Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 117 страниц)

– Могу я просить вас быть свидетелем у меня на свадьбе, господин министр? – неожиданно для себя самого спросил он неуверенным голосом. Для этого он пришел и вот теперь сказал то, что хотел. Почему же ему вдруг стало так противно?

– Ну, конечно, дорогой друг! – ответил министр. – А в какой мэрии это произойдет? В Уазе или в Париже, в вашем квартале? Мне было бы гораздо удобнее в Париже… при теперешних событиях.

Он подумал: пятнадцатое апреля… Какой это день? Понедельник… Сегодня двадцать седьмое, у нас среда… так, и понедельник через две недели… Что-то с нами будет через две недели!

IX

– Как мы низко пали! – такими словами главврач встретил известие о том, что премьер-министром стал Поль Рейно. Голосование палаты вызвало жаркие споры в офицерской столовой. Вообще же в дивизионном санотряде больше интересовались футболом, чем политикой. Главной заботой Давэна де Сессак было снискать благосклонность командующего 9-й армией, в распоряжении которого они находились в настоящее время. Злые языки утверждали, будто главврач по всяким пустякам посылал к нему связных и выбирал для этого особенно видных молодцов.

Такие разговоры очень сердили Партюрье. Ну, разве это дело – сплетни в армии! Тем более, что на генерала Корапа, который показал себя в Марокко, возлагались большие надежды. Он принадлежал к плеяде Лиотэ. К счастью, сплетнями занимались только офицеры. Ребятам из взвода Партюрье и без того хватало дела – они пользовались хорошей погодой для всякого рода учений. Взять хотя бы обращение с палаткой-медпунктом.

Огромная палатка, почти таких же размеров, как ярмарочный балаган, предназначенная для размещения раненых, для перевязок и даже для операций. Здесь распоряжался толстяк Фенестр, его как хирурга палатка интересовала больше всего остального. Сначала попробовал раскинуть палатку первый взвод, премоновский; санитары Партюрье, выстроившись вокруг, следили за каждым движением, чтобы не упустить ничего. Прежде всего надо вбить колышки, согласно указаниям на рисунке, затем приладить веревки, брезент… все это на земле, а потом разом – хоп! И вся палатка в готовом виде стоит на месте. Понимаете, действовать надо быстро: прибываешь на место, раненые уже ждут… Первый взвод провозился сорок пять минут, а полагалось на всю процедуру двадцать.

Фенестр хлопотал, указывал, как разместиться, как все расположить внутри палатки, чтобы можно было работать в наилучших условиях. Сорбен скептически поднял брови над узкими глазами и с озадаченным видом поглаживал подбородок: – Как по-вашему, а, Партюрье?

– Ну, господин лейтенант, мои быстрей управятся! Вы ведь знаете, студенты, хоть они, конечно, не моряки, но все же…

– В этом я, Партюрье, не сомневаюсь, ничуть не сомневаюсь… но только я не пойму, что это за война? Просто не могу себе представить, чтобы в ту войну, в нашу войну, можно было вот так, в разгар сражения заниматься такими фокусами. Да ведь нас бы засыпали снарядами! Это же самоубийство…

– Теперь не четырнадцатый год…

– Весьма глубокомысленное замечание, Партюрье! А я от себя прибавлю: теперь сороковой год! Все-таки мне очень хотелось бы знать, на каком расстоянии от врага мы будем заниматься этой акробатикой…

Партюрье же больше всего хотелось, чтобы его взвод поставил рекорд. И в самом деле, они потратили полчаса с небольшим… И теперь стояли вокруг вспотевшие, недовольные тем, что им не удалось справиться быстрей; Жан де Монсэ оправдывался за всех перед начальством: – Господин военврач, это потому, что в первый раз; теперь мы наловчились. Вот увидите!

Надо было освоиться с целой кучей приспособлений. Чего только не таскали с собой в машинах! Видите ли, дивизионный санитарный отряд нам кажется чем-то огромным, но по сравнению с дивизией… Соседняя мотодивизия на нашем левом фланге была перегруппирована. В 1-й армии остались очень довольны результатами. Ведь эта дивизия уже не у Корапа, а у генерала Бланшара^[470]. Вы только представьте себе, сколько километров займет такая мотодивизия еще до того, как она тронется с места! Между машинами надо соблюдать дистанцию не меньше тридцати метров: ну, так на это требуется сто десять километров, уж это во всяком случае. Сто десять километров? Вот это да!.. А мы когда двинемся? Ребята обступили Партюрье, глаза у всех горели. – Сто десять километров! Вот покатится такая игрушка…

Приказа ждали со дня на день… Наконец-то мы увидим танки! Те, кому не пришлось побывать в Сиссоне, сгорали от нетерпения. А потом, уже несколько дней в газетах помещали снимки английских танков, двигавшихся где-то по французской земле. Вообще в газетах все больше и больше говорили об английской армии. Разве не обидно? Точно у нас своих танков нет!

А с выступлением их надули. Оба взвода и почти весь обслуживающий состав погрузились на машины, запаслись продовольствием и поехали на Шмен-де-Дам; просто, чтобы познакомить людей с историей старшего поколения и на месте рассказать им, что такое война. Вид у них был смешной: в шинелях с подоткнутыми полами, в поясных ремнях, с противогазами, в касках; все были очень заинтересованы предстоящим, немножко взволнованы и уж совсем несерьезно настроены. Гроппар, по обыкновению, ругался: воображают, что воспоминания о Шмен-де-Дам нам духу прибавит! С Жонетом они никак не могли поладить. Жонет уверял, что это называется эксплуатировать покойников, но в то же время он говорил, что Шмен-де-Дам, как-никак, кусок истории Франции.

Особенно волновалось старшее поколение – Фенестр, Сорбен. Сорбен был здесь летом восемнадцатого года, когда французские войска снова заняли форт Мальмэзон, а у Фенестра здесь погиб брат – в Мулен-де-Лафо. С погодой повезло: день выдался чудесный. Давэн де Сессак роздал топографические карты, полученные из штаба дивизии, с кратким пояснением происходивших боев. Партюрье ни на шаг не отставал от Сорбена – Сорбен неимоверно вырос в его глазах: ведь он участник здешних событий. Ребята мало что понимали. По правде говоря, это поле производило странное впечатление… тут еще чувствовалась та война, несмотря на новые здания, на огромные фермы, возведенные на ссуды по плану послевоенного восстановления. А стоило только пригреть солнцу, как сейчас же подымалась пыль… Сорбен, стоя на пригорке, пробовал объяснить, чтò, собственно, надо считать Шмен-де-Дам. Он рассказывал, как они с полковым священником плутали вон там… да, по-моему, именно там… на разрушенных дорогах, представлявших собой ряд воронок. Все это были памятные места, как вехами, отмеченные фермами: ферма Анж Гардьен, ферма Менжан, ферма Коломб… вон там, видишь? А за ней – Санси, Жуи-Эзи… Ты спрашиваешь, где дорога? Да вот же она, вон та линия водораздела между Эном на юге и Элетт позади нас… Там другие фермы – Мальваль, Юртбиз, мельница Воклерк, Краон… Сорбену довольно было одних названий, таких звучных и таких скорбных, они говорили ему обо всем.

А кроме того, здесь есть еще ходы сообщения… Ты не знаешь, что это такое? Так вот представь себе…

Они вошли в одну из тех огромных пещер, которые в течение четырех лет одновременно занимали и французы и немцы, и случалось, что противники, неожиданно натолкнувшись друг на друга, схватывались в темноте, даже не разглядев врага… Теперь подземные галереи освещались электричеством, – это очень покоробило Сорбена; речь экскурсовода, от которой коробило в тысячу раз сильней, чем от лампочек, заполняла пещеру своим монотонным журчанием; ровным голосом называл он номера полков, скрывавшихся в этих темных ямах, перечислял погибших, сообщал, потирая от удовольствия руки, цифру ежегодных посещений, включая и немецкие делегации, аккуратно возлагавшие цветы… вот сами взгляните… правда, этот год они что-то запоздали… И все же пещеры вызывали невольное содрогание. Даже Гроппар побледнел и был доволен, что в полумраке этого не видно.

Когда они вышли, Сорбен сказал Фенестру: – Вот после того, как снова увидишь все это, – хоть я и был здесь в восемнадцатом году, да как-то забывается, – вот после того, как увидишь, смешно даже думать о нашем ярмарочном балагане… ну, о нашей палатке…

Фенестр рассердился. Палатка-медпункт была его детищем, с ее помощью он рассчитывал творить чудеса. Вечно та же история – терапевты не верят в хирургию!

Они зашли на одну из огромных современных ферм, которые выросли здесь на костях убитых. Поразительно, какое средневековое впечатление они производят, – высокие стены, башни для силоса… а главное, во всем какое-то удивительное несоответствие! Хозяин угостил господ офицеров коньяком, подал колбасу и сыр. Это был коренастый мужчина, неопределенного возраста, русый с проседью, с обветренным, загорелым лицом, в стоптанных сапогах и кожаной куртке. Давэн де Сессак расспрашивал его о механизации сельского хозяйства. В Алжире машины применяются в очень широких масштабах. Фермеру на Алжир было наплевать. В ответ он только кивал головой. Он повел офицеров в сараи, показал им свои машины, тракторы, косилки-сноповязалки; затем – свое свиноводство, образцовые свинарники; по дороге цыкнул на рыжих цепных псов, заливавшихся лаем. Стоя у ворот, он указывал движением головы на свои владения по ту сторону ограды, на огромные голые пространства по всему плато и по склонам, спускавшимся к Краонель… Работников, видимо, было не бог знает сколько для такого обширного хозяйства. За столом им прислуживал испанец, смуглый плечистый парень в полинялом свитере. Когда он вышел, хозяин подмигнул и большим пальцем указал на дверь: – Вот этот самый парень… когда он сюда пришел, был… вы не поверите… он был красный! – Все очень заинтересовались: – Ну, а теперь?

– Ну, теперь… – Он рассмеялся, обнаружив отсутствие двух передних зубов… – Такой богач… – удивился Бурра. Доктор Деба спросил: – Ну и что же? – Он не заметил недостающих зубов: он был без очков.

На обратном пути Жан загрустил. Он сам не мог бы сказать, почему он думал об этой чудовищной бойне, глядя на бескрайние просторы, где люди столько времени вели непонятную, жестокую борьбу со всем – с зимней стужей, с палящим летним солнцем; пыль, пещеры, кладбище и даже эти цветы, поле битвы без конца и начала – все вызывало в нем смятение, которое он сам не мог себе уяснить. То, что должно было начаться с минуты на минуту, война, которую все ждали, которую многие втайне даже желали, эта волнующая неизвестность, – неужели же это будет похоже на мрачный мир Шмен-де-Дам? На эту бесславную эпопею, нашедшую свое завершение в ежедневно возобновляемых рассказах экскурсоводов? Конечно, теперь все будет совсем другое, мы знаем, что история не повторяется; мы будем бегать с тачками-носилками, разобьем палатку, и Фенестр будет резать ноги и руки, а вокруг будет стоять оглушительный грохот танков, – ведь у нас есть танки, и нам придется продвигаться вслед за ними, чтобы подбирать раненых, чтобы вскрывать люки подбитых танков ломиками Жокаста…

Ведь Жокаст и Праш разработали две модели «ножей для консервных банок», как они их называли, и главврач даже направил эти модели в штаб дивизии, а оттуда вместе с благодарностью за инициативу было прислано сообщение, что эти прототипы – так и было сказано – переданы в генеральный штаб.

На следующий день после поездки на Шмен-де-Дам полковник Гревиль вручил дивизионному санитарному отряду значок^[471]. Произошло это событие на футбольном поле, на краю деревни, около речки, высокие тополя только с одной стороны окаймляли поле, размокшее от дождя, который лил всю ночь. Отряд топтался в грязи, ожидая, пока прибудут офицеры. По сравнению с ожиданием церемония заняла очень мало времени. Когда полковник торопливым шагом проходил перед строем, сквозь тучи пробился бледный луч солнца.

– Посмотри, совсем будто в театре, – шепнул Жонет Морльеру и мотнул головой, указывая на солнце, как раз совершавшее свой выход на сцену. Насчет значка все единодушно решили: значок убогий! Уж лучше совсем не надо значка, чем такой, с жалкой бронзовой каемкой…

* * *

Выступление дивизии совершилось как-то само собой. В тот самый день, когда в газетах появилось совместное заявление французского и английского правительств о соглашении между обоими государствами, обязавшимися не заключать сепаратного мира, – в тот самый день моторизованная дивизия получила приказ выступить. И тут же все пришло в движение. Надо себе только представить – автоколонна, растянувшаяся на сто десять километров; дороги, маршрут, порядок передвижения – ведь все это следует обдумать, рассчитать. Малейшая оплошность – и начнется неразбериха! Двигались на север, северо-запад… шли – куда? На Сен-Кентен, Камбрэ… Сердца бились сильней. Может быть, это уже начало настоящей войны. А потом, хоть Сиссонская равнина не очень-то весела, а все же чем дальше забираешься на север, тем мрачней, тем трагичней становится пейзаж. Кажется, что эти места просто созданы для войны, столько веков земля здесь дрожала под шагами солдат.

Водители машин сделались вдруг самыми важными лицами в санитарном отряде. Все зависело от них. В общем они были старше студентов и обслуживающего персонала. И по виду гораздо серьезнее, чем повара и писаря. Жан де Монсэ сидел в кабине машины, груженной тачками-носилками для раненых. Вел машину Праш, тот самый, что в футбольной команде был центром нападения. Парень на вид довольно мрачный, неразговорчивый. Жан был этим доволен. Начался дождь. Колонны двигались медленно, задерживаясь на перекрестках. Жан прижал к себе сумку с противогазом и думал о своем. Он не вслушивался в громкие выкрики команды, его это не касалось. Он думал. О том, что предстоит. О неведомом мире, который ждал их впереди. О бесповоротности того, что надвигалось. Поля, поля. Бесконечные деревни, одна – как другая, вытянувшиеся вдоль дороги; одинаковые домики, один – как другой, кирпичные, низенькие; перед дверью ступенька, кирпичи темнобурые, почти черные. И опять поля. Поля. Поля. Жан думал. Машина то и дело останавливалась. Праш молчал. Жан думал о мире, где нет Сесиль и где все находит свое завершение в рассказах экскурсовода. Незаметно воспоминания о Сесиль вытеснили все остальное, заполнили все его думы, Сесиль… Колонна снова тронулась в путь.

На место они прибыли, когда уже смеркалось. Как будто все прошло гладко. Партюрье, очень взволнованный, сказал Жану и Алэну, что они вышли из полосы 9-й армии. Они уже не у Корапа, их мотодивизия придана армии Бланшара.

– Ну, и что из этого? – сказал Жонет, проходивший мимо и услышавший его слова. – Ведь не армии же кашевара; это я так, для рифмы… – Как бы там ни было, но деревушка, где остановился санотряд, производила унылое впечатление. Под моросящим дождем в наступающей темноте люди пошли отыскивать отведенные им квартиры.

Трудно даже было назвать это деревней – просто две-три фермы на перекрестке, тут же церковь и улица с домишками, совершенно такими же, как те, мимо которых они проезжали по дороге сюда: жилища рабочих сахарного завода, очертания которого вырисовывались поодаль на сумрачном небе. Взвод расположился в покинутом доме, рядом с флигелем, где жила крестьянская семья; сыновья были мобилизованы и работали на заводе. Дом был двухэтажный, но без лестницы. Ее начали строить, но потом это оказалось слишком дорого, и тогда решили удовольствоваться приставной лестницей и лазить прямо в окно. Внутреннее расположение было очень забавное: несколько клетушек в ряд, словно шкаф с ящичками. Дом был еще не обжитой; в одну комнату складывали сено, в другой устроили примитивную ремонтную мастерскую, всего одна комната была оклеена обоями, да и те уже были ободраны, хотя в нее еще не успели поставить мебель… Жонет, Гроппар, Канж, Пеллико, Моконсей, Вормс, Мор, Белле, Филлу, Бельзонс, Делла-Роза, Монсэ, Морльер устраивались на новоселье, спорили из-за мест. – Кто здесь, в этой конуре, будет спать? Я не лягу с Дюпати, он все место займет! – Дюпати тебе не нравится, а у самого от ног воняет… – Ну, ладно, ладно! – Эй, вы там, – ужинать! – Во дворе заливалась лаем черная собака. Дождь перестал. Пахло сыростью и торфом. Над длинным сараем, по краю надвигавшейся тьмы, лежала каемка тусклого закатного света. Сквозь грохот идущих танков слышались отдельные выкрики. В низких домиках зажигались первые огни.

Партюрье пошел к приземистому квадратному дому, где, как ему указали, поместилась офицерская столовая. Вереница грузовиков еще стояла вдоль дороги, а напротив, на той стороне, остановилась легковая штабная машина. Партюрье узнал шофера полковника Гревиля, командующего дивизией. Полковник зашел в офицерскую столовую всего на минутку, выпить стаканчик вина. Седая женщина, сидя на корточках, растапливала камин. С дороги доносился грохот танков. Партюрье вытянулся и отдал честь. Полковник продолжал разговор с Давэном де Сессак: – Указание из Второго отделения 9-й армии, от вчерашнего числа. Повидимому, с выступлением несколько поторопились. 1-ю армию усилили за счет армии Корапа… Надо думать, что здесь мы не засидимся… С минуты на минуту можно ожидать приказа о выступлении, действовать придется быстро. Мой совет – считать, что период подготовки закончен. Держите ваших людей наготове!

Давэн де Сессак, как всегда подтянутый, в светлом френче, в мягких сапогах, нервно сжимал в одной руке перчатки и в почтительном волнении слушал своего начальника: – Да, господин генерал… слушаюсь, господин генерал… – Он уже знал, что Гревиль назначен командиром бригады. Это был прощальный подарок Корапа.

Когда Гревиль уехал, главврач оглянулся на Фенестра и Бурра, которые были тут же, но во время разговора стояли поодаль. В глазах капитана мелькал какой-то огонек, он то и дело поглаживал свои подстриженные усики; перчатки он бросил на стол, прекрасные кожаные перчатки, еще совсем новенькие. Повидимому, Гревиль сообщил ему какие-то новости, которые следовало держать про себя, но они так и вертелись у него на языке; он посматривал то на Фенестра, то на Бурра, словно ища, с кем бы поделиться, хотя и знал, что это невозможно. Тут он заметил Партюрье, которого любил за молодость, за смелость. Он крикнул:

– Послушай, аптекарь, чего ты ждешь? Ну-ка, давай сюда музыку! Вон там радио, видишь? – Партюрье выполнил приказание, и из приемника понесся голос Альбера Прежана^[472], с трудом перекрывая грохот танков, возобновившийся после минутного перерыва:

На всех дорогах камни есть,

На всех дорогах ждут невзгоды.

А Давэн де Сессак между тем говорил Фенестру: —…и мы являемся подкреплением ударной группы на левом фланге расположения…

X

Луиза спешно покинула замок Геккеров после того, как туда приезжал ее муж. Барон Поль-Эмиль Геккер привез из Брюсселя новости: бельгийский генеральный штаб как будто склонен разрешить союзникам вступить в Бельгию, и к границе уже начали стягивать войска. Поль-Эмиль заехал к родителям и без труда убедил Луизу, что благоразумнее вернуться в Париж. Тем более, что сам он должен был по делам отлучиться на неделю в Лондон. Он только что вернулся из Швейцарии, там, в Локарно, он встретился с бароном Тиссеном: этот крупный промышленник, сейчас играющий роль хорошо осведомленного советчика при союзных правительствах, сообщил ему свои предположения относительно дальнейшего развития военных действий; и в связи с этим надо было принять кое-какие меры…

Для Луизы это пришлось как нельзя более кстати. Ей иногда хотелось плакать с тоски в имении родителей мужа; единственное, что оправдывало существование этого имения, – кроме, конечно, его внешнего великолепия, – был исключительно богатый погреб ее свекра, но жить в деревне на юге Тирлемона в конце марта, видеть унылые берега Гетты, разговаривать со свекровью… Да к тому же еще Диего писал невозможные письма, украшенные весьма красноречивыми рисунками, изображающими то плачевное состояние, до которого довели его отсутствие Луизы и собственная верность. Даже подумать страшно, что такое письмо может вскрыть и прочесть цензура! По правде говоря, когда Луиза уезжала в замок Геккеров, молодой художник уже немножко ей надоел, но после нескольких недель, проведенных в бельгийской деревне, она опять готова была признать его идеальным любовником. Кроме того, Жоржетта Лертилуа, все последнее время жившая в Лилле, потому что там находился призванный на военную службу Орельен, теперь по его настоянию возвращалась с детьми в Антибы и написала Луизе, прося разрешения, когда будет в Париже, остановиться на несколько дней у нее. Дом в Шайо был, конечно, в полном запустении, во всяком случае оставить Жоржетту там одну, на попечении прислуги, просто невозможно.

Все было отлично обдумано, но часто самые тонкие планы расстраиваются: у Диего лопнуло терпение, и он уехал на Лазурный берег, сославшись на выгодный заказ. Какая-то американка… Нет, ты только подумай, Жоржетта, в самый разгар войны! Выгодный заказ! Что это за американка? Какое бесстыдство, ведь наши солдатики идут на смерть! Ты ничего не будешь иметь против, если я поеду с тобой в Антибы? Я, конечно, не хочу, чтобы этот подлец думал, будто я за ним бегаю! Но что делать сейчас в Париже? Мужчины мобилизованы, куда ни плюнь – одни женщины. В театрах смотреть нечего. А там у тебя весной так чудесно… Решено, мы едем вместе.

– Послушай, – сказала Жоржетта, – что это за слухи, из-за которых Поль-Эмиль отправил тебя в Париж? Ты думаешь, что-нибудь серьезное? Потому что и Орельен тоже наговорил мне бог знает что… ему, видишь ли, как мобилизованному неудобно, что семья под боком, хоть это, конечно, вполне естественно, раз мы вообще там живем, но остальные будут завидовать… Верно, он тоже что-нибудь слышал… должно быть, в штабе говорили. Ах, теперь я места себе не найду, просто места себе не найду!

– Почему? Что за глупости! Ну, допустим даже, французы вступят в Бельгию… Во-первых, это не обязательно должно коснуться Орельена, а потом все-таки разница – Бельгия или Франция.

Чего Жоржетта волнуется? Все уже давно привыкли к этой войне, совсем не похожей на войну. И почему непременно предполагать, что положение изменится? А потом, знаешь, в Брюсселе говорят одно… Кого бы здесь повидать, кто мог бы тебя успокоить? Постой, а Висконти… Он в комиссии по иностранным делам…

– Ты, Луиза, говоришь глупости! Во-первых, Ромэн, верно, ничего не знает… Неужели ты думаешь, что генералы посвящают депутатов в свои планы?.. Но должна сказать, что с удовольствием повидаю Матильду…

В воскресенье они отправились завтракать к Висконти, на набережную Малакэ. Это было настоящее нашествие. Дело в том, что Бабетта просто потребовала, чтобы Жоржетта привела своих малышей. Детям накрыли столик в гостиной, рядом со столовой, чтобы они не мешали взрослым. Два дня стояла отвратительная погода. Председателю совета министров пришлось даже отложить свое выступление по радио: он должен был говорить для Америки. Как нарочно, у Висконти оказался и Доминик Мало, вечно торчавший там. Он сказал, накладывая себе полную тарелку салата: – Погода, между нами говоря, тут ни при чем, я в это не верю. Я думаю, что здесь дело в другом: Рейно вернулся из Лондона, он наобещал англичанам с три короба, а военный комитет тормозит дело.

– Ну, конечно, ты хочешь нас уверить, что твой друг Даладье защищает наши интересы! Э, все они одного поля ягода… – поддразнил его Ромэн Висконти.

– Ромэн, в конце концов, я с тобой поссорюсь! Матильда, вы слышите, что он говорит? Он отлично знает, что мне это неприятно… Если бы ты его видел в пятницу, когда возвратился Рейно! Ромэн, он страдает, этот человек страдает, – он представляет себе, что по легкомыслию может наделать его преемник! И никто, понимаешь, никто не знает, что выцарапали у Рейно на Даунинг-стрит, чего это будет стоить Франции! Ты, надеюсь, понимаешь, что Даладье все эти годы недаром стоял во главе национальной обороны… вчера у Лебрена весь наш генералитет был с ним заодно… председателю совета министров пришлось подчиниться. Ты понимаешь, он согласился на минирование Рейна, на операцию, которой Даладье противится уже целый месяц, – согласился, когда у нас нет достаточно сильной авиации, чтобы ответить на контрудары немцев!

– Короче говоря: большинство одного голоса в палате и абсолютное меньшинство в военном комитете! Ты знаешь, что маршал здесь? Монзи видел его вчера, он мне сегодня утром сказал.

– Петэн! Это, пожалуй, единственный человек, которого можно противопоставить Рейно! – вздохнул Доминик, а Матильда с улыбкой нагнулась к толстяку-радикалу и сказала ему конфиденциальным тоном: – Знаете, Бабетта тоже не любит Рейно… потому что он закрыл кондитерские…

– Теперь каждую неделю три дня подряд не будут торговать мясом, – сказала Луиза Геккер. – Я понимаю, что сейчас война, но почему же подряд? Это очень неудобно. А вдруг гости к обеду…

– Знаешь, что говорят про Рейно? – спросил Ромэн. – Взял подряд на ряд блокад! Да, я сегодня видел Монзи. Наш Анатоль обеспокоен. Во-первых, как он говорит, его деморализует твой Даладье… Он имел долгую беседу с маршалом, который уже едет обратно. Нет, не в Мадрид, в Сан-Себастьян… это и ближе… и удобнее. Но, как-никак, он сказал Монзи странную вещь… он сказал: «Они призовут меня во второй половине мая». Правда, странно? Что старик имел в виду, как ты думаешь?

– Не знаю… – Доминик Мало был озадачен. Ему припоминалось, что он уже слышал что-то в этом роде. Но что именно? Во всяком случае, два месяца – большой срок. Продержится ли кабинет до тех пор? В партии радикалов было очень сильное течение за то, чтобы при голосовании их депутаты не считались с тем, что среди министров есть радикалы… Но Петэн, возможно, имел в виду не парламентские, а военные дела. Висконти сказал, что в военное время неудачи на фронте обычно влекут за собой министерский кризис. Пример этому Финляндия и Даладье. А потом, если на то пошло, маршал в курсе всех планов генерального штаба, раз даже при Гамелене состоит полковник Фильдегонд, в обязанности которого входит осведомлять маршала. Старик, сидя у себя в посольстве, в курсе всего…

– Мне ваша политика надоела, – сказала Жоржетта. – Меня интересует одно – будут ли бои на северной границе…

– На северной? – переспросил Мало. – Почему же именно на северной? Северная граница даже не укреплена. Чего же ради вам хочется, чтоб там были бои?

– Да мне этого совсем не хочется… только Орельен…

Ромэн усмехнулся: – Орельен! Вы слышали, Доминик, как она это сказала? Орельен… А еще есть на свете люди, которые не верят в счастливые браки!

В соседней комнате ссорились дети, ссорились и смеялись веселым детским смехом. Погода прояснилась, в окно был виден кусочек голубого неба. Ромэн читал лекцию о стратегии. Конечно, с такими людьми, как Гамелен, никогда нельзя быть уверенным, но все-таки, если внимательно читать газеты… взять хотя бы весь этот шум, который подняли из-за блокады… Где же тут тайна военных операций?.. И Балканы, и Швеция, и Дарданеллы… выбирай, что хочешь…

– Что угодно, только не Фландрию, – сказала Жоржетта. – Видите, какая я сговорчивая…

Тут зазвонил телефон. – Если это Люк, я позову его, – сказал Ромэн. Дамы согласились, что Люка стоит позвать. Нет, это не Люк. По изменившемуся голосу Висконти было ясно, что дело серьезное. Все притихли. По репликам Висконти ничего нельзя было понять. – Вы хотите с ней поговорить? Видеть ее немедленно?.. – Матильда встала, Ромэн, который уже возвращался к столу, остановил ее: – Не тебя, Луизу… не могу понять, в чем дело… звонил полицейский инспектор…

– Меня? – воскликнула Луиза. Она покраснела до корней волос. – Что это может быть? – Он не пожелал объяснить. Он звонил от вас, прислуга сказала, что баронесса завтракает на набережной Малакэ. Сейчас он приедет… какое-то важное сообщение…

Ну вот! Завтрак испорчен. – Не волнуйся! – сказала Матильда. – Прежде всего, где сейчас Поль-Эмиль? – Поль-Эмиль? Поль-Эмиль в Лондоне, значит… Нет, Поль-Эмиль тут ни при чем, совершенно ясно, что ни при чем… – Жоржетта подумала: Диего… Что могло приключиться с Диего? Во всяком случае, Луизе явно не по себе.

– Если вам угодно, Луиза, я пойду с вами. Вы поговорите у меня в кабинете… – Но когда явился полицейский инспектор, – господин с жемчужной булавкой в галстуке, пожалуй, слишком безупречно одетый, но в остальном почти человек общества, – Висконти не стал особенно настойчиво предлагать свои услуги: у женщин подчас бывают тайны… может быть, потому Луиза расхрабрилась и пожелала остаться с инспектором с глазу на глаз…

– Жаркое остынет, кушай… – сказала Матильда; она заметно волновалась, и Доминик попробовал пошутить по поводу предстоящих постных дней. Все поглядывали на дверь. Дверь вскоре открылась. Луиза не плакала, но была очень встревожена.

– Жоржетта, скажи, как найти Сесиль? Она все еще в Нормандии?

Сесиль? Что случилось? При чем тут Сесиль?

Фреда нашли в его квартире… нет, нет… он жив, но ранен… не безнадежен, но, во всяком случае… – Прошу извинения, господин депутат… – сказал инспектор, поклонившись и указывая, на накрытый стол.

Так. Притворили дверь в комнату к детям, чтоб они ничего не слыхали. Ромэн предложил проводить Жоржетту и Луизу. Какая ужасная история! По словам инспектора, в доме на авеню Анри-Мартен швейцар сказал, что родители госпожи Виснер в Биаррице; инспектор, конечно, тут же подумал, что надо предупредить дядю пострадавшего. Но господин Виснер как раз уехал в Лондон. И тогда кухарка, которая первая обнаружила преступление, сказала, что надо обратиться к баронессе, а дома у баронессы сказали, что баронесса обедает у господина депутата… «и его супруги…» – церемонно прибавил инспектор с изысканно вежливым поклоном в сторону Матильды. Дальше, дальше! Но он хоть жив? Жоржетта больше беспокоилась о Сесиль, чем о Фреде… Господи, как подумаю, бедняжечка… ведь они познакомились у меня!.. Благодарю вас, господин инспектор, у меня машина, я провожу дам и буду ждать вас на авеню Анри-Мартен.

Инспектор явно хотел сказать несколько слов господину депутату… наедине. Хорошо, я вас слушаю. Вот в чем дело: случай чрезвычайно странный… некоторые детали… я не хотел бы при дамах! И то, что это именно господин Фредерик Виснер, особенно все усложняет…

Видите ли, по показаниям кухарки, уже несколько дней у господина Виснера жил… ну, словом, ночевал его знакомый… слышно было, как они спорили… то есть… Нет, никто не знает, как звали этого знакомого… вещей у него как будто никаких с собой не было… да, он скрылся. Повидимому, это не с целью грабежа. Во всяком случае, не только с целью грабежа, в квартире много ценных вещей… и как будто ничего не пропало. Нет, это был не просто знакомый, а приятель господина Виснера, они были на «ты»… Да, кухарка сообщила еще одну подробность: ей кажется, что знакомый господина Виснера был в костюме господина Виснера, во всяком случае на нем был галстук господина Виснера, насчет галстука она утверждает с уверенностью… В каком состоянии господин Виснер? Так вот, доктор говорит, что он выживет… Нет, в сознание он еще не пришел: опасаются, что поврежден череп. Чем? По всей вероятности, тупым предметом… Нехорошо, что его нашли только через несколько часов… он потерял много крови… Так вы говорите, что госпожа Виснер в Нормандии? Жаль, очень жаль… особенно жаль, что дядя господина Виснера в отъезде. Очень жаль…