Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 117 страниц)
– Робишоны никак не могут простить нам замужество Мишлины, – сказал Робер. Они лежали в большой широкой постели, сказочной постели, в доверчивой тишине ночи, в черной ночи неузнаваемого Парижа, Парижа лжевойны, Парижа, ставшего для Ивонны кошмаром; но в тот вечер он был воплотившейся мечтой Робера. Говорили шопотом, потому что в соседней комнате спали дети, и, лежа рядом, они чувствовали нежность и горечь.
– Не знаешь, что с Мишлиной? – спросил Робер, следуя за ходом своих мыслей.
– Не знаю, – ответила Ивонна. – Я не видела ее с тех пор, как Гильома мобилизовали. Кажется, она тоже к своим старикам не ходит, они поссорились в августе; Мишлина переселилась в четырнадцатый округ… Ей теперь уже незачем ходить к нам в магазин… А может быть, не решается. Я слышала, что Гильом в Каркассоне… В сентябре я встретила в подвале старуху Робишон, она мне об этом сказала…
Они заговорили о Пьере Кормейле. С тех пор как Робер сделал в Обществе друзей СССР сообщение о развитии сельского хозяйства в Советском Союзе, молодой педагог стал к ним частенько захаживать. Тоже мобилизован. Нет ничего удивительного, что он не пишет. И не потому, что тогда, в августе, они поспорили. Конечно, его политические взгляды никому не известны, но мало ли что может быть… – А я часто о нем думаю, – сказал Робер, – думаю, как бы он объяснил то-то или то-то. Мне даже его недостает. Представь только, вот если бы у нас в полку был человек вроде него, с которым я мог бы поговорить… – И он снова завел речь о ПН, рассказал длинную историю о краже в замке, где у офицеров третьей роты была столовая, о методах допроса в полиции. Он говорил, говорил вполголоса, испытывая какое-то необъяснимое удовольствие, как от прикосновения волос Ивонны. Ему было тепло, спокойно. Только изредка где-то в темноте проходила машина, и гудок ее напоминал о том, что за окнами притаился мир, полный угроз, но от этого еще острее чувствовалась надежность убежища и счастье этой ночи.
– Я взял за правило, – говорил Робер, – никогда не вступать в споры с офицерами, не отвечать на их реплики, – словом, не поддаюсь ни на их провокации, ни на их поддразнивания; пусть думают, что угодно! Не намерен я вести агитацию среди таких людей. Другое дело Ватрен. Это действительно славный человек.
– Значит, Ватрен хороший?
– А ты как думала! Ведь он предупредил меня об истории с ПН и рассказал о мальчике, которого пытали в полиции… Только иногда меня смущает, что я не знаю, как ему ответить. О событиях мы узнаем из газет, и сколько бы мы ни повторяли, что все это враки, – нельзя всегда оспаривать факты. Вот насчет Польши… Мы и раньше кое-что знали о той политике, которая велась в отношении этой страны. Но что я знал о Финляндии? И потом эта история с Торезом, которой нас донимают… В сущности, я прекрасно понимаю, как обстоит дело: Ватрен разговаривает со мной, потому что хочет знать мое мнение, а быть может, хочет также знать, как ему говорить с людьми. И сколько я ни разуверяю его, ясно видно, что он упорно считает меня членом партии…
– А Москву вы не слушаете? – вдруг спросила Ивонна, повернувшись к нему. Гайяр тоже повернулся к ней лицом, обнял ее.
– Что ты! Конечно, не слушаем. Чтобы нас на этом поймали?.. Ты и представить не можешь, какая за нами слежка… Да и так ли уж это интересно?
– Откуда ты знаешь, интересно или нет, если ты никогда не слушаешь?
– Раза два-три в столовой лейтенант Готие включал Москву – нарочно, чтобы посмотреть, какое у меня будет лицо. Зря старался. Ничего особенного оттуда не передают.
– Ну знаешь, я держусь иного мнения.
Робер вдруг замолчал. На что она намекает? Он был так далек от мысли, что Ивонна здесь, в этой комнате, лежа в Кровати, может слушать Москву… он никак не мог опомниться, не сразу нашел нужные слова. Ивонна тоже молчала.
– Я тебя не понял, – начал Робер. – Ты что же, слушаешь Москву? То есть иногда слушала?
– Да, я слушаю Москву каждый вечер, – сказала Ивонна сонным голосом.
– Ивонна! Ты подумай только, что ты говоришь!
Робер сел на постели. Ивонна поежилась и пробормотала: – Я уже задремала, милый… Чего ты? – Она, не глядя, протянула руку и обнаружила, что он сидит.
– Напрасно ты волнуешься, – нежно упрекнула она. – Ложись… – Но он пустился в длинные рассуждения, доказывая жене, что она непростительно неосторожна: во-первых, у них Боб и Моника, во-вторых, он сам в армии, он думал, верил, что она ведет себя благоразумно, больше того, это единственное, что поддерживало его там, в Мальморе, где на каждом шагу ему расставляли ловушки. А теперь он все время будет дрожать за нее и за детей! И что она узнает, слушая московское радио? Да и соседи могут заметить.
Ивонна окончательно проснулась. Она ощупью нашла ночничок и зажгла его: без четверти три.
– Однако ты нынче вечером не слушала Москву, – заметил Робер.
– Нужно же было нам с тобой поговорить. Один вечер можно и пропустить.
– Ты с ума сошла… Для чего ты это делаешь?
– А ты не подумал, – может, и у меня здесь есть люди вроде Ватрена, и я хочу знать, что говорить таким людям…
– Ивонна! Значит, ты об этом говоришь с другими? С кем же?
– Ну, например, с Луазо-Труве… Они вовсе не такие уж невежественные люди. И потом с Шульцами говорю. Она ведь испанка, и семья ее была против франкистов.
– Ты просто рехнулась, – ведь ты же не знаешь этих людей. Они нарочно выпытывают твои мысли… Это же спекулянты, чорт знает, с кем они водятся…
– Послушай, Робер, я их знаю не хуже, чем ты своего Ватрена, и неужели ты считаешь, что мы сами своими руками должны лишать себя последних остатков свободы? Тогда и жить не стоит.
– Боже мой, – простонал Робер. – Ивонна, детка! На себя-то мне плевать, ведь я о тебе беспокоюсь…
Она повернула выключатель и прижалась к Роберу.
– Дурачок, трусишка, – сказала она. – Я очень, очень осторожна. Не расстраивайся ты!
Он нежно поцеловал ее и погрузился в раздумье. Где носился он мыслью, трудно сказать. Но только вдруг, проявляя поразительную непоследовательность – так, по крайней мере, восприняла это Ивонна, – Робер, после всех своих страхов, неожиданно спросил ее: – Так как же московское радио объясняет всю эту историю с Финляндией?.. Если хочешь знать, я, действительно, считаю, что мне необходимо поговорить обо всем этом с Барбентаном, но чорт его знает, под каким предлогом мне выбраться в Ферте-Гомбо и не попасть на заметку.
XI
С тех пор как бóльшую часть роты перевели в резиденцию полковника, в Ферте-Гомбо стало спокойно. Скандалы и драки происходили из-за русских. Они были во всем виноваты. Теперь их почти всех убрали. Больше не слышно было ни криков, ни ругани, – а то они по вечерам напивались и затевали ссоры с ребятами из Сен-Дени и из Аржантейля. В той стороне, где стоит кирпичный завод, есть полусгоревший барак, а за ним дорога ведет к богатой усадьбе с деревянными воротами, выкрашенными в красновато-коричневый цвет, с большим садом, – густая листва его не редеет даже зимой, потому что там подобраны устойчивые вечнозеленые породы, – с аллеей, которая огибает весь сад, так что дом виден не сразу. В этой усадьбе и жили лейтенант Барбентан и младший лейтенант Робен. Дом построен в самом современном вкусе – нарядная вилла, правда, довольно убогой архитектуры. Зато комфорта сколько угодно! Раньше, когда в доме жили капитан Блезен и другие офицеры, особенно когда гостила госпожа Блезен, здесь было очень оживленно. А теперь два оставшихся офицера затерялись в этих огромных апартаментах, где они занимают лишь маленький уголок. Вилла принадлежит местному мэру, но сейчас он, разумеется, отсутствует. Фамилия его Лефевр-Мадзола, персона известная – тот самый Лефевр-Мадзола, лошади которого столь часто берут призы на скачках в Лоншане. Лефевр-Мадзола, оптовые винные склады, король всей торговли в Берси… Здесь он, конечно, не живет. Вот уж злился и чертыхался Блезен, когда ему пришлось расстаться с кокетливой виллой, а его супруга вернулась в Париж. Младший лейтенант Робен загрустил: он надеялся пофлиртовать с капитаншей. Но Арман был доволен уединением: по крайней мере, нет больше бесконечных разговоров, колкостей, ехидных намеков. Теперь он сам себе хозяин. И белогвардейцев, слава богу, убрали, а то они солдат из себя выводили…
По внешности Армана видно, что долгие годы его подтачивала какая-то давняя болезнь. Но к сорока годам все перебороло в себе его сухощавое тело, все, кроме затаенного огня, который горит где-то в груди и порой дает о себе знать ярким блеском глаз и внезапными порывами какой-то детской восторженности, такой живучей, что ее ничто нс могло убить. Его даже не освободили от военной службы. Врач так ему и сказал: – Легкое у вас зарубцевалось и, представьте, стало от этого только прочнее! Как будто на него надели стальной панцырь… – Да и вообще, человека с таким «личным делом», как у Барбентана, не очень-то легко освобождают. Такого человека опасно во время войны оставлять на штатском положении. Впрочем, Арман и не думал добиваться освобождения от военной службы. Любопытно, но у него оказалась военная жилка. Даже «та война», при всех ее ужасах, не оставила в нем особенно страшных воспоминаний. Жизнь на вольном воздухе шла ему впрок. При его здоровье совсем не годилось просиживать дни и ночи в душных, прокуренных комнатах редакции «Юманите». А кроме того, ему приятно было заботиться о солдатах. Ведь все это живые люди, неизвестно почему брошенные сюда, – у каждого свои мысли, в сердце тревога за близких, с которыми их разлучили… В редакции в конце концов вырабатывается привычка интересоваться только фактами, теми людьми, с которыми что-то случается, и тем, что можно поместить в газете, но при этом как-то терялись из виду люди… незаметные люди, с которыми ничего особенного не случается… однакож из них-то и состоит мир… Ну так вот, Арман Барбентан служил теперь лейтенантом первой роты Территориального рабочего полка. У него был денщик, низенький человек с гримасничающим лицом гнома, как будто явившийся прямо из средневековья; во всем полку он единственный не расставался с противогазом. За деревней, в трехстах пятидесяти метрах, в поле рыли полукружием окопы, составлявшие часть системы оборонительных сооружений, которую все называли линией Авуана. Ничего тут не было похожего на «линию», да и вообще ни на что не было похоже; никто не мог бы объяснить ни на местности, ни на карте, каким планом руководствовались, сооружая эти укрепления, разбросанные во всех направлениях с промежутками в несколько километров. Дан приказ рыть – ну, и рыли. Кто же станет спорить? А уж лейтенант Барбентан тем более. Ведь за ним следили: что он делает, что думает? Следили внимательно и все не могли уличить в каком-нибудь проступке. Барбентан хорошо знал, что писарю Дюрану, недавно появившемуся в ротной канцелярии, совершенно незачем ежедневно приезжать на велосипеде в Ферте-Гомбо, поскольку канцелярия теперь находится при штабе полка. Ни малейшей причины, кроме, разумеется, одной – следить за лейтенантом Барбентаном. Этот Дюран без конца шляется по деревне. Обозревает земляные работы. Неожиданно появляется в маленьком кафе около мэрии: забежал погреться. Ведет таинственные разговоры с какими-то штатскими. Угощает папироской кого-нибудь из кашеваров. Находит предлог, чтобы появиться в усадьбе господина Лефевр-Мадзола, и надо думать, не для того, чтобы получить полезные сведения по части скачек. Судачит со сторожем, и тот сразу умолкает, когда к ним приближается лейтенант Барбентан. И никто как будто всему этому не удивлялся. Барбентан не замечал Дюрана, точно перед ним было пустое место. И без Дюрана достаточно хлопот: надо позаботиться, чтобы солдаты были расквартированы; заставить людей позатыкать все щели в помещении, чтобы не продувало; посылать их пилить и колоть дрова, водить их на ученья, чтобы у них ноги не совсем разучились ходить; постараться убедить их, что лучше уж делать хоть какую-нибудь работу, даже нелепую, чем изнывать от безделья. Он решил никогда не встречаться и не разговаривать с ними по одиночке, – так лучше и для них, и для него самого. Надо еще хорошенько подумать, что хотел сказать тот солдат, который заговорил с ним в первые дни… Не провокатор ли он? Пожалуй, нет. Но надо держаться на расстоянии. Солдаты поняли: они боялись ему повредить. Только раз, когда совсем уже стемнело, на улице к нему подошел какой-то парень: – Извините, господин лейтенант… товарищи поручили мне передать… они не хотят, чтобы у вас были неприятности… все понимают… но если вам будет что-нибудь нужно, так мы…
Сказал и прошел мимо. Слова эти Барбентан будто услышал во сне. И он держал себя так, словно не разглядел, не узнал в темноте, кто с ним заговорил. Когда встречался с ним, думал: «Это он… а может быть, я ошибаюсь, – не он». Но Арман хорошо знал, что не ошибается. Таких широкоплечих рослых людей немного было в их части. Бланшар Рауль. Рабочий-металлист. Парижанин. В его личном деле указано – воевал в Испании. ПН, конечно. Барбентан никогда с ним не разговаривал. Но если они сталкивались на улице, у офицера билось сердце, а солдат отводил взгляд. Между ними была тайна, важная и опасная. Все идет так, как будто теперь уже больше ничего нет. Но нити не порваны. Нет, не порваны.
И вот при таких-то обстоятельствах произошло чудо: Арман чем-то полюбился полковнику. Все говорили, что полковник – старый дурак. Может быть, это было и верно. А все же его благоволение было забавно и в некоторых отношениях удобно. Должно быть, старика завораживала мысль, что лейтенант Барбентан коммунист. Просто завораживала. Есть ведь люди, которых влечет к себе бездна, а для полковника Авуана коммунист – это, конечно, явление непостижимое, бездна. И, может быть, он хотел проявить отвагу, столкнувшись с таким непостижимым явлением, с таким тяжким грехом, может быть, хотел показать этой несчастной заблудшей душе, что он, полковник, совсем не такой человек, каким его, должно быть, воображает себе Барбентан с чужих слов; может быть, он хотел поразить своим великодушием эту заблудшую душу… может быть… Как бы то ни было, он всегда смягчал начальственный тон, когда разговаривал с лейтенантом Барбентаном, становился как-то проще. Впрочем, им редко приходилось встречаться. Все это было довольно странно. Как знать? Все издевались над полковником Авуаном, а может быть, он просто-напросто хороший человек. Люди зачастую находят самые сложные истолкования для самых простых вещей…
Война! Сплошная мерзость – их война. Но, может быть, и эта война окажется злом, из которого родится великое благо. Вон как в России все хорошо вышло! Они, видите ли, говорят, что в Финляндии у русских затормозило… Сами-то уж три месяца воюют и ни на шаг не продвинулись, а им подавай, чтобы русские за одну неделю прорвали линию укреплений, которая считается неприступной, ту самую, которую они все помогали возводить. Да и то, сколько русские уже прошли! А ведь до этого – Польша, Прибалтийские страны, и все в каких-нибудь несколько недель и без кровопролития. Ну, а что касается Финляндии, – погодите, погодите!..
Когда видишь все то, что сейчас происходит, многое становится яснее, и Арман говорил себе, – только бы Торез не попал к ним в лапы, а урок зря не пройдет. Вот какой оборот принимали его мысли. Когда Арман Барбентан думал о будущем, он прежде всего видел перед собой Мориса. Эх, если бы можно было увидеться с Морисом, поговорить с Морисом…
Из великого зла может родиться великое благо.
Как-то раз лейтенанта Барбентана вызвал к себе полковник по поводу земляных работ; побывав в ротной канцелярии, в которой Дюрана в это время не было (должно быть, укатил в Ферте), Арман вышел на улицу, встретил Ватрена и Готие и, перекинувшись с ними несколькими словами, направился в другой конец деревни засвидетельствовать свое почтение майору Наплузу; вдруг из переулка кто-то окликнул его. Там стоял краснолицый солдат с черными усами, одетый в теплую куртку из прорезиненной ткани с широким барашковым воротником, – имитация канадской куртки; он постукивал ногой о мостовую и хитро подмигивал, подзывая офицера к себе. Лицо его показалось Арману знакомым, и он подошел. Солдат нырнул в переулок, как будто хотел укрыться от посторонних глаз.
– Что, не узнаешь? – спросил он. – Ломбар…
Ломбар, Ломбар… Кто это? Ах да, член муниципалитета или что-то вроде в одном из восточных пригородов.
– А я и не знал, что ты в нашем полку, – сказал Барбентан.
– Брось заливать! – прыснул со смеха Ломбар. – Ты меня видел еще в Куломье, и даже нагишом. На медицинском осмотре встретились: меня как раз доктор выслушивал, а ты зашел к нему поговорить о чем-то. Не повезло мне: как ни пыхтел, как ни сопел, все-таки не освободили.
– Извини, что я не узнал тебя. Вероятно, как раз оттого, что ты был в костюме Адама…
Оба засмеялись. Но Арман чувствовал какое-то недоверие. Он никогда не любил развязной фамильярности между членами партии. Ломбар сразу пустился в пространные рассказы о своей полковой жизни. Он служил во второй роте под началом капитана Местра. – Это все свинья Авуан… Что ж, твой полковник так и не даст нам смотаться отсюда? Говорят, ты его любимчик…
Ну и язык у него, подумал Арман.
– Ошибаешься, – ответил он с важным видом, – подымай выше: мне сам Гамелен приятель…
– Шутки в сторону! Ну ладно, ты не можешь оказать мне протекцион? Больно охота драпануть из армии. Сдохнешь раньше времени в этом воинстве!
– Слушай, что ты таким грубияном стал? В ячейке, наверно, ты так не разговаривал. Нет, вряд ли я смогу оказать тебе такую услугу.
– Погоди, – сказал Ломбар, – я тебе покажу одну штукенцию…
Он вытащил из кармана сложенную газету. Это был «Попюлер». Арман удивился. Ломбар не дал ему даже просмотреть заголовки и ткнул пальцем в «хронику военной жизни» на последней странице. В заметке, напечатанной петитом[296], говорилось об их полке: Авуана обвиняли в невыполнении приказов военного министерства, так как он задерживает в части солдат призыва одиннадцатого года; затем выводили на чистую воду интендантского офицера, который наживался на солдатском рационе, кормил людей тухлым мясом и так далее. Ломбар хохотал во все горло: – Здорово, а? Крепко щелканули! Что скажешь?
– А ты читал, что напечатано на первой странице о Финляндии?
– Финляндия – дело пустое. Заметка-то какова! Разумеется, это я им сообщаю… Наловчился… у меня там есть приятель…
Барбентан поморщился: – «Попюлер»… как тебе не противно?
– Ну так что? А где ж, по-твоему, еще пропустят такие вещи? И как-никак удар по военщине. Наши-то господа офицеры читают «Попю», и полковник, и Готие, и прочие. Бесятся, гадают: кто это мог написать?
Арман покачал головой. Он бы на это не пошел. А может быть, он не прав? И как знать, уж не сказывается ли здесь его относительно спокойное положение. Ведь он все-таки офицер. Иногда трудно разобраться, что хорошо, что дурно. Но уж, во всяком случае, если выбирать между полковником и Леоном Блюмом, полковник лучше. И Арман сказал: – Ты разве не понимаешь, что содействуешь их демагогии?
– Ну, чего там! Стара песня. «Юманите»-то уж нет! В новой обстановке нужна новая тактика…
И тут Ломбар привел цитату, заявив, будто это слова Ленина, но Арману цитата показалась странной. Однако он не успел спросить, откуда Ломбар ее взял: в конце переулка появился Ватрен. Собеседники отпрянули друг от друга.
Адвокат посмотрел на них, прищурив выпуклые глаза с тяжелыми веками: солдат и офицер разошлись в разные стороны, как будто между ними ничего и не было.
Ватрен пожал плечами: «Догадаться нетрудно, – подумал он, – это ведь не пустыня Гоби».
* * *
В полку росло раздражение против Авуана. Его ругали за все неполадки. За все придирки офицеров. За скверную пищу. За скверную погоду. За дырявые башмаки. Большую роль тут играли офицеры. Когда солдаты ворчали, офицеры все валили на Авуана. В разговорах между собой они честили полковника на все корки. К тому же их возмущали последние циркуляры Даладье, где предлагалось отправить по домам всех лейтенантов запаса старше пятидесяти лет, всех капитанов старше пятидесяти пяти и майоров старше шестидесяти лет… Да-с, очень просто: всех отправят восвояси. Но Бозир успокаивал: это только пугают, мало ли было всяких циркуляров… мыльные пузыри, только и всего. Можно спорить, пустить в ход связи, у кого они есть… Нет, право, кто же тогда у нас останется? Готие это не коснется, а Местра – пожалуй… О Сиври говорить нечего. Больше всех возмущался майор Наплуз; он метал громы и молнии. Он подписал обязательство на все время военных действий – и знать ничего не желает. Никакая статья этого обязательства не предусматривает одностороннего его расторжения. Это просто нечестно.
– Сообразно с этим я распорядился своими делами. Жена и дочь переехали в провинцию, сняли дом; когда я уезжал, они там устраивались, делали покупки, вошли в большие расходы, – не могут же порядочные люди жить кое-как, перебиваться со дня на день… А теперь извольте-ка!
– Пенсия-то у вас остается, господин майор, – заметил Ватрен.
– Ну вот еще! Какое же сравнение – пенсия или жалованье майора действительной службы в военное время плюс всякие надбавки. Нет, Ватрен, вы меня удивляете, просто удивляете! Вы ведь юрист, могли бы, кажется, понять. Ну вот, например, коммерсант заключил контракт на поставку каких-нибудь товаров; так пусть даже цены на рынке повысятся, все равно он обязан соблюдать условия контракта. Или биржевик купил акции с уплатой в конце месяца. Что ж, по-вашему, придет срок платежа, а он скажет: я передумал?
– Армия – не биржа, господин майор.
– Нет, конечно. Но и на бирже и в армии слово есть слово.
Однако и Ватрен не очень-то доволен. Бог мой, он, разумеется, не так уж жаждал контузии и ранений, но ведь он пошел добровольцем, ему казалось невозможным сидеть спокойно в судебной палате, когда страна ведет войну, и вот нате вам… А еще эти дурачки из «Энтрансижана» протрубили в газете о том, что он пошел на войну добровольцем. Кто их просил? В хорошенькое положение они его поставили. Вот так герой: прогулялся в Мюльсьен и вернулся!.. Ватрен чувствовал, что становится смешным. Он сказал об этом Готие.
– И что за странность такая, дорогой мой? Если все мы, как вы говорили, значимся в списке «Б»… так почему же нас решили демобилизовать?..
Они разговаривали в бистро, на площади. Из окон видна была чугунная колонка фонтана с заснеженным бассейном и стоявший около нее понурый осел, запряженный в тележку. Хотя был час аперитива, в бистро почти никого не оказалось, только в углу сидел Дюран, который лишь слегка приподнялся, когда вошли офицеры.
– Не говорите так громко, – вздохнул Готие, по привычке приглаживая пальцем слева направо зачес на лысине, и вздернул плечо, указывая на шпика. – Ведь я вам сказал только то, что сам слышал. Но вообще это довольно понятно. Во-первых, циркуляры издаются для массового применения, а те, кто состоит в списке «Б», – это все-таки исключение.
– Ах так! Все-таки!
– В армии оказалось много лишнего народу: военных действий нет, значит и убыли нет. Война идет не так, как воображали в генеральном штабе. Так зачем же нести огромные расходы? Вы представляете себе, сколько получает такой вот старичок, как Наплуз? Немудрено, что он цепляется за свою должность… А что касается списка «Б»… – Готие покосился на Дюрана, – тут можно предположить, что самое понятие о подозрительных, которых нельзя выпускать из армии, изменилось сообразно обстоятельствам. Люди были опасны, по мнению генерального штаба, в тридцать шестом, тридцать седьмом, тридцать восьмом году – их занесли в список. А нынче только одна настоящая опасность – большевизм… Так что теперь и не страшно возвратить их в ряды гражданского населения…
А как же Готие попал в список «Б»? Сам он этому как будто не очень удивлялся. Спрашивать у него было неудобно. Он давал понять, что тут замешаны англичане, но что это значило? Разумеется, совершенно ясно, что Лондон оказывает политическое давление в отношении выбора министров, особенно теперь, когда вместе ведут войну, но не станут же англичане копаться в послужных списках французских лейтенантов! А интересно, сколько лет полковнику? Все молили небо, чтобы новые распоряжения коснулись и Авуана. Пусть бы его уволили в чистую. Из армии уже демобилизовали немало народу – квалифицированных рабочих по требованию оборонных заводов и тех, кто сумел словчиться. В штабе дивизии, в городе Мо, майору Мюллеру сказали: – Более чем вероятно, что другого полковника нам не дадут. – Вот как? Тогда кто же будет командовать полком? Все время носились слухи, что полк расформируют. Ну скажите, пожалуйста, чепуха какая! Только что сформировали – и уже собираются расформировывать. Ну и кавардак! По сведениям, которые привез из Парижа главврач, Территориальные рабочие полки – ТРП – будут уже не Территориальными, а просто РП, и их пошлют в прифронтовую полосу; пускай там попляшут, как тот ТРП, который стоял налево от нас: его погнали в Арденны, – говорят, из-за того, что в этом полку солдаты подняли бунт против офицеров… должно быть, это только первая ласточка. Ну, ладно, нас отправят, а как же «линия Авуана»? Придется бросить ее? Вот посмеются саперы! Получат от нас наследство – пускай приумножают!
Когда Марьежуль передал майору Наплузу эти сплетни, тот сказал доверительно, что, по его мнению, все идет от Мюллера. – Вы понимаете, доктор?.. Мюллер спит и видит, как бы получить полк. Авуана отчислят, меня опять на пенсию, а он будет исполняющим обязанности командира полка…
По мнению Наплуза, полковник Авуан все-таки приличнее Мюллера. Авуан хоть и выжил из ума, но все же с ним можно поддерживать знакомство. Правда, он другого круга. Но этот Мюллер! Вы еще его не знаете, дорогой мой. Из самых подонков! Вы и представить себе не можете, что вытворяют подобные мерзавцы в Индокитае… Как они там наживаются на колебаниях в курсе пиастра! И после этого мы еще удивляемся, что в колониях нас не любят!
Ну, а что ж война? Англичане заявили, что будут снабжать Финляндию военными материалами. Значит, это еще протянется. Вы же понимаете, при таких условиях ни у кого нет охоты возвращаться домой и сидеть у камелька. Ни у кого? Разумеется, я имею в виду нас, офицеров, – людей, для которых носить мундир было и остается делом чести.
А есть ведь и другого сорта люди: во все штабы потоком хлынули прошения от лиц, желающих по тем или иным «уважительным причинам» опять стать штатскими. Уж эти-то не горят патриотизмом. Такие люди не отдадут жизнь за честь своего знамени.
И тут еще одна сенсация, поразившая весь Мюльсьен, – приезд какой-то важной особы. Об этом заговорили даже в Мальморе, и капитан Бальпетре, которого никогда не видели в резиденции полковника, вдруг заявился туда, якобы для того, чтобы выразить свое почтение Авуану. Все видели, как приезжий гость шествовал по улицам деревни в сопровождении Авуана и главврача. Чрезвычайно живописная фигура, прямо мушкетер какой-то: широкий черный плащ, опереточный мундир, высокие сапоги с отворотами и кепи с четырьмя галунами. Какого он рода оружия? У него была черная остроконечная бородка, а закрученные усы росли прямо из ноздрей. За ним всегда шагал сержант-ординарец, белокурый херувимчик, и об этом уже пошли толки… Гость столовался у самого Авуана, вместе с ним осматривал расположение полка. Говорили, что он профессор по кулинарной части и приехал учить кашеваров готовить вкусные кушанья, чтоб внести разнообразие в обычный солдатский рацион. Забавное новшество, родившееся в этой «странной войне», как ее называют в газетах. Разумеется, когда солдаты изнывают от безделья, вопрос о кормежке приобретает важное значение. Неплохо придумано – развлекать их поварскими затеями… Подозревали, что этот герой из романов Дюма-отца красится – на бархатный воротник его плаща сыпалась пудра цвета охры, по физиономии видно было, что он не первой молодости: волосы, усы и борода, конечно, крашеные, все лицо в морщинах и коричневых пятнах, под глазами мешки. Все повторяли его остроты; говорил он очень громко, шутки отпускал самые сальные, смущал лейтенантов и капитанов слишком уж развязными разговорами. Но почему-то Авуан, которого все это больше всех должно было коробить, ходил перед ним на задних лапках. Он созвал всех до одного офицеров, чтоб они посмотрели, как необыкновенный гость готовит на кухне второй роты майонез – бочку майонеза, сразу для целого взвода, – и такой аппетитный, что у всех солдат обязательно взыграет сердце. И, знаете, никогда не бывает, чтобы он испортил свой майонез. У него особый трюк – хоп! Видите, как взбивается, так и полез вверх. Просто потрясающе…
Марьежуль – который узнал это от главврача – сообщил по секрету Ватрену, что соседний Рабочий полк погнали в Арденны как раз после того, как там побывал этот гость. Ну вот, Авуана и пробирает дрожь. Разумеется, кто поверит, что это какой-то повар? Просто-напросто агент Второго отделения, и его посылают следить. Поживет пять-шесть дней в одном полку, потом в другом, высмотрит, где что делается… Авуан здорово перепугался. Чего он боится? Должно быть, трясется, как бы не отняли полк. И вот уж верх наглости: кухмистер ничего не платит за обеды в офицерской столовой, устраивается так, чтобы его приглашали, и угощается за счет хозяев. И его ординарец тоже. Разумеется, он находит, что стол у полковника Авуана отвратительный, и сам готовит всякие пикантные блюда. Хуже всего, что он обожает чеснок, а полковник терпеть не может чеснока. Но ничего не поделаешь: гость велит во все совать чеснок, точно назло Авуану. Он говорит: зубчик чеснока натощак – вот секрет здоровья. Великолепное средство. «Встряска для эпителия», – как он выражается. Когда человек, так сказать, смажет чесноком пищевод, любая инфекция, любые микробы сразу зададут стрекача. Очевидно, не любят этого запаха… Должно быть, Авуан тоже принадлежал к категории микробов…
Готие присутствовал на завтраке у полковника. Повар-мушкетер разъяснил ему, что волосы выпадают по причине неправильного режима питания. Он сам избавился от такой беды только с помощью чеснока. Майор Мюллер тоже был приглашен на завтрак. Его лоснящаяся жирная физиономия сияла. Он почти не мог скрыть, что замышляет что-то. Мюллер вознамерился похитить у полковника приезжего кулинара и затащить его в свой батальон дня на три – на четыре: – Вот увидите, как у меня кормят в офицерской столовой… – Уж не хотел ли он подольститься, чтобы выставить свою кандидатуру на пост Авуана? Но пока что важный гость поддакивал мании полковника.
