Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 95 (всего у книги 117 страниц)
– Долго ты будешь канитель тянуть? – не вытерпел Элуа.
Нет, Нестору необходимо было досказать, что у них на заводе из гудрона добывали не меньше сорока видов продукции; легкие масла, из которых получается бензин, нафталин, пикрол, карбозол[646], асфальт, а также и битум для покрытия дорог, и еще много чего. Рабочие распределялись на группы, человека по четыре, по пять; одни, к примеру, для налива в бочки бензола[647], другие для получения битума – или шли в кладовщики, в лабораторию и прочее. Помногу сразу собиралось только на ремонт оборудования да человек двадцать в котельной.
Для чего все это нужно было сообщать? Чтобы довести до белого каления Элуа или абвильского жителя? Наконец начался самый рассказ. Прежде всего надо сказать, что в работе своей он, Нестор, был сам себе хозяин, никто не стоял над его душой, никто не докапывался, что у него в мыслях. Ну, понятно, по заводу распространялись листовки. Только делалось это с умом. И на него особых подозрений не было. Каждый вечер он с ближней станции поездом ездил домой. Путь от Либеркура до Ланса недалек, а все-таки встречаешь знакомых, перекинешься словечком.
Вот как-то вечером, пожалуй, что в начале марта, – слава богу добрались до сути! – народу набилось порядочно, вагоны нельзя сказать, чтоб были удобные, а уж если у кого поклажа… Как раз в одно отделение с Нестором сели две монашки, и у них был большой баул, чемодан да еще куча свертков, а через руку перекинут плед. Посмотрел бы ты на этих монашек! Одна высокая, а другая низенькая. Но обе – бабы крепкие. С такими страшно в лесу встретиться… И коротышка не уступала долговязой. Ну, все равно, как-никак – дамы… Правда, Нестор с малолетства, как и отец его, был убежденный безбожник, двадцать лет кряду состоял постоянным подписчиком газеты «Антирелигиозная борьба» и, кроме того, со вкусом рассказывал забористые анекдоты про попов, так что товарищи не могли удержаться от смеха, хоть и корили его: как-никак, попы иногда помогают; однакоже, увидев, что монашки не могут пристроить поклажу в багажную сетку, он подсобил им, и они его поблагодарили. Завязался разговор. Нестору было очень любопытно – он никогда не видал вблизи монашек. Они были с головы до пят в черном, а под покрывалом – повязка, будто выкроенная из одного куска, с большим белым воротником, – не легкое дело содержать все это в чистоте! В особенности тут, когда кругом уголь. Про себя он думал: если они до сих пор остались девицами, теперь уж пойди найди такого смельчака! Монашки ехали в Гарнс и боялись опоздать на лансский автобус: он обязательно дожидается поезда? Вот то-то и есть, что этому автобусу не стоится на месте, и когда поезд задерживается в пути, автобус, бывает, уходит, не дождавшись. Монашек это очень беспокоило: куда же мы с такой поклажей! Нестор, правда, подумал, что высокая на своих плечищах одним махом любой тебе сундук от Ланса до Гарнса допрет… Ну вот – приехали. Тут мой Нестор в приливе великодушия и говорит: «Позвольте, преподобные сестрицы, я все это оборудую…» Взвалил себе на плечи баул, взял чемодан и повел монашек. Дело в том, что у выхода на контроле зря пропадает уйма времени, народ пропускают по одному, по два. А если, не смущаясь, пройти через буфет… В буфете кассирша крикнула им вдогонку: куда вы, предъявите билеты! Нестор ответил: не тревожьтесь, я веду преподобных сестер к автобусу. Как он говорил, так и вышло – автобус не дождался. Долговязая монашка стала спрашивать, нельзя ли взять такси. Можно-то можно, только где его найти? Тут, на счастье, откуда ни возьмись – такси, и шофер оказался знакомый Нестора. Он посмеялся, увидя Нестора с баулом и монашками. Досмеешься потом, а пока свези-ка их в Гарнс. Шофер спросил тридцать франков. Монашки торговались крепко, давали двадцать, сговорились на двадцати пяти и укатили.
Назавтра… день он запомнил: это была пятница, еще Шарлотта сказала, что вся его возня с монашками пришлась как раз на четверг третьей недели поста. Он, Нестор, поехал к себе на завод, в Либеркур. И спокойно проработал день. Вечером сел в поезд. Вышел в Лансе. К нему подскакивают двое. Следуйте за нами. В чем дело? Объясняться будете в полицейском отделении вокзала. Там его допрашивали битых два часа. Как вы провели вчерашний день, четверг? Вечером вы ехали поездом? С кем? Как с кем? Один. Каким же образом при выходе с вами оказались две женщины? Да это были не женщины, а монашки, господин комиссар. Ты нам зубы не заговаривай. Тогда он объяснил им все, как есть: мы, мол, не против монашек, хотя в бога не веруем, но это уж другой разговор. У них была тяжелая поклажа. Как же можно мужчине… мы тоже понимаем воспитание… А тут еще, как на зло, ни автобуса, ни такси… Вы провели их через буфет, чтобы контролер их не заметил: не отпирайтесь, вас видели! Зачем мне отпираться, когда это правда. Куда они делись… эти самые монашки? Если их не найдут, ваше дело дрянь. Нанесение ущерба национальной обороне. Есть подозрение, что ваши монашки – переодетые шпионы. Вы знаете, что было у них в бауле? Нестор только рот разинул. Вот так штука! Раз в жизни оказал любезность монахиням… Они должны быть в Гарнсе. Еще бы! Ищите их там! И вообще, ваш рассказ – выдумка от первого слова до последнего. Нестор начал терять терпение, а комиссар и вовсе раскричался. Ну, так вызовите Шарлотту, мою жену… спросите, что я ей рассказал вчера вечером. Услышите, что она ответит. А потом я знаю фамилию шофера. Ну, конечно, его не оказалось на месте. Словом, уж совсем стемнело, когда Шарлотта примчалась сама не своя. Еще утром к ней заявился какой-то ферт и стал задавать вопросы. Сам он не назвался, но такими приторно-вежливыми бывают только полицейские. Он желал знать, где находится Нестор. Шарлотта сказала, что на работе; а где его работа? Не иначе, как где-нибудь во Франции, ответила Шарлотта. Она тоже стреляная птица. – А нельзя ему позвонить? – Это куда же? Куда-нибудь во Францию? – А он вернется сегодня вечером? – Не знаю я, у меня нет привычки следить за каждым его шагом. – Скажите ему, что я зайду завтра утром. – Ну, понятно, что после этого Шарлотта не со спокойной душой ждала мужа. Поезд давно пришел, а его все нет и нет, – понимаете, что с ней творилось. Тут опять является тот же сахар медович: – Я не хотел бы, чтобы вы волновались, мадам Платьо. Вашего мужа задержали в участке… Нет, на вокзале. – Она накинула косынку и бросилась со всех ног. Только она ступила на порог, как Нестор крикнул ей: – Скажи им, что я тебе рассказал вчера, когда вернулся! – Она рассказала все подряд про монашек, про такси, слово в слово, что говорил он. Тем временем вернулся шофер, он тоже все повторил слово в слово; тогда стали названивать в Гарнс. Монашки тоже отыскались. Часов около двенадцати ночи Нестора отпустили. И в чем же оказалось дело? Монашки были чересчур могучего телосложения. Их приняли за мужчин. И донесли. – Ох! Попадись мне этот пакостник! – сказал Нестор. Комиссар был теперь шелковый и только твердил, что не стоит искать доносчика, все равно не найдешь. И пусть Нестор не думает, что донесла женщина! Никак не женщина… Он столько раз повторил «не женщина», что Нестор сказал ему: – Чего вы беспокоитесь, я сам в этом деле разберусь и поквитаюсь с кем надо! – В субботу он пришел перед обедом в буфет пропустить стаканчик, а в буфете был народ: железнодорожники и какие-то незнакомые парни. Ну, Нестор – человек компанейский. Он рассказал им всю историю и старался говорить погромче. Понятно, про монашек слушать всегда смешно! Все заинтересовались: что это полицейским в голову взбрело? Сейчас вам объясню, говорит Нестор, да так внушительно, что сразу стало тихо.
– Есть тут одна дурища. Она, надо думать, знает, кто я такой, и как только увидела меня с монашками, так сразу и решила, что я под видом монашек переправляю Артюра Раметта и Жака Дюкло… В самом деле, один высокий, а другой пониже ростом. Надо ж до этого додуматься! Очень нужна партии моя помощь, чтобы доставить их в Гарнс, если бы им понадобилось, или куда угодно… Дурища и есть… И вдобавок доносчица. Это я говорю с полной ответственностью, как коммунист!
Тут моя кассирша сложила спицы и вязанье и как заверещит: да, верно, это про нее говорят – дурища, и верно, что она заявила, куда следует, потому что она честная француженка, и она не потерпит такого безобразия, чтобы какие-то там коммунисты посмели учить ее, да когда? – в самый разгар войны! Короче говоря, орала чорт знает что. Люди стали возмущаться, кто-то пошел за заведующей, заведующая накинулась на кассиршу: не ее, мол, дело, разводить политику, и доносчикам здесь не место. Словом, Нестор с честью вышел из этой истории.
Позднее он узнал, что эта самая кассирша путалась с полицейским и, наслушавшись от него всякой всячины, вздумала показать, что она тоже, когда надо, не оплошает. Арест Нестора около середины апреля как будто не имел никакого отношения к этой истории, – впрочем, за ним, конечно, тогда же начали следить…
Смотри-ка, с горняцкого ученика сон как рукой сняло – он вовсю таращил глаза. У самого едва пушок пробивается, а как слушает! Что он говорит? – Так, значит, их все еще разыскивают: Артюра, Жака, Мориса… Вот дурачок! Вообрази, мне сказали, что они все находятся в Абвиле… Как, в Абвиле? Да, да, в Абвиле, миленький. Почему в Абвиле? Элуа покатывался со смеху. А у четвертого, который отлично понимал, почему именно в Абвиле, рожа была очень кислая.
Тут надзиратель отворил глазок. Что это у вас за базар? А ну-ка, марш двое в наряд на кухню!
* * *
В Карвене, в домике, не доходя боен и пройдя водокачку, Гаспар Бокет, его жена и оба брата, Феликс и Константен, собрались в этот вечер у приемника. В эфире была полная путаница, без конца меняли программу передач. В Карвене, конечно, слушают Лилль, который транслирует парижскую центральную станцию. Частных передатчиков почти не слышно. Еще были Брюссель и Люксембург. С этими теперь покончено. Катрин любила возиться по хозяйству и слушать музыку. А сегодня несколько раз повторили сообщение: «Музыкально-художественные передачи по французским станциям на средних волнах отменяются, за исключением иностранных передач и французского радиожурнала. Количество музыкально-художественных передач увеличивается по радиостанции „Париж“»…
Это значит, что музыки больше не услышишь! Радиостанцию «Париж» на длинных волнах невозможно слушать, такой в приемнике поднимается грохот. Видимо, дела из рук вон плохи. Придется послушать их радиожурнал в половине восьмого вечера. Потому что ложиться надо не позже восьми часов…
А радиожурнал передал вечернюю сводку на 21 мая: «В районе к северу от Соммы противник продолжал оказывать давление, в результате чего его передовые части достигли Амьена и Арраса…»
Арраса! Все переглянулись. Катрин схватила Гаспара за руку. Братья разом заговорили, и продолжение передачи пропало. Прислушались уже, когда передавали речь председателя совета министров в сенате.
«Отечество в опасности…» Никогда еще Рейно не обращался ко всей стране с такими словами, с такими явными поползновениями на искренность… Совершенно очевидно, что Поль Рейно играет сейчас ва-банк. Все поймут, что он говорит правду. Это позволит ему, как и в речах, обращенных только к парламентариям, ввернуть именно те слова, которые бьют в определенную цель… А кроме того, он противопоставляет свою беспощадную откровенность уклончивым гамеленовским сводкам и тем вызывает нужную психологическую реакцию. В эти дни Поль Рейно, за неимением другого оружия, постоянно прибегает к психологии.
«…Вследствие чудовищной неосмотрительности, за которую виновные понесут наказание, мосты через Маас не были взорваны. По этим мостам прошли танковые дивизии противника. Предварительно авиация противника подвергла бомбардировке наши дивизии, разбросанные на большом расстоянии, не защищенные с флангов и не подготовленные к такого рода атакам. Этим объясняется происшедшая катастрофа, полный разгром армии Корапа…»
Вся Франция глубоко перевела дух у радиоприемников. Конечно, мучительно и страшно слышать такие слова из уст сладкогласого премьера, но все-таки это, как-никак, объяснение. Люди ломали себе голову, ничего не понимая: что такое – наша армия разбита, враг стремительно наступает?.. а теперь выясняется, что это результат чудовищной неосмотрительности, за которую виновники понесут наказание. Это все меняет. Средство жестокое, но оно вызывает должную реакцию.
В действительности же все мосты через Маас были взорваны. Причины, по которым немецким танкам удалось форсировать Маас, не так просты: ответственность за это несет не только Корап, но и те, кто не учел опыта войны в Польше, иначе говоря – все высшее командование, а также тот, кто отрицал значение танков для прорыва и считал, что Арденны неприступны, и кто не понесет наказания, кого Рейно ввел в правительство, – маршал Петэн. Значит, Рейно солгал? Нет. Он верил в то, что говорил. Гамелен и Вейган в один голос уверяли его, что мосты через Маас не были взорваны, и, будучи психологом, он пробует на Франции то психологическое средство, которое два дня назад привело его самого к следующему выводу: ух! Так все-таки легче…
«Сегодня в восемь часов утра командование сообщило мне, что Аррас и Амьен заняты неприятелем. Как мы допустили это?»
Обычно принято доводить военные известия до сведения публики с рассчитанной задержкой, с обдуманным опозданием. Но сегодня надо рубить сплеча: чем яснее показать опасность, чем грознее представить неприятельское наступление, тем сильнее будет моральное воздействие, тем нагляднее увидит страна перемену в действиях правительства и убедится в том, что необходимо ей внушить, а именно: Поль Рейно, говорящий сейчас по радио, не имеет ничего общего с Полем Рейно, потерпевшим поражение вместе с Гамеленом и Корапом, – нет, это другой человек, он наконец-то избавился от пуганых влияний и опирается теперь на Петэна, Вейгана, Манделя; короче говоря, он – Клемансо нынешней войны.
Конечно, в Байонне и в Бресте упоминания об Амьене и Аррасе приводят в ужас и недоумение. А в Карвене? В сводке сообщалось, что только передовые немецкие отряды достигли Арраса. Рейно прямо говорит, что Аррас взят. Кто может в этом усомниться? Ни Бокет и его близкие, ни миллионы других французов. Аррас в двадцати девяти километрах от Карвена…
И тем не менее это неправда: во вторник 21 мая сорокового года Аррас не был взят немцами. Так же, как мосты через Маас не достались неприятелю целыми и невредимыми. 3-я легкая мотодивизия и Frank Force начали совместное контрнаступление у Арраса, и в тот момент, когда Рейно выступал перед микрофоном, они достигли Симанкура, Берневиля, Аньи, Борэна и Тиллуа, много дальше и южнее Арраса. Был ли сам Рейно неправильно осведомлен или преувеличивал, зная, что известия о возможном контрнаступлении дадут повод для новой психологической встряски? Но повсюду – солдаты в войсках Северного фронта и горняки в рабочих поселках, врачи дивсанотряда – одни по эту сторону каналов, севернее Ла-Бассе, другие южнее Ланса, – потрясены тем, что они услышали. Аррас… всем, будь то семья Бокет или Жан-Блэз и аббат Бломе у походной рации 1-й легкой мотодивизии в Рэмском лесу… всем психологический ход Рейно нанес глубокую рану.
«В бедствии, постигшем родину…»
Голос звучит торжественно, сурово, прочувствованно. Все позабыли, кто это говорит, – и те, кто не любит Рейно, и те, кто верит в него, – для всех он сейчас человек, который знает, руководит, который в самом деле ведет войну.
«…мы с гордостью отмечаем, что двое ее сынов – Петэн и Вейган, заслуживших право почить на лаврах, в этот грозный час вновь отдают свои силы спасению Франции. Я хочу сказать сенату, что в вопросах ведения войны между маршалом Петэном, генералом Вейганом и мной существует полное единодушие…»
Мосты через Маас были взорваны, Аррас не взят, – так ли уж единодушны этот оратор и те двое военачальников? Несомненно, Рейно так думает… Однако еще неделю назад Петэн сказал Шотану: необходимо кончать войну, добиваться перемирия… А что, собственно, думает бывший командующий французскими войсками в зоне Суэцкого канала, Вейган, возвращаясь в этот самый час в Шербур на контрминоносце «Флора»? Имел ли Поль Рейно основания сказать сегодня днем сенату: «Всецело доверимся полководцу, взявшему на себя командование нашими войсками…» И когда сенат, как один человек, поднялся при заключительных словах премьера: «Если бы мне сказали, что только чудо может сейчас спасти Францию, я бы ответил: я верю в чудо, потому что я верю во Францию», – о чуде ли мечтал верховный главнокомандующий, возвращаясь после целого дня сюрпризов на миноносце, который точно лемехом разрезает волны?
Один из братьев, Константен, спросил Бокета чужим, словно охрипшим голосом: – Ты-то, Гаспар, веришь в чудо?
Гаспар, пожав плечами, сказал: – Если Аррас взят, так с чудом надо торопиться…
И тут же выключил радио: спать пора, сейчас не время голову ломать.
* * *
«Жаворонок…» «Жаворонок…»
Отовсюду по телефонным проводам разыскивают генерала Бийотта… В Бетюне ничего не знают… Может быть, он куда-нибудь заехал по дороге после свидания с генералом Гортом… Штаб группы армий должен, хотя бы частично, переместиться в Эстер.
– Говорит «Жаворонок»… Генерал Бийотт уже уехал? – Да, он уехал, всецело поглощенный приказами нового главнокомандующего. Известно, как рачительно генерал Бийотт выполняет приказы. И говорил с Вейганом он один, Бланшара при этом не было, надо осведомить Бланшара…
«Жаворонок»… «Жаворонок»… Что это сегодня ни у кого терпения нет? Генерал еще не вернулся, позвоните позже…
«Жаворонок»! Вызывают «Жаворонок»… «Жаворонок» у телефона. Говорите! «Жаворонок»! Что? Что? Полутонка в Локре… Где это Локр? В тринадцати километрах от Ипра, по дороге в Байель. Сообщили рабочие укрепленного сектора… Не разъединяйте! «Жаворонок»! «Жаворонок»!.. «Жаворонок» у телефона…. Я слушаю, вы не договорили…
«Жаворонок» никогда больше не увидит генерала Бийотта.
* * *
Партюрье катит в темноте. Его отрядили с двумя машинами – водители Рауль и Манак – и четырьмя санитарами: Морльером, Монсэ, Жокастом и Филлу. Несколько часов они плутали между Суше и Вими, кружили по холму возле канадского кладбища, снова спускались. Стрелки на дорожных столбах словно взбесились. И никто, – а еще французы! – не мог толком объяснить, куда ехать. Партюрье побывал у Сорбена, который остался неподалеку от штаба дивизии, на дороге между Дуэ и Аррасом, в поместье; овцы и коровы, согнанные во двор фермы, блеют и мычат, слышно, как они тычутся рогами в пустые колоды для корма и воды; вся скотина обезумела, коровы ревут от боли в набухшем вымени, и некому их подоить… Когда Партюрье явился к начальству, ему объяснили, что неприятельские парашютисты замазывают надписи на придорожных столбах, подменяют стрелки указателей. Кроме того, Сорбен, посылая Партюрье на передовой пункт, сознался, что сам ничего уже не понимает. Он слушал Рейно по радио: Амьен, Аррас. На самом деле Аррас… Во всяком случае, части нашей дивизии стоят в Анзене, наши драгуны находятся в предместье Сен-Никола, а англичане – в самом городе. Но вам лучше всего вернуться туда, откуда вы приехали… Попытайтесь выбраться на магистраль, которая подходит к Аррасу с северо-запада, через Невиль Сен-Вааст. Вдруг Рейно лучше осведомлен, чем мы! В штабе дивизии по-своему объясняют странное выступление премьера, говорят – это немецкий трюк. Радиофальшивка. Как так? Ну да, вначале действительно говорил Рейно, а затем немецкая радиостанция каким-то дьявольским фортелем ухитрилась с помощью усилителей перекрыть передачу и передать фальшивый текст…
Позвольте, голос же был бы тогда другой! Нет, теперь научились чисто механически воспроизводить тембр голоса, это очень просто… Технически это совершенно неправдоподобно… Наоборот, говорят, технически, если длина волны… словом, люди сведущие дают этому научное объяснение, я в этом профан! Но все равно, какие немцы ловкачи!
Партюрье с машинами и со своими санитарами вернулся в Вими. Отсюда в оба конца было видно зарево. На севере, в Лансе, среди ночного мрака полыхали красные полотнища пожаров, а со стороны Арраса – вспышки артиллерийского огня. По дороге торопливо двигались черные фигуры. Люди шагали через выбоины и воронки, избороздившие здесь шоссе.
Партюрье отдал приказ остановиться. Он решил посоветоваться с Манаком. Тот раз мы свернули вон туда и заблудились. Жан де Монсэ соскочил со второй машины. Мимо шли ночные путники. По-двое, по-трое, одиночки. – Откуда? – крикнул двоим из них Рауль. Это были шахтер с сыном, мальчик в семнадцать лет уже работал под землей. Они шли из Анзена близ Арраса; они были вне себя от бешенства. Их прогнали. Шахта закрылась. Им швырнули подачку – сто пятьдесят франков. Кто-то из инженеров сказал им адрес в Париже, где находится правление компании! И вот они идут с узлом на плече и ста пятьюдесятью франками в кармане. Идут по направлению к Лансу. На Париж не пропускают. Да ведь Ланс горит, разве вы не видите, – Ланс горит! А в Аррасе – англичане. Они устанавливают пулеметы в наших домах. В тех, которые еще целы. Всю жизнь там проработали, а теперь ступайте! Ну, конечно, шахты – это удобная штука, чтобы играть в солдатики. Ах, чтоб вас!
Сын успокаивает отца. Трудно понять, когда они говорят между собой на местном наречии. И вдруг отец кричит военным в машине: – Мы пешком идем! Мы тут дома… тут мы мучились… Пусть я подохну, только я хочу знать, кому это нужно! Какому чорту это нужно!
Они прошли. И Партюрье подал знак трогаться. Как, опять взбираться на холм? Оставь, командир знает, что делает…
Знает, да не очень. К счастью, навстречу попались англичане. И показали верную дорогу: они – не то, что мы, у них есть карты. И они знали, куда можно ехать, а куда нельзя. Мон-Сент-Элуа надо исключить. Пока что можно еще держать курс на Марейль… хотя Frank Force собирается оставить Марейль.
Три часа утра. В Вими генерал Франклин, командующий Frank Force, только что объявил генералу Приу, что согласно приказу Горта он прекращает наступательные действия к югу от Скарпы. Как? К чему же тогда все, что было предпринято вчера и служило подготовкой к продвижению на Амьен, навстречу армии генерала Фрера… и что должна завтра предпринять на востоке другая легкая мотодивизия?.. Ничего иного генерал Франклин не может сообщить генералу Приу; ему дан приказ прекратить продвижение на юг, и он отводит свои войска в тыл. Единственная задача в данный момент – удержать Аррас.
После этого и генералу Приу остается только отказаться от мысли о наступлении… Как же быть? Связаться по телефону с Бетюном? «Жаворонок»… «Жаворонок»…
«Жаворонок» не знает, что ему ответить. «Жаворонок», куда не вернулся и никогда не вернется генерал Бийотт, умирающий в госпитале в Ипре. Заря занимается под раскатистый лай орудий. Англичане стягиваются к нашему правому флангу. Позади Арраса, в Экюри, в Ролэнкуре, происходит передвижение штабов. Офицер допрашивает восемьдесят немецких танкистов, взятых в плен накануне вечером, у Варэна. По обочинам дороги хоронят погибших во вчерашних боях, сожженных огнеметами. Страшная штука! Жан де Монсэ видел таких, которых еще надеялись спасти; они непрерывно кричали, а когда им делали перевязку, кожа на лице снималась вместе с мышцами! Таким лучше умереть. Да они и умирали…
Среди убитых есть и немцы. Надо как следует похоронить их. Поставить крест. Надписать имя, часть. Мы ведь оставляем эту территорию. Так вот, командир моторизованного драгунского полка хочет, чтобы неприятель видел, как мы, французы, хороним неприятельских солдат. И на поле, заслоненном сквозной завесой деревьев (снаряды разрываются позади, на шоссе, бух, бух!), команда Партюрье роет могилы, сносит трупы. Тяжелая ноша – мертвецы, они нисколько не помогают санитарам. Ужасно класть их прямо в землю, засыпать землей лицо, руки. Достаточно глубоко? – Я больше не могу, – сказал Алэн. Жан взял у него из рук заступ.
Партюрье посмотрел на Жана, – совсем еще мальчик, а какой крепкий. Мимо, свистя, пролетали снаряды, падали сзади, на шоссе, ломали деревья, вздымали огромное черное облако… Скорей кончайте! Не то немцам придется рыть могилки для вас! Да еще надо, чтобы их командир придерживался таких жe взглядов, как наш…
Премьер-министр Поль Рейно несколько забежал вперед: это происходило в среду утром, а английские войска окончательно оставили Аррас только в пятницу, но уже сейчас на западном фланге битва за горняцкий край началась.
V
Теперь по всем дорогам этого края, на который наступает неприятель, движутся люди, движутся в самых непостижимых направлениях, одни туда, другие оттуда. Снявшийся с места растревоженный муравейник натолкнулся на огонь, и вот он заметался, отхлынул назад, на пройденные уже пути, по которым отныне покатятся два противоположных потока; навстречу тем, в ком еще теплилась смутная надежда на море, двигаются теперь возвращающиеся обратно, опередившие их в бегстве люди, мужчины и женщины, измученные, павшие духом, озлобленные, и в них стремящиеся к морю видят уготованную им судьбу. Передвигающиеся войска словно порывы ветра бороздят людской поток. Танки устремляются к западным границам угольного бассейна, в те места, которым грозит непосредственная опасность. Танкисты в раскаленных тряских стальных клетках прокладывают себе дорогу сквозь заторы машин с беженцами; измотанные двенадцатидневными боями и непрестанными маршами, танкисты уже не в силах всматриваться красными от напряжения глазами в горизонт, они наглотались пороховых газов, все тело ломит от однообразного движения к смотровой щели и обратно, к прицелу; мысленно они подсчитывают убитых, пропавших без вести, погибших товарищей, разбитые машины, все эти сомюа, виснеры, гочкисы. С момента выступления 10 мая танков уцелело не больше одного из восьми… И, возвращаясь на боевые позиции, танкисты повсюду встречают английские войска, уходящие на север и на восток, в направлении, обратном их собственному движению…
Штабные офицеры, французские генералы, плохо осведомленные о последних решениях, принятых британским главным командованием, обеспокоены передвижениями союзников, противоречащими тем указаниям, которые получены позавчера и даже еще вчера. Генерал Бланшар, узнав в Эстере, куда переведен КП группы армий, какая участь постигла генерала Бийотта, с утра отправился к генералу Горту, находившемуся в Премеске, близ Армантьера. Там он узнал, что от наступления за Скарпу отказались и что дан приказ постепенно отходить к Лису. К Лису!.. Это значит, что решено оставить весь горняцкий край, оставить Лилль, отступить к Дюнкеркскому предмостному укреплению. С сегодняшнего утра это стало совершенно ясно. И все же французское командование, вопреки очевидности, не отменяет боевые приказы, отданные несколько дней тому назад, хотя бы приказ о наступлении 5-го корпуса генерала Альтмейера на линию Сансэ, к северу от Камбрэ; теперь это наступление совершенно бессмысленно, ибо оно не поддержано франко-британским наступлением, приостановленным несколько западнее этой линии. Там же, в Премеске, генерал Горт заявляет Бланшару, что его войска оставляют сектор между Шельдой и южной частью Лилльского района и что уже этой ночью французы должны сменить англичан к северу от Валансьенского выступа, который вместе с Рэмским лесом образует как бы бастион на юго-востоке всей атакуемой позиции… Все же Бланшар заколебался. Он задает себе вопрос, не следует ли пересмотреть весь план.
А муравьи на дорогах… муравьи в танках… муравьи за амбразурами на пограничных постах… муравьи конные и пешие… что знают они, эти муравьи, о происходящем, что знают они о партии, разыгрывающейся на огромной шахматной доске, куда сыплются бомбы, где бушуют пламя и смерть, о шахматной партии, от исхода которой зависит, судьба нации, ее будущее, ее свобода?
Полутонка с семьей Занта возвращается назад, и Селестина с тоской смотрит на мать, привязанную к креслу: старуха уже не понимает, что ей говорят, она стонет, просит попить… Дорогой они видели разоренные фермы, деревню, залитую вином, – там разгромили склад и разбили винные бочки; и повсюду та же картина – распахнутые настежь двери, вывороченные шкафы, груды белья на полу, голодные собаки забредают в дома в поисках пищи, а на дорогах – смердящая падаль, застрявшие военные обозы, заторы; колонны английских войск, едущие навстречу французской мотодивизии, – и каким взглядом солдаты, отправляющиеся на передовые, провожают тех, кто уходит оттуда… В Беври, то есть уже за Бетюном, перед большим терриконом, около фантастических сооружений центральной электростанции – этого города ажурных мачт, исступленная голодная толпа набросилась на пекаря, наотрез отказавшегося печь хлеб для беженцев, потому что запасы муки надо сберечь для нужд местного населения. Перед разграбленной булочной еще долго лежало мертвое тело, уткнувшись лицом в землю, как немой укор, как протест устоявшегося, привычного быта против этой кочующей толпы… А народ прибывал, задние наседали на передних, на тех, кто уже начинал понимать, что идти некуда. И непрерывным потоком шли войска. В Ла-Бассе Занта задержали англичане: – Куда едете? – Полутонку окружил патруль, охранявший канал. Документы!.. Селестина ничего не понимала, она попросила у господ офицеров водицы для матери. Один офицер взял воинскую книжку из рук Занта: – Вы дезертир… – К счастью, вмешались французы… проезжавший мимо санотряд. Фенестр, врач в чине лейтенанта, проверил документы и объяснил британскому офицеру, что все в порядке. А тот уже кричал: шпион… расстрелять!..
Подъезжая к Лиллю, у Бетюнской заставы, Ипполит, сын Занта, заметил, что с бабкой что-то неладно. Он сказал: – Мать, посмотри, что с бабкой… – Они привезли ее мертвой, хоть и мертвой, а довезли до дому… Всю дорогу до Буа-Блан Селестина шептала, что теперь бабку схоронят в Буа-Блан, хоть и мертвой, а довезли до дому…
Школу заняли под беженцев. Потому что Лилль вовсе не обезлюдел. Все окраины были забиты беженцами, которые не смогли пробраться дальше; голодные, плачущие, насмерть перепуганные, они спали вповалку, прямо в грязи.
Не каждому дано вернуться домой.
Сегодня утром немцы заняли Эден, где Зант повернул вчера обратно. Они подступили к Булони. Немецкие танки прорываются к Кале…
Как случилось, что семья, которая вчера утром, выехав из Бетюна, бросила машину и на свое счастье повстречала знакомого возчика, – как случилось, что сегодня, в среду, эта семья оказалась в Лиллере, то есть западнее Бетюна, хотя направлялись они в Сен-Поль, уже давно занятый неприятелем? По всей вероятности, они сделали круг и очутились на прежнем месте. Так или иначе, сейчас они в Лиллере, обе женщины сидят на подводе, мужчины шагают рядом, а немецкие самолеты бомбят железнодорожные пути и вокзал, забитый беженцами. В этот-то огромный табор, куда со всех сторон, натыкаясь на товарные составы, обходя заграждения, шли люди, попали и они: возчик, который рассказывает свою жизнь, потому что ему пришла охота поговорить, и Фюльбер, этот долговязый девятнадцатилетний мальчик, еще не видевший настоящей войны, и его девочка-жена, которой впору в куклы играть, а не с животом ходить, и мать, все время вздыхающая по покинутому дому; сюда попал Фюльбер, который сторонился людей, занимающихся политикой, и интересовался по-настоящему только одним: как бы заработать на жизнь, на устройство своего гнездышка, куда он еще совсем мальчишкой привел жену. И вдруг он увидел картину, которая никак не вязалась с окружавшим его до сих пор мирком. С добропорядочным мирком, где каждый довольствуется тем, что имеет. На мостовой, перед вокзалом, корчились раненые и лежало пятнадцать убитых. Пятнадцать человек – это горсточка людей, но пятнадцать убитых, это гора трупов, а когда ты за всю жизнь не видел ни одного убитого… пятнадцать трупов… Жанна, не смотри! Закрой глаза, не то маленький… Человек… с развороченным животом, с вываливающимися кишками… одетый… и не на кровати… а прямо так… одетый, на земле! И женщина с запрокинутой головой…
