, где стояли кони. Эскадрон марокканцев вскочил на коней. Они едут к дороге с МакКарти во главе. Все товарищи Пезе. Если бы не рана, и он был бы с ними.
Эскадрон лейтенанта Мак-Карти проезжает мимо кладбища. Лошади разом взяли в галоп. И знаменитый гортанный крик! Они идут в атаку, опрокидывают немецких солдат, скачут в лес. Их встречают вспышки огня. Больше их никто не увидит. Никто не узнает, как спаги из Марракеша были брошены в качестве искупительной жертвы прямо на танки. Ни один из них не вернулся.
Необычен бой в деревне, объятой пламенем. Крыши проваливаются, стрелы пламени взлетают к небесам, трещат балки. Между позициями алжирцев, которые окружены своими мертвецами, но все еще держатся, преграждая путь в Ла-Орнь из Сингли, и верхней частью деревни, где находятся полковники, на которых жмут с фланга, с Омонской дороги, – тут сущее пекло, а по другую сторону, где наседает противник, которому пока не удается проникнуть на кладбище, тут уж… – Пять танков! – ликует сержант, стоя рядом с Устриком у 25-миллиметровки: он подбил из своего орудия пять танков, и там, где дорога выходит из леса, лежат их опрокинувшиеся громады, два танка еще дымятся и пылают, преграждая путь идущим сзади машинам. Пулеметчик по ту сторону заграждения склонился на свой пулемет. Здесь это уже третий убитый. Все чаще и чаще позади них падают зажигательные снаряды.
