Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 117 страниц)

Арман снова уткнулся в книгу. Не часто бывает у него время читать романы. Он взял с собой «Человек-зверь»; видел в кино, а читать не читал, не удосужился. Удивительно, каким теперь Золя кажется далеким. А ведь Арман очень любил Золя. Но «Человек-зверь» – сейчас, когда ты мобилизован, когда полиция закрыла газету, когда встает столько вопросов, а будущее черно, как туча… Проклятие, тяготеющее над Лантье, наследственность… какое это сейчас имеет значение для него, для Барбентана тоже, хотя часто он думал, что его внезапные вспышки гнева – это отголоски прежних жизней… Ночь… Сериан… шаги за спиной… Какие дикие бывают мысли! Вероятно, тут некоторую роль играют и книги. Какая наследственность заложена в Армане, не перетянет ли она то, что он сам сделал из своей жизни? Он сам – и партия… Что общего между ним, взрослым мужчиной, и младенцем, которого Филипп Барбентан зарегистрировал в 1896 году в мэрии захолустного провансальского городка и которого мать, Эстер Барбентан, урожденная Ринальди, прочила в священнослужители.

Что он там болтает, этот парень из Гавра? Рыжий детина, дышит ртом, верно, у него миндалины не в порядке, заладил одно: жалуется, что с тридцать шестого года жить стало невмоготу… Слушая его бестолковые жалобы, Арману хочется вмешаться в разговор. Нет, лучше не надо. Тут на ходу ничего не исправишь. В данную минуту он, Барбентан, не сотрудник «Юманите», комментировавший на днях в своей газете германо-советский пакт, – а лейтенант Барбентан, следующий к месту назначения в Куломье, где о нем, вероятно, уже имеются сведения. Впрочем, это сразу будет видно…

Чего только люди не говорят! Ведь этот парень сам не далеко ушел от народа, во всяком случае не очень далеко… будь он чуточку поумней, будь у него хоть на грош соображения, он не стал бы… а уж к народу у таких, как он, просто лютая ненависть. Почему? Чего нужно вот такому от жизни? Сладко есть? Обзавестись домком? Вот только налоги! Кажется, больше всего ему докучают налоги. А главное, думает, что в налогах виноваты рабочие, которые проедают все, что ни заработают… и еще что? Стачки, ох, уж эти стачки…

Да, вот стачки – на это сразу откликнулись в купе…

* * *

Часа в четыре поезд остановился. В душных медленно ползущих ящиках уже становилось невмоготу. Из всех вагонов посыпались солдаты, словно спички из опрокинутого коробка. Станция находилась в лесу, во всяком случае не на прямой линии Париж – Куломье, которую Арман хорошо знал, так как ездил по ней выступать с докладами. Вероятно, их направили в объезд. Станция стоит в лесу, длинный темнокрасный пакгауз, на запасном пути отцепленные платформы. Какой-то проселок… сигналы, словно игрушечные… кабачок с вывеской: «Беседки – игры – свадьбы». Странная троица! Парень из Гавра даже забыл о налогах. – Ишь ты, видно, это на здешний лад Свобода – Равенство и прочеe, – острит он.

Весь вагон бегом пускается к стойке, где буфетчик и официантка передают через головы бутылки с пивом и лимонадом… Кое-кто, сняв рубашку, полощется под огромным водоразборным краном для паровозов. Бахрома листвы на высоких деревьях пронизана солнцем. Густой кустарник так и манит убежать. – А что если смыться? – полушутя, полусерьезно предлагает молодцеватый парень в синей рубашке другому, невзрачному, тот робко косится на Армана. И впервые Арман видит в глазах человека страх, который внушает его офицерский мундир.

Его соседи по купе уселись на траве, там, где начинается дорога. Они зовут: – Господин лейтенант! Есть колбаса! – В самом деле, тут и колбаса, и все, что надавали им с собой жены; коробки сардин, паштеты… ломти хлеба с маслом… Может быть, завтра будет иначе, но сегодня они охотно делятся всем, угощают друг друга, кто чем богат… У одного в клочке газеты слипшиеся, размякшие леденцы. – Господин лейтенант… берите леденцы, не стесняйтесь.

Вот тут, на траве, на случайной остановке, – словно школьники-новички на перемене, – видишь, что в общем это неплохие люди. Одни поют, другие балагурят, а если кто и сел в сторонке, так, верно, потому, что взгрустнулось.

Итак, Арман уселся вместе со своими, с теми, кто только что говорил о забастовках… Он рассматривает их. Простодушные лица. И усталые. В общем, видно, не из богачей. Поразительно, как люди плохо понимают и знают друг друга!.. Если бы можно было хоть минутку не говорить о налогах и стачках, если бы можно было вообразить, что все эти люди, даже эти люди – свои… Даже вот этот парень из Гавра, который так гордится своим паштетом – ведь это жена стряпала… И зачем только он антисемит!.. Что поделаешь! Хочешь не хочешь, а разговоры слышишь. Вот хотя бы компания там, у меня за спиной.

Четыре-пять человек, и одеты они получше других. По-видимому, парижане. Странно, немцы их как будто вовсе не интересуют. Их беспокоят только итальянцы.

– Хорошо, если итальянцы сохранят нейтралитет, – говорит один толстяк. – Но разве для этого что-нибудь делается? Кое для кого их нейтралитет даже невыгоден. Вот у меня зять, директор авиазавода…

Какое отношение имеет его зять к итальянцам? Арману хотелось бы знать, как выглядит человек, который хвастается зятем-директором, но в эту минуту один из соседей приносит пива: – Хотите, господин лейтенант? Пейте на здоровье.

– Итальянский нейтралитет закрывает нам путь через Альпы, – слышится еще один голос. – А потом, разве вы позабыли? Давно ли на демонстрациях в Монтечиторио итальянцы орали: «Savoia, Savoia! Corsica nostra!..»^[132] Boт она – язва на нашем теле. Постоянная возможность шантажа! Если бы я был главнокомандующим…

– Говорят, морской министр того же мнения, что и вы. – Ну да, ведь он корсиканец, Кампинки^[133]!

– Лично я отдал бы им Тунис… да и Ниццу в придачу – только бы сидели смирно…

– Кто знает, – вздыхает тощий юноша, – мобилизовали же нас в прошлом году для виду… может быть, теперь станут это делать каждое лето!

Паровоз пронзительно свистит, люди вскакивают. Завертывают остатки еды или запихивают их в рот… В кабачке спешат: получите по счету! Какой-то шутник кричит приятелю. – Скорей, а то поезд без тебя уйдет! – Ну, и потеха!

Люди бегут к вагонам, теснятся у подножек; на помятой траве остаются обрывки бумаги, консервные жестянки. Набежала тучка, и освещение переменилось; так и неизвестно, куда ведет эта красивая лесная дорога… Поезд трогается не спеша, словно у него вся жизнь впереди.

* * *

Итак, поезд шел от Парижа до Куломье девять часов. Зa обедом в офицерской столовой говорят, что это совсем неплохо. В четырнадцатом году на ту же дорогу уходило три дня. Не похоже на правду, но сейчас всячески стараются подчеркнуть разницу между той войной и этой. На сей раз мы готовы. Врасплох нас не застали. Мы знали, что война будет. И знали давно. Да и молодежь стала крепче. Благодаря спорту. В четырнадцатом году ничего, кроме велосипеда… и Карпантье^[134]. А теперь и по теннису, и по плаванью, и даже по футболу мы не хуже других. В регби, правда, отстали… Но ведь французы народ деликатный… Вот какие разговоры ведутся в столовой с тех пор, как лопнули надежды на новый Мюнхен.

Куломье, можно сказать, город. Сначала беспорядочно разбросанные низенькие домишки, потом – улица, площадь, еще одна площадь, бульвар, на окраине – казармы. Мобилизационный центр. Распределительный пункт. Здесь получают назначение в часть. У вокзала настоящий лагерь. В гостиницах полно офицеров, да и солдат, из тех, что могут заплатить. На эту вольность закрывают глаза. Кое-где стоят и в частных домах. Во всех бистро – офицерские столовые. А в небольшой гостинице – целых две. Лейтенант Барбентан, за сыром и говядиной с луком, познакомился с десятком офицеров, в том числе с двумя капитанами. Майор еще не прибыл. В соседней комнате – столовая для врачей; к врачам присоединились еще три артиллериста из батареи, которая вот-вот должна выступить. Врачи назначены в разные части, еще не сформированные. Конечно, все утрясется, но в первые дни не сказать, чтоб было много порядка в этой их мобилизации. Тут полковники без полков, там солдаты под командованием сержанта… Пока прибыли главным образом основные кадры и офицеры административно-хозяйственной части. Вот так хозяева! Смех один! Их помещают в казармы на краю города. Говорят, все они из Парижа или из красного пояса, так что, сами понимаете, надо было поскорей прибрать их к рукам, нечего им болтаться зря. В парке соседнего имения расположились саперы. Одна рота инженерных войск под началом вояки, который мнит себя самим Лиотэ^[135] и на каждом углу устраивает учения. К счастью, большинство мобилизованных еще в штатском, не то пришлось бы отвечать на приветствия всему этому сброду! Да еще Т. Р. П. Что это означает? Территориальный рабочий полк… Как вам понравится такая воинская часть?

Арман еще плохо различает своих соседей по столу. Есть среди них лейтенант, бывший кавалерист, который только и говорит, что о кино… По фамилии как будто Лурмель, если я не ослышался. Да и как всех упомнишь, ведь с каждым поездом на обеденном столе появляется новый прибор. И неизвестно, долго ли они пробудут вместе. Не прошло и двух дней, как штабы стали перетасовывать лейтенантов и капитанов, как будто карты с самого начала были сданы неправильно. Полковник должен прибыть только на шестой день мобилизации, значит, есть еще время повольничать. За столом у тебя каждый раз новый сосед, точно играешь в «свои соседи». Арман поселился недалеко от казармы, на площади, окаймленной деревьями, над рестораном, в мансарде, выходящей в темный коридор. За стеной живет обозник, который водит к себе девиц, до утра глаз не сомкнешь. Внизу помещается штаб – два полковника, которые до поздней ночи громко спорят: один хочет вторгнуться в Италию, другой разрабатывает план обходного движения через Индию. К себе можно попасть только через комнату, где они сидят, потягивая арманьяк. Им это мешает; когда проходишь, они умолкают. Козыряешь одному… козыряешь другому… господин полковник… господин полковник… Потом, на темной крутой лесенке снова слышишь: я вам говорю, как только мы будем на Бреннере…

В первый же день у Армана в его отсутствие все перерыли. Примем к сведению.

Разумеется, здесь уже известно, кто он. Даже врач в чине лейтенанта, который скоро выступает с артиллерийской частью, а пока обедает в соседней столовой, сразу пристал к нему: – Вы Барбентан из «Юманите»? А я из «Аксьон франсез», но в сущности мне легче договориться с вами, чем с социалистами… – Ах, вот что, с социалистами! Он думает – этим все сказано. Высокий, чуть сутулый, желтый как лимон, с испанскими глазами. Неглупый. Любит музыку и – вот так совпадение! – как и Арман, не выносит Грига… и оба считают, что Деода де Северака недооценивают. Когда Арман был еще женат, он постоянно пропадал на концертах. Что же он собой представляет, этот «королевский молодчик»? Фашист… но когда с человеком разговариваешь, он какой-то своей стороной всегда кажется приемлемым, и если вглядеться в глаза убийцы, то и в них видишь уже только человеческое. Оказалось, что врач читал статьи Барбентана и находит в них некоторое изящество стиля. В обычные времена, сказал он, я каждое утро за завтраком просматриваю «Юманите» и «Аксьон франсез»… Что там ни говорите, а у Леона Додэ язык хорошо подвешен! А для вас смерть Вайяна-Кутюрье большая потеря… Вы уверены, что он умер своей смертью? Будь во Франции король, такой человек нашел бы место получше, чем у вас… Поверьте, я знаю, что говорю… Что он знает? Он любит парадоксы, любит щегольнуть широтой взглядов. Теперь он приуныл. Война нагнала на него хандру: у него только-только наладилась практика. Скажите, а вы верите, что Французы стали крепче, верите в футбол и ультрасовременное вооружение? В тридцать седьмом году я был в Германии и должен вам сказать… Кстати, не мешало бы вам быть поосторожней: здесь, куда ни плюнь – шпик… – Спасибо, доктор, я имел уже случай убедиться…

Дверь его мансарды то и дело открывают, будто по ошибке, какие-то люди. Арман кричит строгим голосом: «Занято!» Как бы в его отсутствие ему чего-нибудь не подкинули.

Вот и попал в эту нелепую жизнь, с ее порядками, условностями, маскарадом… у него все время перед глазами та война, двадцать лет назад. Удивительно, как далеко уже улица Монмартр, редакция «Юманите», ежедневные летучки в пять часов, бистро на улице Виктуар, где он обычно обедал; вечером забегает из палаты Пери^[136]: ну, что нового? Женщина, разрезанная на куски… Эпсомское дерби! Очень интересно… Эпсомское дерби, – очень, очень интересно!.. А поздно ночью – возвращение в Витри; если упустишь последний автобус, тогда от Шателе на маршрутном такси… ярко освещенное кафе на Севастопольском бульваре, у входа решетчатые ящики с фруктами. Там он дожидался, пока шофер соблаговолит тронуться: через пять минут должен подойти еще один пассажир… Арман подымает глаза и видит, как вертится на потолке вентилятор… На цинковой стойке солонка, крутые яйца… Такси, на котором ездил Сампа^[137], всегда отправлялось первым.

Куломье – здесь в кучу свалены человеческие существования… какой-то злой озорник ткнул ногой в муравейник, и муравьи вылезли на свет божий, ползут, сталкиваются между собой, сталкиваются те муравьи, которым это совсем не положено, муравьи всяких пород: крупные, злые, маленькие, черные, рыжие, отощавшие, облезлые, все мечутся, все пытаются восстановить какой-то порядок… – Давайте, Барбентан, сыграем в бридж! Вы играете «с ограничением»? – Мир поделен между двумя видами муравьев: одни играют «с ограничением», другие – без.

А что они говорят! И говорят искренно. Вот эта их искренность и есть самое страшное. Они очень убежденно говорят такие вещи, которые как будто можно говорить только против убеждения. Они, со своей стороны, верно, думают то же самое про других. Разговоры их настолько сумбурны, что для того, чтобы добраться до сути, надо бы по каждому поводу начинать все с азов. Следить за разговором в Куломье – сизифов труд, если делать это добросовестно. Случается, что чувство юмора берет верх, и ничего не можешь с собой поделать. Не отвечаешь им серьезно. Им надо бы заново учить историю Франции. Сен-Марс, например, в их глазах не заговорщик, а жертва… они читали Виньи. А уж восемьдесят девятый год и дальше! Они за Дюмурье и против Робеспьера… попробуйте им сказать, что генерал Дюмурье был предатель: генералы не бывают предателями! А Тьер, оказывается, патриот, спасший Париж в семьдесят первом году от черни, от поджигательниц. Вразумить их немыслимо. Дело Дрейфуса… это тема запретная, но в одном они твердо убеждены: Эстергази и Анри неповинны… Ну, как можно после этого договориться по злободневным вопросам? Однако, если взять каждого в отдельности, среди них есть разумные люди, которым как будто не к чему верить в Дюмурье. Они любят покушать, хотя и не очень разбираются в еде, изображают из себя знатоков вин, обожают романсы и в большинстве своем не избалованы жизнью… они охотно вернулись бы домой, в свои скромные квартирки, к женам, у которых вечные боли в животе, к детям, которые не радуют их своими отметками. Такие же люди, как и те, что в поезде, как тот рыжий крикун из Гавра… и не все антисемиты, и не все ненавидят рабочих… не все… но пойди разберись?

За столом появился франтик с «де» перед фамилией. Младший лейтенант. Он приехал в своей машине и не расстается с ней. За десертом, когда все уже вставали из-за стола – кому угодно партию в биллиард? – этот белобрысый юнец с глуповатым видом решил поддержать светский разговор: – Знаете, лейтенант, я знаком с вашим братом и невесткой… – Арман поглядел на него и строго сказал: – У вас очень дурные знакомства!

Воображаю, какие после этого поднялись разговоры. Наплевать! Во всяком случае, заткнул на некоторое время рот молодому Ксавье де Сиври! Этот щенок отделывает себе ногти всем, что только попадется ему под руку. В общем самоуверенность покинула его не надолго. Он читает Кериллиса. Арману он сказал: – А мы, как-никак, были правы во время Мюнхена, а? – Смешно, почти все они, оставшись с Барбентаном с глазу на глаз, стараются ввернуть несколько слов в доказательство того, что на данную тему во всяком случае разговор между ними возможен. Есть и такие – из породы скептиков, что смотрят на него, как на редкостного зверя: как-то он будет изворачиваться? Сиври узнал, что Арман шахматист. Время от времени они садятся за шахматы, чтобы отдохнуть от биллиарда и бриджа.

Опять перевернули все вверх дном в его комнате. Уже дважды за три дня.

Странное ощущение – чувствуешь себя одиноким и в то же время ответственным не только за себя, но и за всех остальных. За всю партию. Арман знает, что все коммунисты в таком же положении. Но ведь он написал статью, напечатанную накануне закрытия газеты. Точно последнее слово сказал он. Да, последнее слово сказал он. Он отвечает за всех. И потом люди из того лагеря будут вызывать на неуместные разговоры, будут приписывать нам невесть какие слова… Так было даже тогда, когда были газеты, а теперь, когда их нет! Здесь, как на фронте, лицом к лицу с возможной, с организованной провокацией…

Каждый коммунист может стать поводом для провокации против партии. Надо быть начеку, именно потому, что каждый коммунист может стать поводом для провокации. Наивно было бы думать, что они этим ограничатся! Что их так интересует в моих вещах? Они, верно, видели, что я привез с собой Золя, Толстого («Севастопольские рассказы» с иллюстрациями) и «Трагическую поэму» Агриппы д’Обинье. Каждый коммунист ответственен за то, что может случиться, если его втравят в какую-нибудь историю, за то, как это отразится на остальных. Быть начеку… Все, что можно истолковать как отказ от принципов, повернется против тех, кто верен этим принципам: воспользовавшись чьей-то неосторожностью, от них могут потребовать, чтобы они сделали то, чего они не хотят делать. Малодушие любого из них постараются использовать как ловушку для остальных. Арман все время чувствует, что обязан служить образцом, немым опровержением того ложного представления о партии, которое, вероятно, составили себе окружающие… Нет, не немым… есть разные способы говорить, и один из них – это иметь как раз все те качества, которые отрицают в нас наши враги.

Тридцатого августа он видел Мориса. Почти случайно. В муниципалитете, куда он зашел, чтобы вернуть материал, использованный им для статьи. И когда Торез на прощанье пожал ему руку – «Уезжаешь? Мобилизован?» – Арман довольно неловко спросил, не будет ли особых директив для армии… В присутствии Тореза он всегда робел. Вероятно, это объяснялось ощущением чисто физического превосходства над ним Тореза. И не только физического. Торез сказал: – Никаких особых директив. Во всем быть лучшим… делать то, что тебе подскажет твоя совесть коммуниста и француза… – Арман покраснел, поняв урок. Потому что именно он, Арман Барбентан, всегда осуждал тех, кто боялся пальцем пошевельнуть, не зная, как на это посмотрит секретариат партии, тех, за кого должны думать другие: чорт возьми, ведь есть же своя голова на плечах! Ну, и соображай! И вдруг он сам предложил Морису такой идиотский вопрос! Что другое мог ответить Морис? Совесть коммуниста и француза… Да, конечно. Что же подсказывает ему здесь, в Куломье, его совесть?

– Барбентан! – раздается голос Сиври. – Еще партию? Пат меня не устраивает! Мне нужно отыграться!

III

Доминик Мало был сам не свой от возбуждения, тревоги, нетерпения. Все сразу – и война, и перспективы власти – это не под силу одному человеку. Он вернулся в Париж в августе, к концу парламентской сессии. Все это время он томился неизвестностью. В самый разгар событий ему удалось повидать председателя совета министров с глазу на глаз. Попасть к нему, да еще в такой момент – неслыханная удача. С самой их юности Эдуард не был так откровенен. Доминик увидел его снова таким, каким знал в Латинском квартале. А это не вчера было! Обворожительный человек. Совсем не такой, как думают. Он рад бы избавиться от всего этого – от высокого поста, от ответственности. По положение было крайне напряженное. Кто мог бы его заменить, скажите, кто? Он вынужден был остаться. А теперь жребий брошен.

Доминик Мало припоминает отдельные слова премьера. Разумеется, он держит их про себя. Повсюду он говорит, что реорганизация кабинета отнюдь не неизбежна и что во всех, решительно во всех случаях расстановка сил в правительстве не изменится.

– Ну, понятно, – заметил Дени д’Эгрфейль, приехавший из Пергола, где он оставил своих родственников де Котелей совсем одних, как юных любовников. – Понятно… вы ведь радикал, как и Даладье…

Дома сидеть немыслимо. Раймонда, его жена, не выносит, когда он мечется из угла в угол. Бедняжечка! Для таких тяжело больных всякие отголоски внешнего мира несносны. Прислуга, мадам Клезингер, радио – все как будто сговорились изводить ее. – Пойди… погуляй, здесь душно… мне надо побыть одной. – Она задергивает занавески из сурового кретона в коричневых разводах, вся квартира на площади дю Руль погружается в темноту. – Сейчас придет мадам Клезингер, она все сделает, что нужно… и укол… и лекарство подаст… иди, иди, ты мне не нужен… – Вот бедняжка, вот бедняжка! Толстяк удаляется на цыпочках. Он идет через предместье Сент-Оноре; на углу, возле здания Ротшильдовского института, он останавливается в нерешительности, смотрит на огромные деревья… Парижский воздух пьянит. У людей голова идет кругом. Затемнение, вереницы танков, всевозможные слухи – есть от чего растеряться.

Больше года Мало играл роль человека, который призван вернуть домой заблудших овец. Он простирал свои заботы от «Демократического альянса» до фрондирующих радикалов, вправо и влево от радикалов и радикал-социалистов. Тут он напирал на свои симпатии к Эмилю Рошу, там заигрывал с Габриелем Кюдене, которого иначе не называл, как «наш Дантон»… А теперь все они несли невесть что. У него же, у Доминика, в ушах звучали только слова премьера.

В тот вечер он засиделся у молодых Виснеров. Фред покинул их – госпожу Виснер и его – за дессертом. Сесиль туманно пояснила, что Фред пошел навестить одну приятельницу – шведку… он ведь как мобилизованный целый день на заводе… Доминик не стал вникать. Он просидел весь этот долгий вечер с Сесиль у балкона, выходящего на авеню Анри-Мартен. Было душно… как красивы каштановые деревья, когда смотришь сверху… Все искусство начала девятисотых годов – этой блистательной эпохи – вдохновлено очертаниями листьев каштана и клонящихся книзу плодов в зеленой кожуре… Художники тех времен, вероятно, жили в таких домах, как ваш, Сесиль… Ах, я был тогда совсем юным! Для меня это не только вопрос стиля… А женщины той эпохи! Знаете, Сесиль, вы похожи на женщин той эпохи… не на лотрековских, разумеется… а на женщин Виллара… Чем это вы меня спаиваете? Я все пью и пью… Госпожа Виснер называла это крюшоном, в стакане плавал лед… И тут наш Мало пустился в откровенности. Он говорил и говорил, рассказывал о своих честолюбивых мечтах, о том, как он ждет министерского портфеля; он только раз в жизни был товарищем министра… и, как назло, в правительстве Буржуа, которое просуществовало всего один день! Тогда ему говорили: не беда, вы еще молоды… и, как-никак, ваше имя попало в списки кандидатов в министры… Это что-нибудь да значит! А вот, время идет…

Сесиль сидела лицом к балконной двери; сумерки… но фонари уже больше не зажгутся. Пусть себе болтает старый Доминик. Его излияния не смешили ее. Доминик Мало ничем уже не мог ее удивить. Пожалуй, Эжени налила слишком много джина в крюшон… Гость совсем разоткровенничался перед этой маленькой девочкой, которая умела так внимательно слушать… А для этой девочки, погруженной в свои мечты, были одинаково безразличны честолюбивые стремления Доминика Мало, тревога, в которой задыхался город, и нелепые планы людей, помешавшихся на бегстве в провинцию. – Мне можно идти спать, мадам? – спросила горничная Эжени. – Ступайте, ступайте, милая…

«Мадам» все так же молча сидит возле шестидесятилетнего толстяка-депутата, который говорит, говорит без умолку. Так ли уж внимательно она слушает? Она думает о юноше, которого зовут Жан… Несмотря на эту их войну, ей очень просто было бы разыскать его, позвать сюда… или же… Но она не будет его разыскивать… и никогда не увидится с ним… Тут нет никакой причины. Кроме той, что она его любит. А ничто ее так не пугает, как любовь.

Как раз в это время Мало говорил: – Вам это непонятно, Сесиль, деточка… но ничто меня так не пугает, как власть…

Сесиль встрепенулась: – Власть? – удивленно спросила она. Он неверно истолковал ее удивление и добавил: – Да, пугает до дрожи. – Ночной ветерок пробегал по листьям каштанов. Образ рослого юноши, с непокорными, всегда немного взъерошенными волосами, таял в зыбких вечерних сумерках, а Доминик Мало все говорил и говорил во мраке затемненного города, где шум проезжающих автомобилей не похож ни на один из знакомых звуков, а частые свистки только усиливают безотчетный страх…

Шестое сентября… Шестого сентября Раймонде было немного лучше, хотя доктор Блаз, который так помогает ей, уехал… Он мобилизован в кавалерийский полк спаги… Как ты думаешь, дорогая, если я… ну, словом, если мне предложат портфель, твое здоровье позволит мне принять его? Да? Ты только не считай себя обязанной… Как? Ты останешься на этой квартире? Ни в коем случае… Мадам Клезингер? Ну, что же, мадам Клезингер будет приходить и в министерство! Понятно, все зависит от того, какое министерство… Представь себе, например, министерство юстиции на Вандомской площади – там чудесный сад. Тебе там понравится… или же на улице Гренель, вместо Жана Зея… Раймонда отмахивается от него, как от мухи. Нашел время спрашивать, в состоянии ли она переехать на Вандомскую площадь, когда, кто знает, завтра, может быть, придется удирать в Бордо. Доминик Мало отправился к Даладье. Премьер недосягаем… события развертываются ускоренным темпом… Но майор Бенедетти, которого он встретил во дворе, по секрету сообщил ему, что вызывают маршала… Да, Петэна… его ждут послезавтра… Бенедетти состоит при совете министров, он часто бывает в Бурбонском дворце. Он корсиканец и, верно, в родстве с Пьетри. Подумать только – вызвали маршала! Ведь в их последнюю встречу именно он, Доминик, дал такой совет премьеру!

И Доминик кинулся к Ромэну Висконти, благо он живет недалеко, на набережной Малакэ… Надо же с кем-нибудь поговорить о таком событии. При комбинации Даладье – Петэн его дело в шляпе: министерский пост за ним. А такой комбинации успех обеспечен, правда, Ромэн? Ну и ловкач же наш премьер! – Вы пообедаете с нами, Доминик? – спросила Матильда Висконти и даже не дослушала ответа.

В тот же вечер, в самый разгар радужных надежд, Мало встретил у знакомых Люка Френуа. В военной форме, уезжает на фронт… Разговор шел совершенно бредовый, как вообще в эти дни в Париже. Все уцепились за Мало, потому что он положительно сиял. А вдруг он знает что-нибудь утешительное… Писатель, видя, как окружен Мало, сразу смекнул, в чем дело. Этот толстяк не сегодня-завтра будет министром. И Френуа поспешил попросить его – не за себя, нет! За одного приятеля… он немец… не пугайтесь – антифашист! Люк не считается левым, но он сотрудничает одновременно и в «Кандиде»^[138] и в «Марианне»^[139], друзья у него самые разношерстные. Главное, этот антифашист из порядочных… католик… он переводил Валери для швейцарских изданий и Гельдерлина для канадских… несомненно, тут вышла ошибка, но в первую минуту его захватили вместе с другими, общая мера… я уже говорил Жироду. Жироду сказал так: лучше, чтобы этим занялся кто-нибудь из депутатов… мне это неудобно… Его фамилия Мессерман. Гвидо Мессерман… Странно, правда? Такое имя у немца – в этом есть что-то от Ренессанса…

И в тот же вечер мы перешли в наступление. Да, представьте себе, перешли в наступление. Приступили к реализации плана, выработанного еще во время Мюнхена генералами Гамеленом, Жоржем^[140] и Бийоттом^[141]. В прошлом году считали, что после того как армия прикрытия будет подтянута к границе, понадобится неделя или дней десять для перехода в наступление. Соответствующий приказ был дан двадцать шестого августа – в тот день, когда был отменен приказ о посылке Монзи^[142] в Рим. Считайте: сегодня шестое – вечер… выходит одиннадцать дней… точно, одиннадцать дней. Полякам не на что будет пожаловаться. Теперь понятно, на какой базе произойдет реорганизация кабинета: армия наступает, вывод ясен!

Седьмого сентября Эдуард Даладье принял Эррио. По его мнению, авторитета председателя палаты было вполне достаточно, чтобы произвести задуманную операцию: удалить Бонне с Кэ д’Орсэ и на его место назначить Эррио; никого это не удивит. А Бонне… ну, что ж, никто не станет оплакивать Бонне, если этой ценой в состав кабинета войдет маршал… Те, кто вчера еще поддерживал Бонне и вставлял бы Даладье палки в колеса, чтобы удержать своего человека на Кэ д’Орсэ, сегодня отступят перед популярностью председателя совета министров. Вчера Даладье приходилось считаться с собственной партией, сегодня он никому не обязан отдавать отчет. Никому, кроме Франции!

Маршала ждали завтра днем. Слухи о его приезде распространились. Возможно, их распространению даже способствовали: за то, что маршал войдет в кабинет, многое будет прощено, безопасность на Пиренейской границе будет обеспечена… А то хоть соглашение Берар–Хордана^[143] и существует, но, вы сами понимаете! Даладье, например, отнюдь не был спокоен – ему уже мерещилось, что Франко в Тулузе…

И помимо этого, хлопот хоть отбавляй. В то утро «Офисьель»^[144] опубликовал изданный накануне декрет о рабочем дне. Весьма умеренный декрет: рабочий день не должен превышать одиннадцати часов. Вместо сорока рабочих часов в неделю – сорок пять, без изменения еженедельной оплаты… в сущности, от рабочих, которым посчастливилось остаться в тылу, требовали только пять лишних часов в неделю! За работу сверх этой нормы будут платить за каждый час семьдесят пять процентов оплаты основного часа, или же две трети августовской оплаты часа. Что ж, вполне по-божески со стороны хозяев. А так как предстояло работать от пятидесяти шести до семидесяти двух часов в неделю, то у рабочих как будто не было оснований роптать! Конечно, коллективные договоры аннулированы… и так далее… пособия предусмотрены за счет удержания со сверхурочных… Доминика Мало эти вопросы уже интересуют с точки зрения государственной.

Ты мне надоел, говорит Доминику Раймонда, то же самое было в четырнадцатом году… все девки на заводе непременно в шелковых чулках… Кстати, тебе опять звонила жена Люка Френуа. Ведь это Люк Френуа написал «Мелузину из Отейля»? Мне понравилась эта книга… Да, его жена звонила, я же тебе говорю, она без конца звонит… Знаешь, Раймонда, душенька, я очень волнуюсь – я жду известий о наступлении… О каком наступлении? Как же ты не понимаешь – ну, о наступлении… Нет, не знаю, никто мне ничего не говорил. Никто тебе не говорил? Никто не говорил. Даже мадам Клезингер? Мадам Клезингер так потрясена войной, что ей не до наступления.