Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 117 страниц)

Серполе получил это пропавшее секретное донесение из невинных рук юной особы, которая принесла его из Ферте-Гомбо и по ошибке попала не в ту канцелярию. Ей велели сходить в канцелярию первой роты и отдать пакет в собственные руки господина Дюрана, а она попала во вторую роту, – вот как это случилось. А капрал Серполе не мог совладать со своим прирожденным любопытством.

– Как хотите, Серполе, но вы хватили через край! Кто такая эта девчонка? Откуда взялась? И как это вы решились сказать: «Я – Дюран, к вашим услугам»?

– Ну что тут особенного, господин Сикер? Не я, так другой бы ей сказал: «Я – Дюран, к вашим услугам»… Еще хуже бы нарвалась! И то учтите – скучища адова, надо же развлечься! Да вы не беспокойтесь, я найду это донесение и отдам Дюрану… А девчонка не какая-нибудь – прислана сторожем из усадьбы господина Лефевра-Мадзола, – ну, знаете, где у офицеров столовка… Господин Лефевр-Мадзола – человек известный, держит скаковую конюшню… Недавно его лошадь взяла приз в Отейле…

– Ах, Серполе, – возмущался Сикер, – вы тут просто развратились. Эта война портит даже самых порядочных людей! Ей-богу! Ну хоть припомните, куда вы засунули донесение, бессовестный! Взяли его вместо Дюрана, прочитали, – так мало этого, еще и потеряли.

Серполе оправдывался. Найдется донесение, куда ему пропасть? А что касается содержания, то его нетрудно восстановить. Вот пожалуйста: в Ферте-Гомбо проживает некий Маллар, хозяин гаража, личность весьма подозрительная. На выборах в муниципалитет он выставлял свою кандидатуру против кандидатуры господина Лефевра-Мадзола – такая дерзость! Дело-то было совершенно безнадежное! Ну была ли у него хоть малейшая возможность одолеть господина Лефевра-Мадзола на выборах? Так зачем же он сунулся? Потому что так было угодно коммунистам…

– Он, что же, коммунист? – спросил Сикер.

– Нет, что вы! Нет. В Ферте-Гомбо хозяин гаража может быть и радикалом. Кажется, этот Маллар и был радикалом, но не очень надежным…

– Ну и что ж?

– Это бы, конечно, еще ничего, а только вот в донесении сообщается, будто бы у Маллара скрывается Дюкло.

– Что? Дюкло? Это же страшно важно! Надо немедленно найти донесение. Подумать только! Ведь там Барбентан командует отрядом первой роты.

– Вот именно!

Серполе и Сикер перевернули все вверх дном в поисках донесения. Если у Дюрана сердечное горе – сейчас все как рукой снимет… Какой же вы растеряха, Серполе, скажу вам по-дружески!

* * *

Шли дожди. Дороги развезло. Хорошая погода продержалась всего несколько дней, а потом опять похолодало; морозов хоть и нет, но эта февральская слякоть, промозглая сырость, ветер – тоже не радость, ноги всегда коченеют. Слабое утешение, что обмотки у нас запрещены из солидарности с английской армией, отменившей традиционные клетчатые шотландские юбочки, – у французов ноги все равно мерзнут.

Пасторелли огорчался, что Жан де Монсэ смотрит на все и на всех мрачным взглядом. Теперь уж невозможно было вести с ним разговоры по душам, как на рождественских каникулах. Видно, парню все стало безразлично, кроме того, что грызет его душу. Пасторелли вспоминалась та красивая женщина, которую они встретили в палате депутатов… Как бы заговорить о ней с Жаном?

И Пасторелли думал: наверно, в этом все и дело! Кто в партии – тому она всегда и во всем крепкая поддержка… Ну, а другие, тем более, если они совсем еще молоды… Им трудно выдержать, когда оглушит каким-нибудь ударом… А все наше время виновато! Поганое время… Но ведь нас не так уж много… И вот такие ребята, как Монсэ, нам нужны. Что ж, бросать их, что ли, на произвол судьбы? Они ведь разлагаются. Все их разлагает. Вся страна гниет. Что ж будет, если мы допустим, чтобы все сгнили? Даже лучшие – те, которым следует быть с нами… В конце концов, у Жана, может быть, все только из-за этой женщины?.. Да, но это психологическое объяснение. А политическое?..

Пасторелли поделился своими мыслями с Деландом, больным коммунистом, который лежал в клинике Бруссе. Деланд обозвал его интеллигентом. Ну да, конечно, я интеллигент. Но ведь это тоже только психологическое объяснение. А полиция все хватает и хватает наших людей. В Женевилье арестовали целую группу. И везде одна и та же причина – подпольная типография: печатали на ротаторе «Юманите». Скольких вырвали из наших рядов. Нужно готовить пополнение. Прежде всего бороться против лжи. Я же вижу, что на Жана производит впечатление все это вранье насчет Финляндии. Я-то верю только советским сообщениям. Сказано, что на фронте без перемен, поиски разведчиков и так далее. Значит, так оно и есть. А если б на самом деле было все то, что пишут, или хотя бы отчасти… Нет, я верю только советским сообщениям…

– Интересно, – сказал Жан, – что ты завтра скажешь, если финны продвинутся на пятьдесят километров?

– А тебе этого хочется, что ли?

– Нет. Ну, а если так случится?..

Пасторелли страшно рассердился и три дня не разговаривал с Жаном. Впрочем, финские войска отступили на шесть километров.

И вот как раз в это время в казарме Мортье стали набирать добровольцев для формирующегося санитарного отряда, который окружала глубокая тайна. Шопотком шли разговоры, что если война продолжится, возможно, скоро будет пущено в ход какое-то новое оружие. Одному богу известно, что Жан думал об этой войне. Но когда человеку не спится по ночам от всяких черных мыслей… Тут хоть к чорту на рога полезешь, только бы переменилась жизнь… И вот Жан записался в санитарный отряд… хотя и не верил, что жизнь переменится. А потом дальше-больше… С ним беседовал врач в капитанском чине. Прекрасно, прекрасно, нам нужны молодые люди – крепкие и не робкого десятка. А потом – медицинский осмотр. – Кто едет, ступайте на вещевой склад, получите новое обмундирование. – Значит, действительно уезжаю… Жан познакомился с другими добровольцами. Они презирали тех, кто остается в Париже и будет торчать в госпиталях или в казармах… Группу сформировали в три дня и отправили всех с вещами в Лаонский округ для обучения. Там прикомандировали к кавалерийской моторизованной дивизии совершенно нового типа… Ну тише, тише, а то видите, что получается из-за вашей болтовни: включите-ка нынче вечером приемник – и услышите, что Фердонне уже говорит об этом по радио!

XXIII

– Вот посмотрите, Барбентан… тут командный пункт Мюллера… здесь Мальмор, канал… а здесь сооружения, которые прикрывают вторую роту. Обратите внимание на расположение дорог… Поняли? Нет? Да ведь это капкан!.. С тремя броневиками и с одной артиллерийской батареей я закрою этот проход.

– В таком случае я уж совсем не понимаю, какая польза от работ, проделанных в Ферте… По-моему, тут разрыв между всей этой системой укрепления, которую вы показываете, и…

– А вы пошевелите-ка мозгами, голубчик… Мы занимаем позицию, закрывающую подступы к месту впадения Урка в Марну, – правильно? В чем задача? Заставить противника принять бой именно в той местности, которую мы выбрали. Прекрасно. А ведь здесь все дороги ведут к нашей ловушке. Верно? Это при условии, что неприятель пойдет с востока или с севера, через Реймс или через Суассон… Но если он двинется через Перрон или через Компьен…

– Как! Через Перрон или через Компьен, господин полковник?

– А что ж! Это вполне возможно. Все почему-то воображают прежде всего лобовое направление, на Париж. А что если немцы сначала попытаются отрезать наши армия друг от друга и двинутся к морю… прямо на запад от Арденн – видите, где? Затем предпримут обходное движение и нападут на нас с тыла… А тогда в дело вступит то, что я называю – заслон Ферте-Гомбо. Понятно?

Арман смотрел на старика Авуана, низко нагнувшегося, почти лежавшего грудью на карте, где нанесены были оборонительные сооружения, смотрел на его защитного цвета куртку с кожаными вставками, на его редкие светлые волосы, бледное лицо с красными пятнами на скулах.

Что это? Играет он, забавляется? Или это всерьез? Авуан указывал линейкой направления, брал с письменного стола то одну вещь, то другую и расставлял их на карте, обозначая войсковые соединения. Все это казалось чем-то похожим на игру в шахматы, без всякой связи с действительностью. Авуан хладнокровно вел немецкие армии то через Лаон, то через Сен-Кентен, бесстрастно предполагал, что они будут купать своих лошадей в Па-де-Кале, бросят свои танки на поля Шампани. Для него все варианты были одинаково возможны, он и мысли не допускал, что это праздные догадки. Неприятель пойдет в наступление – вот отсюда или отсюда, – но обязательно пойдет в наступление. И чтобы остановить его, полковник рассчитывал только па одно средство – свой заслон. Он остановит неприятеля вот здесь или вот тут, – это не имеет значения, но обязательно остановит. Нам, конечно, придется всем погибнуть в этой операции. Но это неважно! Мы свое дело сделаем: дадим возможность нашим войскам перегруппироваться на классическом поле битвы – в долине Марны. Мы сломим натиск вражеских сил. Вот почему нас поставили тут, вот почему мне дали полк, вот почему я всю жизнь ждал назначения на этот пост… Мы все вместе сложим здесь свои головы, но выполним историческую, решающую задачу. Наша родина… будущее…

Вы скажете, что немцы еще не наступают. А что ж, по-вашему, дожидаться их? Нет, надо заранее расставить им западню. Посмотрите-ка на Финляндию. Нам все говорили: линия Маннергейма, линия Маннергейма… Конечно, я знаю, что прорвана только первая линия, а вторая еще крепко держится. Но ведь финнам пришлось произвести стратегическое отступление за Выборг. Заметьте, что русские врезались клином, а это показывает, что их штабисты… ну что там, они ведь не профессионалы! Выборг представляет собой большую западню для танков, готовую захлопнуться… как вот здесь – западня Ферте-Гомбо…

– Теперь вы понимаете, Барбентан, чего я хочу от вас и почему прошу вас сделать это? Нужно закончить работу по сооружению заслона Ферте-Гомбо, чтобы обеспечить тем, кто будет занимать эту позицию… в случае, если неприятель двинется через Компьен… обеспечить возможность продержаться хотя бы восемнадцать часов… Восемнадцать часов – это значит выиграть целую ночь для перегруппировки… А как же вы сможете продержаться в Ферте, если там не будет укреплений с подземным укрытием?.. Да, с подземным укрытием, в котором должно быть не менее трех выходов… для того, чтобы в случае необходимости пропустить танки, создать у них в тылу барьер… и замедлить продвижение неприятеля.

Конечно, Арман понял, ведь он участвовал в прошлой войне. Он знал, как сооружаются укрепления. Если полковник считает необходимым… Только вот беда: шанцевый инструмент никуда не годится, а земля промерзла…

– Лейтенант, – сказал полковник Авуан и, выпрямившись, положил руку на плечо Барбентана, – я рассчитываю на вас… Я знаю, что ваши люди слушаются вас. Как раз это вам и ставят в вину… вы меня понимаете?.. Мне нужно, чтобы в Ферте-Гомбо был устроен командный пункт… Он мне нужен… потому что… когда настанет час… я буду там. Вы поняли?

Арман посмотрел ему в лицо. Бедный старик, фанатик, уверенный, что нашел, наконец, смысл своей жизни, готовый принести себя в жертву… и, пожалуй, для этого он хотел бы, чтобы фронт был прорван, французские армии смяты и вражеские тяжелые танки ринулись бы с запада, с севера и с востока к этому уголку Франции, находящемуся между Валуа и Орксуа, и чтобы именно здесь произошло вторжение, катастрофа…

Лейтенант Барбентан щелкнул каблуками и отдал честь: – Слушаюсь, господин полковник.

Все это происходило в задней комнате бакалейной лавочки, где Авуан устроил офицерскую столовую. На полках стояли банки консервов – зеленый горошек, маринованный тунец, бутылки «кина»^[351] с раздутым горлышком; на стене висела олеография^[352]: международная выставка 1937 года; на первом плане высилось Новое Трокадеро, а около него, внизу, два выставочных павильона, друг против друга – павильон СССР и павильон Германии.

* * *

Сержант Мазюрье – большой краснобай; блондин с бледной физиономией, на левой щеке небольшой крестообразный шрам; коротко остриженные реденькие волосы растут какими-то кустиками. В мирное время Мазюрье, по его словам, занимался коммерческими делами, но, должно быть, не очень преуспевал. Обыкновенный маклер по продаже и покупке мелких торговых заведений в районе Пюто, Сен-Клу… Пацифист. Валит всех в одну кучу – наших министров, англичан, фрицев и большевиков… Сейчас он разглагольствует в кучке своих подчиненных; около него собрались Барнабе, бородач Гребов, щуплый маленький портной, верзила-рассыльный из «Базара городской ратуши» и рыхлый толстяк, содержатель меблированных комнат в восемнадцатом округе, который все ноет и охает, оттого что не привык к физическому труду. Мазюрье убеждает их, что французам не для чего из кожи вон лезть ради Данцига или там ради Страсбурга. Впрочем, не стоит ломать себе голову, почему да отчего. Не затевать никаких историй, а попросту отлынивать, вот и вся недолга… Так что, сами понимаете, когда видишь щелкоперов, которые писали в «Юманите» и прочее и тому подобное, а нынче носят нашивки и командуют, заставляют людей надрываться…

– А что же он может сделать? – говорит Гребов. – Он лейтенант, вот и командует…

Ага, бородач… Сразу видно, что он из такой страны, где одно ли, другое ли, а все делается так: направо равняйсь! – А у нас во Франции… – Гребов нажимает ногой на лопату и больше уж не раскрывает рта. До чего ж земля твердая!

Копают, роют уже два дня. Чорт бы побрал эти земляные работы! Ну, на что это похоже… Правильно говорит сержант!.. Погода прояснела, зато стало еще холоднее, и земля теперь как камень. Кому выдали кирки, те ругают окаянную промерзлую землю – того и гляди сломаешь инструмент. Барнабе ощупывает коленку: подумать только! Будь у нас другой доктор, я бы опять ее вывихнул – и конец всем ихним выдумкам!.. – Верно вы говорите, сержант. Глядеть тошно… А еще коммунист называется…

Все ворчат и злятся. Злится и Декер вместе с другими. Землекопы бросают лопаты, топочут ногами, согревают дыханием пальцы. Пейзаж вокруг серый, хотя светит солнце и разбрасывает желтоватые блики по голым ветвям деревьев, по крышам домов в местечке, около которого, в полукилометре, ведутся работы, по грудам развороченной земли, и загорается искорками лед на замерзших лужицах.

– А для чего мы это копаем? Ты понимаешь? – спрашивает Декер у Бланшара. Бланшар, в линялой вязанке, в кашне, закрученном вокруг шеи, пожимает широкими плечами и, перевернув заступ, который и заступом-то нельзя назвать, смотрит на него вопрошающим взглядом. Что бы тут ни копали, а при таком усердии разве что к 1944 году закончим…

– Все они такие… – хихикает сержант. – Вот знаете, когда мы были в Жуаре… на той ферме, где стояла третья рота, помните? Так вот, в той части, которая нас там сменила, у меня есть приятель, он мне рассказывал… У них тоже был офицер-писака, только из другой газеты – из «Попюлер». Вот уж кто изводил солдат! Как пришли – сейчас же велел стоянку огородить колючей проволокой. И тюрьма, видите ли, мала ему показалась: сразу три тюрьмы открыли… Что социалисты, что коммунисты – все одинаковы… Все норовят примазаться к тем, у кого власть, и заставляют людей работать на них. А впрочем, что ж – дело житейское. Так и надо: найти зацепку да как-нибудь укрыться, чтоб свои кости уберечь, а простофили пускай таскают для тебя каштаны из огня…

Среди солдат нашелся один, который работает вовсю – роет, роет… Кто это так старается? Ага, испанец, тот самый, что всегда поет песни своей страны. В армию он пошел добровольцем. Он думает, что настал час… Здорово работает, будто самое для него приятное дело – копать да выбрасывать из траншеи землю на откос насыпи…

– Погляди-ка, вот сумасшедший! – говорит Декер. Бланшар внимательно смотрит на испанца. Ему вспоминаются и другие. Да уж, брат, это такой народ… Работы не боится… – А мы-то что ж, по-твоему?.. – протестует уязвленный Декер. – А у нас смотря кто… и когда, – отвечает Бланшар. Вдруг все рьяно принимаются рыть… Берегись! Идет младший лейтенант.

Младший лейтенант Робен осматривает место работы. Тридцать человек копают вкривь и вкось. Лейтенанту скучно. С тех пор как перевели капитана Блезена, жизнь – полнейшая пустота, нечем заняться, не о чем помечтать. Госпожа Блезен была миленькая брюнеточка с таким печальным личиком, что можно было надеяться… Не очень-то приятно исполнять обязанности надзирателя на каторге… А что, разве это не так? Он надзиратель, а эти вот люди – каторжники. У младшего лейтенанта Робена есть свой идеал: хорошо бы всегда подбирать солдат по росту, так сказать, по габаритам… Вот, например, сержанта можно бы поставить рядом с Бланшаром или с рассыльным из «Базара городской ратуши» – неплохо бы выглядела шеренга… Но что прикажете делать вон с тем курчавым заморышем в очках… Откуда он взялся, спрашивается? Из какого-нибудь гетто в польском городе…

– А все-таки… – говорит Декер, провожая взглядом офицера, который прошел дальше с трубкой во рту, в канадской меховой куртке и в великолепных желтых сапогах. – Все-таки этот молодчик… ладно… его-то можно понять… Но уж если такой человек, как товарищ Барбентан…

Бланшар сердито шипит: – Зачем называть фамилии?.. – Ну и что?.. Никто же не слышит…

– Вредная привычка! И скажи, пожалуйста, откуда у тебя такие настроения? Уж не сержанта ли наслушался? Ты слыхал, что Гребов сказал? Он правильно говорит: раз лейтенант – значит, должен командовать.

Гребов по специальности метеоролог, он и лопату-то держать не умеет… А кто ему станет показывать? Дожидайся! Нет, гляди-ка, кто-то хлопнул его по плечу и объясняет: слушай, ты делаешь вот как – и от этого только больше устаешь, а надо вот так… – Это кто ему показывает? – спрашивает Декер у Бланшара. – Кто-нибудь из наших? – Ну, конечно, из наших. Это Видаль… – Ах, Видаль? Мне отсюда не видно… А испанец-то! Вот старается, – у меня вчуже спину ломит. Нет, ты только погляди, копает, копает, как заведенный!.. Да еще поет при этом…

…Los cuatro generales,

Los cuatro generales…^[353]

– Погоди, не мешай, – сказал Бланшар, прислушиваясь к пению. Он слушал, согнувшись, и все не выпрямлялся, – так охотник подстерегает пробегающую по земле птицу… Испанец все пел. Пел он простую песню, с которой спорится всякое дело – копать ли землю, переносить ли терпеливо холод и ночной мрак, поджидать ли врага в засаде, чтобы встретить его штыком, бутылкой с горючей жидкостью или просто ударом ножа… О чем же думает сейчас товарищ, когда копает землю около Мюльсьена, и неизвестно зачем копает? О чем он думает? О Франко, о тех, кого оставил на родине? Как живут они, и живы ли еще его дети, что станется с его детьми? А может, думает о земле Испании, о необозримых ее просторах, об иссохшей земле, которую так трудно пахать или мотыжить; о том, как полдничал в поле луковицей с хлебом или рыбой, испеченной в золе костра, на ветру; о деревенских площадях, где мужчины пляшут одни свою мужскую пляску, а девушки стоят вокруг, подзадоривают, хлопают в ладоши и смеются.

– Все-таки… – говорит Декер. – Раз это несправедливая война, так зачем же лейтенант заставляет нас работать для несправедливой войны?..

И, подняв голову, он видит, что Бланшар все еще не сводит глаз с испанца. А тот поет:

El quinto regimiento,

El quinto regimiento…^[354]

– Эй, Рауль, смотри, простудишься! Стоишь на таком ветру…

– Не бойся, – отвечает Рауль… – Вот если б меня пот прошиб от работы, тогда, пожалуй…

А в газетах нынче сообщается, что скоро французская армия будет обмундирована лучше всех армий в мире. Устраиваются шествия живых манекенов, и законодатели военной моды будут при этом выбирать образцы нового обмундирования. Вот так новость! В Рабочем полку она вызывает сладкие мечты.

* * *

В тот вечер Декер напился. Рауль его уговаривал: довольно, будет тебе! Но Этьен уже был на взводе и послал товарища к чорту. Они сидели в маленьком кабачке, в котором было гораздо спокойнее, чем в другом питейном заведении, куда ходили все. Тут можно было побеседовать в своей компании. В тот вечер их было только двое, да еще молчаливый старик-рабочий с кирпичного завода и сама хозяйка, совсем незаметная женщина, – не то чтобы старуха, но какая-то замученная, вся выцветшая, даже черное платье ее казалось бесцветным. Все в ее заведении было бедно, убого, починено кое-как, и когда Этьена стал разбирать хмель, это вдруг поразило его, – он сказал: – Разве это бистро? Не бистро, а заплатка какая-то! – Этьена развезло, хотя обычно он редко пьянел, привыкнув у себя на севере к выпивкам в кафе. Но в этот день он был сам не свой. Разумеется, газетам верить нельзя, но известия о финской войне просто непонятные какие-то: русские отступают, русские отступают… Если и дальше так будет, они скоро до Одессы дойдут… Постой, они же только что взяли Выборг! А вот, видите ли, уверяют, что это ловушка, что падение Выборга нисколько не ослабит волю Финляндии к сопротивлению… Подите вы куда подальше с вашей Финляндией и ее сопротивлением! Декер разозлился. А тут еще на какие-то дурацкие работы ходи!.. Ну, скажи пожалуйста, что творится… Эх, завьем веревочкой… Выпью еще… Рауль, не лезь, оставь меня в покое!

Хорошо, что они были одни (старика можно не опасаться). Этьен разошелся и принялся отводить душу. Правда, половину из того, что он говорил, понять было трудно: под пьяную лавочку он всегда говорил на своем северном наречии. Все ему вдруг вспомнилось, вся жизнь, дни молодости. Его родина – Курьер^[355]. Отца он не знал. – Так вот и не встретились мы с отцом, дружище, – разминулись… я – на этот свет, а он – на тот… Погиб отец вместе с дедом; обоих сразу убило в шахте… Ты слышал, поди, какая катастрофа была… А мать как раз в то время была на сносях, ребенка ждала, меня, значит. Понимаешь, как ей было весело? – Вот как? Оказывается, Этьен старше, чем я думал. Ему, значит, больше тридцати пяти… Без отца туго было, пришлось с четырнадцати лет пойти на шахту. Все перепуталось в рассказах Этьена: даты, годы, события шахтерской жизни. А первый-то ребенок у нас с Элизой помер во время стачки… Какой стачки, – не понять было, но выяснилось, что Этьен был тогда профсоюзным делегатом шахтеров… В партии он только десять лет, потому что сначала в семье шли из-за этого ссоры: дядя был социалистом, а теща все бегала по церквам, с попами якшалась. Но когда умер маленький… – Знаешь что, – сказал Рауль, – пойдем-ка домой, спать пора.

– Не хочу, убирайся ты! – На свежем воздухе Этьена совсем развезло, он останавливался на каждом шагу и все говорил, говорил, размахивая руками. А холод пробирал основательно. Слушай, Этьен, пойдем, а то попадет нам, уже девять часов… Этьен шагал по шоссе, пошатываясь, и вдруг бросался куда-то в сторону, а кругом было черно, хоть глаз выколи. – Ра-у-у-ль! – Если не утихомирить его, он всполошит народ, сбегутся на его крики. Бланшар поймал его в темноте. Будет тебе, будет! Нашел время в прятки играть! Как тебе не совестно? До чего себя довел! До чего я себя довел? Ты что такие слова говоришь, Рауль? Нет, ты скажи, до чего я себя довел? Разве я пьяница какой? И вдруг начались обличения социалистов: – Бонзы поганые! У них только теплые местечки на уме. Добиваются, чтобы их выбрали туда или сюда, а как выберут, так уж они на этом месте хозяевами себя ведут… Вспомни тридцать шестой год, – вот когда они себя показали! Мы им уступки делали – может, и напрасно делали… а они торговались: дайте им еще одного делегата, еще одно место в муниципальном совете… А у нас в Курьере всем заворачивали ловкачи вроде Поля Фора… Самая погань. Ты бы послушал, что они о Советском Союзе говорили!

– Этьен, так нельзя. О социалистах завтра поговоришь, когда светло будет. Хорошо, что тебя никто не видит…

– А я сейчас хочу говорить о социалистах. Почему мне не говорить о социалистах? Мы им руку протянули. А они? Кого они своими врагами считали? Коммунистов. Не хозяев, а коммунистов. Первым делом расколоть рабочий класс – вот чего они хотели…

– Этьен, прошу тебя… Ты же на ногах не держишься! – Да что ему сейчас наставления читать. – Иди-ка, ты, проспись…

– Вот, к примеру, мы им говорим о шахте, об интересах шахтеров, а они притащат книжонку, какого-нибудь Клебера Легей^[356]… Почитайте-ка, тут написано, как в Советском Союзе дело идет в шахтах. И пойдут врать… Добьются того, что поднимается крик, что ребята с кулаками друг на друга лезут… и уж тогда довольны. А шахтерские наши требования побоку!

Этьен, башка дубовая!.. Рауль так встряхнул товарища, что тот стал, наконец, говорить потише и как будто послушался уговоров идти домой. Время от времени он вдруг пускался бежать, и тогда Бланшар хватал его в охапку. А говорил теперь Этьен о Финляндии, о сволочной брехне в газетах, об аресте депутатов-коммунистов, о роспуске партии, о воровстве в профсоюзных организациях. Рабочие из своих грошей платят членские взносы, а деньги попадают в карманы шпиков, гадов, продажных шкур… И еще вот что, – ты скажи-ка мне, почему лейтенант заставляет нас работать, а? Нет, ты мне скажи – почему? Ведь это несправедливая война? Несправедливая. Так сказала партия. И пускай там газеты брешут сколько хотят про русских и про все такое… Все равно русских не одолеют… И я тебе вот что сейчас скажу, – хорошее скажу: буржуи все подохнут. Ничего они без нас не могут сделать, как есть ничего… ни траншеи свои рыть… ни Францией управлять… Слышишь? Ничего им без нас не сделать…

Вдруг кто-то зашевелился около них, совсем близко. Может быть, уже немало времени кто-то стоял в темноте неподвижно и слушал. Раулю стало не по себе – не столько из-за того, что кто-то услышал рассуждения Этьена, сколько из-за того, что рассуждал-то пьяный человек. Есть вещи, которые следует говорить только в трезвом виде.

– Ступайте-ка спать. Как вам не стыдно так напиваться! Что если бы не я, а кто-нибудь другой вас услышал?..

Бланшар потащил Декера за собой. Человек, заговоривший с ними, должно быть, посторонился. Этьен шел теперь покорно. Шагал, спотыкаясь, шатался, но Рауль крепко держал его под руку. Декер все бормотал: – Несправедливая война… скажешь, нет, что ли? Врешь! Несправедливая… – Пришлось втаскивать его по лестнице на сеновал. До чего же тяжелый, безобразник этакий!.. Слушай, Этьен. Кто это с нами сейчас говорил? Ты как думаешь, – это наш лейтенант был? Но Этьен уже ничего не думал, он повалился на тюфяк и захрапел. Ну разве не безобразие? Противно. Рауль набросил на него одеяло, потом стал раздеваться и думал при этом: вон до чего дошел человек! А ведь коммунист. И все потому, что торчим тут неизвестно для чего. Эх чорт! Погано! Разлагаются тут люди!

Рауль аккуратно складывает в темноте свою одежду и, забравшись под одеяло, ежится от холода. Не очень-то жарко! Он не снял носки и скорчился, поджимая пальцы иззябших ног, а чтобы легче было переносить холод и мрак, он поет про себя песню:

Los cuatro generales,

Los cuatro generales…

Потом опять думает о встрече на дороге, и ему стыдно: ведь товарищ Барбентан, наверно, подумал, что и Рауль Бланшар тоже был пьян, как Декер.

* * *

Лейтенант Барбентан вызвал к себе рядового Декера. Тот явился с довольно унылым видом. Наверно, Барбентан вчера узнал его. Задаст теперь головомойку…

Однако ж, нет. О вчерашней встрече – ни слова. Оказывается, лейтенант вызвал Декера потому, что в личном деле Декера значится в графе профессия: «шахтер – рудничный плотник». – Ты из Курьера, кажется? Я не раз бывал в Курьере. Нелегкая там жизнь у людей. Я недавно ездил к вам от газеты. Разговаривал с вашим секретарем профсоюза. Не знаю, почему я тебе это говорю… Как его фамилия-то? Забыл… Деба… Дебар…

– Дебарж, – поправляет Декер. – Только он не секретарь, а заместитель секретаря.

– В бумагах у тебя указано, что ты – рудничный плотник. Значит, крепление штреков – дело тебе знакомое? Отлично. Я потому и вызвал тебя.

Так вот: надо вырыть подземное укрытие с тремя выходами. Хорошее укрытие, чтобы в нем можно было держаться, и сделать его надо в центре тех укреплений, которые роют сейчас в Ферте. Народ наш с такой работой не справится – метеорологи, портные и так далее… где уж им. Поэтому Декеру поручается руководить работами и обучать других…

О вчерашней встрече ни слова. Но теперь Этьен уже уверен, что Барбентан слышал вчера его рассуждения. Значит, лейтенант хороший человек… коммунист. Мало-помалу Этьен смелеет, выпрямляется. Ну, конечно, крепление – его специальность… Если лейтенант прикажет, он, Декер, может руководить работой… Сделать подземное укрытие с выходами не так уж трудно… Но вдруг его точно ударил кто-то в грудь, он остановился, умолк: если Барбентан вчера все слышал, чего ж вилять, таиться перед ним.

– Господин лейтенант…

– Что, Декер? Ты что-то хочешь сказать? Говори. Почему ж ты молчишь?

– Вот что… – начинает Декер и опять умолкает. Нельзя же сказать офицеру: это несправедливая война. И как же это вы, товарищ Барбентан, решаетесь заставлять нас работать для этой несправедливой войны? Барбентан пристально смотрит на него и отлично видит: тут что-то неладно. У этого рыжеватого крепыша угрюмый вид. Ростом невелик, а силы в нем, должно быть, немало. Вскинув глаза на лейтенанта, Этьен уставился на него; ресницы у Декера белесые, а в маленьких карих глазах проглядывает мысль, засевшая в упрямой голове. Такого не собьешь, если он в чем уверен.

– Вот что, господин лейтенант. Я не понимаю. Пригнали нас, работаем, – а зачем, для чего, для кого, – не знаем. У себя дома, в Курьере, мне все было ясно… Мы работали… ну, конечно, на компанию работали, на хозяев. А что такое хозяева – всем понятно… Они покупают рабочие руки, мы свои рабочие руки продаем. Торгуемся… А здесь что?.. Нет, мне такое дело не подходит. Раз я солдат – приказывайте, я обязан повиноваться… буду рыть. Но руководить другими, заставлять их работать… Нет, это не мое дело… у меня нашивок нет, я рядовой.

Высокий худой лейтенант молча смотрит на Декера. Глаза Армана Барбентана обведены лиловатыми тенями, и впадины орбит как будто стали сейчас еще глубже. Декер, несомненно, коммунист, один из тех солдат, которые просили передать лейтенанту Барбентану, что если ему что-нибудь понадобится… Арман чувствует: вот в этой голове с упрямым нахмуренным лбом, прорезанным морщиной, сложилось какое-то суждение о нем, о лейтенанте Барбентане. Вчера вечером Декер хватил лишнего и, возможно, ему неловко, что лейтенант это знает… Нет, не только в этом дело. Тут суждение иное, тут политическая оценка.

– Декер, у тебя, кажется, есть дети?