Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 88 (всего у книги 117 страниц)
Никто не придет им на помощь. Во время следующего штурма немецкая пехота снова отброшена, но 25-миллиметровка замолчала. Вместе со своим орудием погиб орудийный расчет – сержант и алжирский испанец, который недавно просил у Устрика табачку. Позади заграждения зияет воронка…
Теперь танки идут прямо на людей. В дыму и пламени можно незаметно укрыться в ближайших домах. Но противотанкового орудия уже нет. И не слышно других защитников в верхнем конце деревни. Все смешалось, перепуталось. Танки поворачивают свои пушки направо, налево, продвигаясь к церкви. Оставшиеся в живых алжирцы образовали группы сопротивления, между которыми просачивается немецкая пехота, поддерживаемая танками; здесь уже схватываются врукопашную. Устрик получил приказ вынести пулемет и направиться в верхнюю часть деревни к полковнику Марку. Солдат, который шел вместе с ним и нес пулеметные ленты, упал, проходя мимо горящего здания. Устрик, сгибаясь под тяжестью пулемета, чувствует жар огня и красоту неба над своей головой… В глаз попадает горящий уголек; будто в поезде, думает он… На сей раз мне конец. Он пошатнулся и чуть было не упал, но Магомет Ульд Ларби подхватил его на руки, как ребенка. А Устрик все не выпускал пулемета. Магомет – гигант с светлобронзовым лицом; сейчас он смеется, выкрикивает какие-то слова на своем языке и скользит сквозь пламя, точно саламандра. Они сами не заметили, как очутились на тропинке, змеившейся вдоль завесы кустов; отсюда видны фруктовые сады, а за ними, слева, кладбище, где наши еще держатся; видно, как немцы окружают их и в южном углу кладбища идет стрельба. Автомобиль, мелкий окоп, несколько пулеметчиков, охраняющих дом. Отсюда, с окраины деревни, полковник Марк отдает последние распоряжения. Части алжирцев удалось отойти сюда благодаря полковнику Бюрнолю и его пятидесяти стрелкам, которые отвлекли противника, бросившись прямо на танки. Полковник Бюрноль убит. И лишь немногие из его людей добрались до последнего рубежа обороны.
Церковь занята немцами, бьются уже возле первых домов в верхнем конце Ла-Орнь. Танки, которые обошли кладбище, устремляются в поле, где полковник Жофруа на своей машине преграждает им дорогу к холмам в тыл обороняющихся.
Полковник Марк дал приказ об отходе. Часть марокканцев пытается добраться до холмов. Сам полковник Марк не намерен уходить отсюда. Он только что узнал, что убит полковник Жофруа. Рядом с Марком последние пулеметчики падают на свои пулеметы. Надо собрать группы, отходящие к командному пункту. Но кладбище захвачено, оно метрах в двухстах отсюда, даже меньше. Один немецкий танк, двигаясь по полю, отделяющему кладбище от последних защитников Ла-Орнь, направляется прямо на командный пункт.
Устрик не видел, как раненый полковник Марк был захвачен в плен вместе с окружавшими его солдатами и офицерами. За первым немецким танком справа, с дороги Омон–Вандресс, пришли другие, с ними прибыл немецкий полковник. Устрик потерял сознание, так и не поняв, куда он ранен. Он погрузился в звенящий мрак. Вокруг шныряли победители. Кто-то сбежал с откоса, ткнул его прикладом винтовки и сказал несколько слов на языке, которого Устрик не понимал. Кто-то громко расхохотался, да и все они говорили очень громко. Послышались крики: «Хайль! Хайль!» Устрик засыпает или задыхается, он сам не знает. Поэма, посвященная молодой девушке, не будет окончена… и не будет для него, Устрика, ни девушки, ни начальной школы в горной деревушке… их дети не будут входить вместе с другими ребятишками в щебечущий класс… сколько человеческих воспоминаний погибло навсегда… исчезает память, запечатлевшая лица испанцев в тот год в Перпиньяне и сенегальцев на пограничной заставе… исчезает уже немалый опыт, который мог сделать этого человека одним из строителей будущего.
От всей 3-й бригады спаги остался только один эскадрон, который еще удерживает высоты и на который наседает враг, идущий из Пуа-Террона, да еще несколько марокканцев, – самоотверженность защитников Ла-Орнь позволила им уйти в леса, спасти своих раненых и увести с собой десяток коней.
Дорога на запад в результате прорыва у Вандресса открыта: 14-я дивизия генерала Делатра де Тассиньи[605] еще далеко на юге, ее передовые части подобрали последних морокканцев из Марракеша, и среди них Виктора Пезе, который уже не в силах держаться в седле и начинает бредить от усталости и лихорадки. Его кладут в машину. Что это за машина? В ней темно… лежат и стонут еще какие-то люди… Но, во всяком случае, это машина, и она куда-то едет.
XIII
Жара спала. Близился вечер. Все успокаивалось. Еще доносился гул толпы, люди выходили из своих убежищ и опять шли и шли. По Филиппвильской дороге.
Жан-Блэз проголодался.
Подождем. Уже не слышно ни гула самолетов, ни стрельбы. Тишина. Огромная тишина, насыщенная жужжанием насекомых, стрекотом сухих крылышек в бороздах. Тишина еще более ощутимая оттого, что она полна звуков. Тишина и солнце. Низкое, уже не такое палящее солнце. – Почему мы стоим на месте? – твердит Крике. Тишина… Снуют мотоциклы, одни туда, другие обратно, от головы колонны к хвосту, где находится начальство. Удивительно, как мотоциклисты похожи на рабочих-металлистов, и какие все рослые, крепкие ребята, далеко до них зуавам. Вечереет. Солнце садится за нашей спиной. Оттуда, с той стороны, где немцы, надвигается тьма.
– Вы заметили? – обратился капитан к лейтенанту. – Ведь ни разу никто из них не спросил, как это так получилось…
– Что получилось, господин капитан?
Капитан посмотрел на него: и этот тоже… он тоже не задал себе вопроса, как это получилось, что здесь могли оказаться боши. А ведь у него есть карта, и он все время по ней справляется.
– Шесть часов вечера, – говорит лейтенант. Верно, больше. У него остановились часы. Он подносит их к уху.
Они не знают, что немецкие танки, которые шли этой дорогой и миновали Филиппвиль, уже в двадцати километрах отсюда, в Фруа-Шапель, откуда «Аристотелю» пришлось удирать. Они не знают, что догнавшие их французские танки – это остатки той 1-й танковой дивизии, обещанной сперва Бланшару, а потом Корапу, о ста пятидесяти машинах которой столько говорили в главной ставке. Они не знают, что как раз сейчас заканчивается разгром этой дивизии. Не знают, что к северу от Филиппвиля, в Валькуре, немецкие танковые части чуть не захватили КП 18-й дивизии, что линия Шарлеруа–Рокруа, на которую прошлой ночью в разговоре с Корапом согласился отступить Бийотт, – что эта линия прорвана, что немцы уже за ней.
И что дальше на юг…
Командиры ведут их именно на юг. Надеть ранцы! Становись! Противотанковые пушки опять приведены в походное положение, а неприятель так и не появился. Жан-Блэзу даже обидно: ему не пришлось обновить свою пушечку. Почему мы идем на юг? Таков приказ. Но часть получилась довольно нелепая: около дюжины мотоциклов с коляской, синие мотоциклисты в черных кожаных шлемах. Их капитан, лейтенант, Крике, Жан-Блэз, погонщик мула, четыре зуава; в колясках двух мотоциклов – лейтенанты. Куда мы направляемся? Ведут офицеры-танкисты. Офицеры зуавов совсем растерялись.
– Вы думаете, противник там? – спрашивает капитан. И там тоже. От мотоциклистов всегда имеешь сведения. Стройся! Походный порядок! И без единого выстрела…
– Господин капитан! Переход будет длинный? – спросил Жан-Блэз.
Капитан пожал плечами. Значит, до ужина придется сделать не маленький конец. Впереди идут два танка. Почему мы не с остальными? Значит, таков приказ. Как бы там ни было, шагают быстро и сосредоточенно. Мотоциклы уходят вперед, потом дожидаются.
А какой сегодня мог быть чудесный день! Там, где алеет горизонт, там Франция. Не обратно же к Франции мы идем! Но, во всяком случае, мы возвращаемся туда же, где были утром… Вечером ранец так же тянет плечи, как тянул сегодня утром.
* * *
Для генерала Жиро все здесь ново. И люди, и местность, и стиль работы. Ему хотелось бы знать, где его части. «Аристотель» словно сгинул. Фруа-Шапель не отвечает на вызовы. Из Вервена делаются попытки связаться непосредственно с дивизиями генерала Мартена. Они разрознены, разрезаны немецкими танковыми соединениями. Есть сведения, что танковая дивизия вела сегодня утром бой. Что от нее осталось? Смогла ли она отойти к Филиппвилю? Сможет ли снова двинуться в атаку? Немецкие танки уже в Рюминьи, где вчера еще был КП генерала Либо, а Рюминьи по прямой линии меньше чем в тридцати километрах от Вервена, То есть от КП штаба армии, в самом центре того участка, куда сегодня утром направили подкрепления; но им суждено быть разгромленными еще на марше. Линии обороны Шарлеруа–Рокруа больше не существует: 61-я дивизия оставила Рокруа. Следующий оборонительный рубеж возможен только в самой Франции… Что сталось с Североафриканской пехотной дивизией генерала Сансельма, находившейся около Филиппвиля, неизвестно. А дивизии Дюффе и Гасслера! Их местонахождение даже определить невозможно…
Наконец-то на проводе Мартен! Он весь день пытался связаться со штабом корпуса… Он узнаёт, что теперь его начальник генерал Жиро.
Ему дается задание, согласно приказу генерала Жиро, занять на пограничном рубеже доты, которые все равно ни на что не годятся.
А на генерала Либо, которому пришлось перебраться из Рюминьи в Ренневель, к югу от Розуа, так и наседают немецкие танки. Где лейтенант Дебре? Он не вернулся; он все еще у Вотье, ведь его послали к Вотье… Ах, вот и Вотье вместе с лейтенантом Дебре! Путь на Лиар уже отрезан: надо попытаться занять линию Обентон–Синьи-л’Аббе, то есть позицию с фронтом на северо-восток. И, выполняя этот приказ, Либо, в свою очередь, тоже занимает позиции, которые удлиняют линию обороны к югу, и таким образом обнажает фронт на севере, оставляет на севере коридор для немецких танков, коридор Шарлевиль–Ирсон. Генералу Либо остается одно – уходить на Вервен, потому что немецкие танки от Лиара дошли уже до Розуа и преградили путь нашим отступающим частям. Генерал Либо со всем штабом окончательно отрезан от своего корпуса, вернее, от того, что было его корпусом.
А что сталось с Порзером? Генерал Порзер, командующий 102-й крепостной дивизией, находился в Тен-ле-Мутье. На севере шел жестокий бой, там соединились немецкие танки, пришедшие с севера, из Бельгии, с танками, прорвавшимися с востока, из Флиза; они разрезали 102-ю дивизию и теперь уничтожали ее по частям или брали в плен. Порзер и штабные офицеры пытались через лес Синьи-л’Аббе по одиночке добраться до Розуа, не зная, что противник уже там. Генерал Порзер был взят в плен.
После того как Порзер ушел из Тен-ле-Мутье, туда вступили немцы и наткнулись на запасных лошадей, которых вели два заблудившихся спаги, лесом обошедшие неприятельские колонны, миновавшие Синьи-л’Аббе и после долгого пути попавшие сюда. По ним был открыт огонь, и теперь последние лучи солнца освещают груду мертвых или издыхающих лошадей и убитого марокканца, на котором нашли индивидуальный пакет, книжку курительной бумаги, гребеночку, носовой платок, начатую пачку табаку и мундштук от трубы.
Непонятно, куда деваются немецкие танковые части. Еще вчера одна была в Лиаре. Куда она делась? До Рюминьи она так и не дошла. Сегодня через Лиар проходит новая колонна танков, а может быть, это та же самая возвращается из Рюминьи? А та колонна, что была в Пуа-Терроне? Ведь спаги, те части, которые добрались до Синьи-л’Аббе, прошли по дороге вслед за ней. Не имея даже понятия о том, что перед ними здесь побывали немецкие танки, войска беспрепятственно проходят через Тен-ле-Мутье. По этой дороге идут остатки 102-й дивизии, которые добрались до Фруамонского леса, в то время как к северу от них проходили немецкие танки. Другие части этой ночью…
Этой ночью идет грандиозная игра в прятки. Разноречивые слухи, нервное напряжение и паника придают особую остроту этой игре.
* * *
Жан-Блэз в наступающих сумерках узнавал местность. Так и есть, вон там – это Мариамбур… Они проделали тот же путь, только в обратном направлении. Холмистая местность, по склонам – рощицы. Колонна остановилась; слева рига; справа и немного позади ферма – прочное строение с крытым двором и высокими воротами. Дорога как на ладони, деревьев нет, по обочинам широкие глубокие канавы. Танк, ведший колонну, остановился. Мул и несколько солдат, двигавшиеся посреди дороги, подтянулись к нему. Жан-Блэз, не отходя от своей пушки, крикнул сержанту-танкисту: что там такое?.. Тот, стоя в башне, махнул рукой направо, на поле, как волнами наискось перерезанное несколькими грядами холмов; ближайшая гряда метрах в пятидесяти от дороги…. высотой примерно метров в шесть…
Оттуда двигались танки рассредоточенным порядком. Один, другой… Всего штук десять. Сержант вылез из танка и, конечно, прежде всего разъяснил обстановку Жан-Блэзу. – Так что же? Наводить пушку?
– Погоди, дай выясним, с кем мы имеем дело! Да ты посмотри… какие это машины, мелочь, совсем низенькие… С моим танком я их мигом выведу из строя! Твоего пугача, может, и не потребуется… – Танки приближаются, скрываются за грядой… опять вылезают…
– Как ты думаешь, Крике? А может, это гочкисы[606] или В-40?.. – Крике не уверен. Для гочкисов как будто низковаты…
Когда они подошли ближе, сомнения Жан-Блэза рассеялись. Танки были окрашены в черный цвет, и солдаты при них были в черных мундирах. – Бельгийцы, – сказал сержант-танкист. А разве они еще существуют?
Сбоку на танках даже в сумерках видны были бельгийские государственные цвета – черный, желтый, красный. Танки медленно приближались в тишине вечера. Раз это бельгийцы – готовиться к бою незачем. Метрах в пятидесяти головная машина, на минуту скрывшаяся за грядой холмов, снова вылезла на гребень и рванулась вперед. Точно подала сигнал.
Сразу из всех десяти танков вылетает огонь. О господи, они приняли нас за бошей! Со всех сторон раздается вой снарядов, взрывы, снова вой. Все припали к земле. На каску Жан-Блэза посыпались осколки камней. Сержант-танкист инстинктивно заполз под свою машину, а солдаты с дороги бросились в канаву, с той стороны, откуда шли танки, чтобы укрыться от огня. Канава была подходящая, глубокая, удобная, вся заросшая травой; они залегли в ней. На таком близком расстоянии прицел никогда не бывает очень точен, стреляют немного наобум, на глазок, и первые снаряды легли по ту сторону дороги, за откосом. Жан-Блэз слышит, как жужжат пули. Он чувствует над собой чье-то дыхание, чье-то тяжелое тело валится на землю рядом с ним. Вот беда! Это же наш мул… Танки надвигаются. Все поползли к строению с толстыми стенами, к ферме, оставшейся позади, в нескольких метрах, в стороне от дороги.
Над головой стоял грохот. Танкисты, принявшие немцев за бельгийцев, были застигнуты врасплох, они не умели применяться к местности так же искусно, как зуавы. Когда низенькие черные танки вышли на шоссе, танкисты лежали под своей машиной, а 25-миллиметровая пушка с перевернутым зарядным ящиком стояла на дороге, около впряженного в нее мертвого мула.
Слава богу, они успели доползти до фермы. Противник, попав на дорогу, увидел только силуэт танка и нескольких людей; он не догадается сразу, что остальные – во дворе покинутой фермы, оштукатуренные стены которой золотятся в лучах заходящего солнца. Но ведь мы тут как в мышеловке… Через высокие ворота вихрем врываются мотоциклисты. Они прикрывали отступление, и в последнюю минуту успели тоже укрыться. Второй танк, который шел не останавливаясь, обстрелял с фланга немцев, появившихся на шоссе, а они двинулись своим направлением, миновали ферму, во всяком случае передние танки.
Как быть? Еще не достаточно стемнело, чтоб выбраться незамеченными. Капитан занялся погонщиком мула, который, стиснув зубы, протянул ему для перевязки руку. Чего загрустил? Мула жалко? Он покачал головой. Молча указал подбородком на раненую руку… Вдруг страшный взрыв, оглушительный грохот… Крике, Жан-Блэз, лейтенант сразу оказались в густой тени, которую теперь отбрасывает стена дома. – Что случилось? – На дороге вспыхнул яркий факел. – Немецкий танк горит…
– Как немецкий? – переспросил Крике. – Ведь ты же говорил, что это бельгийцы…
– Мало что говорил! Надо самому соображать.
Да, горел немецкий танк. Вот это, называется, повезло! Теперь вокруг темнота, да и немцы на шоссе думают только о своем танке… Один из мотоциклистов сказал: – Живо все к нам в коляски! – Такие слова повторять не приходится. Жан-Блэз прижал к себе карабин – оружие при нем, все в порядке. Мотоциклы вихрем вырвались из ворот. Сидя в коляске, Жан-Блэз держит на прицеле правую сторону дороги. Мотоциклы повернули на север, туда, откуда пришли, вдоль неприятельской колонны, так сказать, ей против шерсти… Все десять мотоциклов на полной скорости…
Один из лейтенантов выстрелил находу из револьвера, просто так, наугад. Пули свистят им вдогонку, но мотоциклисты нажимают, подгонять нет надобности. Налево от шоссе отходит проселочная дорога, она сильно петляет. Ну и ладно, не важно, что уйдем от шоссе, зато уйдем и от танков…
И они свернули на дорогу. Только очутившись на склоне дня в деревушке, в которой совсем недавно кипел бой, они начали понимать, в какое попали положение. Все крыши были в пробоинах, на обнаженных стропилах лежали последние отсветы солнца. Перед развалинами того, что было трактиром, и того, что было школой, – разрушенное заграждение из повозок и сельскохозяйственных машин… между торчащими вверх оглоблями спит вечным сном упавший навзничь человек; страшно открытый рот как будто вопиет к небу! Бедняга! Но задерживаться нельзя. Куда теперь? На перекрестке, где сходится несколько дорог, кучей навалены винтовки, зарядные ящики, вещевые мешки, каски… И люди, французы и немцы, брошенные друг на друга и оставшиеся на месте в безумии схватки.
В голове колонны спорят два мотоциклиста. Ты же знаешь, что они на севере… Да ты ведь сам видел, что они шли с юга! Дорога уклоняется немного на запад, но в общем идет почти прямо на север… Там, к северо-западу, есть леса… Против этого довода возразить нечего: они мчатся к лесу. Въезжают в лес. Спускаются в ложбину, еще в одну. В какой-то деревне по ним стреляли. Они не замедлили хода, не стали вступать в объяснения. Может быть, стреляли французы. Они пересекли шоссе, железнодорожную линию… Крике дремлет в коляске: совсем как на ярмарках, на карусели, такие же колясочки… Опять в них стреляют! Они свернули налево, в объезд шоссе. Все спасение в быстроте. Почти в каждой деревне в них стреляют. Они катят наугад, только бы уйти подальше. Они не знают, что в одном месте пересекли дорогу, по которой прошли немецкие танки, занявшие Серфонтен позади и Фруа-Шапель впереди них… Не знают, что в другом месте миновали опасную зону… Не знают, что сейчас опять попали в нее… Передние даже не поняли того, что произошло на одном повороте дороги: слева, им на перерез, появились тяжелые танки, задние мотоциклы сразу повернули и покатили на юго-восток. Куда шли немецкие танки? Не все ли равно! Колонна была разрезана на две части… Ты понял, кого гнали толпой впереди танков? Пленных. Несчастные! Их пустили вперед, чтобы не стреляли по танкам…
Все это не важно. Важно одно – не замедлять хода.
Двадцать километров – это целая жизнь. Даже если их покрывают за четверть часа…
На первом разрушенном доме сохранилось название местечка: Бомон[607]… Не уцелело ни одной крыши. Словно дикарский поселок. Здесь впервые им попались живые люди, которые в ужасе шарахнулись от стремительно мчащихся машин. Они въезжают в разрушенный Бомон. Лейтенант в головном мотоцикле что-то крикнул. Колонна остановилась. Темно, ничего на карте не разобрать. Появляется карманный фонарик. Ясно: Мобеж в том направлении.
Вот шоссе. Здесь сгустившийся сумрак гудит от топота бесчисленных ног. По шоссе движется огромная толпа, но это и не толпа. Армия и не армия. Люди. Солдаты. Бредут усталым шагом разгромленного войска. Но оружия они не бросили. Некоторые хватаются за машины, затертые общим потоком. По привычке держатся правой стороны, и мотоциклы, не уменьшая скорости, идут вдоль толпы. Вокруг броневика собралась часть, еще в какой-то мере сохранившая дисциплину. Артиллеристы. Что же это – отступление или бегство? Походные кухни, грохочущие громче танков…
Они не заметили, как миновали границу. По мере приближения к Мобежу давка увеличивается. В Мобеже Жан-Блэз и Крике сдали в госпиталь раненного в руку погонщика и другого зуава с простреленной ногой, и теперь их осталось только двое среди мотоциклистов… все остальные зуавы со своими офицерами оказались в той части колонны, которую отрезали немецкие танки… Что теперь делать? Остаться здесь и выспаться. Мотоциклисты за то, чтобы продолжать путь. Что ж, им, должно быть, удалось поспать прошлой ночью. А у Крике и Жан-Блэза на счету три бессонные ночи. Тут есть казарма, в нее уже набилось, чтобы выспаться, много отступающих солдат. Привередничать, пожалуй, не станем, чем это тебе не гостиница, а? Им до смерти хочется спать. Казарма как казарма. Устраивайтесь здесь, сержант, далеко забираться не стоит. Крике уже храпит на какой-то подстилке; Жан-Блэз укладывается рядом, почти что на голом полу. В голове гудит, сердце усиленно бьется. Потом все замирает. Поглощается одним ощущением: я жив… жив… жив… А между тем, он никогда еще не был так похож на мертвеца…
* * *
В этот же вечер посол Соединенных Штатов господин Буллит посетил на улице Сен-Доминик господина Даладье. Министр национальной обороны слушает при нем сообщение по телефону. Говорит генерал Гамелен. Еще сегодня утром он просил передать Черчиллю и Айронсайду, что создавшееся положение не вызывает тревоги у французского верховного командования, что войска готовятся к контрнаступлению, а сейчас он сообщает министру национальной обороны, что немецкая танковая колонна находится между Ретелем и Лаоном и что мы не располагаем никакими резервами, чтобы контратаковать или преградить дорогу неприятельским танкам. Не располагаем никакими резервами? – Значит, французская армия разгромлена? – вырывается у Даладье.
Не успели эти слова слететь с его уст, как он увидел глаза Буллита, глядевшего на него в упор. Теперь придется посвятить посла Соединенных Штатов в ход событий. Между Ретелем и Лаоном… не располагаем резервами! Невероятно!
Да, действительно невероятно.
* * *
Немецкие танки уже на всех дорогах играют в кошки-мышки со своими жертвами. Генералы теряются в пути. Вотье назначил сборным пунктом для своей дивизии Брюнамель, куда он решил попасть через Рюминьи. В Брюнамеле он никого не нашел. Только непрерывный поток отступающих солдат и беженцев. Дело в том, что одни из его частей шли из Живэ на Синьи-ле-Пти; им сказали, что там немцы, и к югу от Лиара тоже; тогда они двинулись по магистрали на Ирсон и попали в плен. Другие части несколько позднее оказались поблизости от Мон-Иде… Им навстречу катилась на восток людская лавина – артиллеристы, саперы, части Рабочих полков, пехота: на Ирсонской дороге их захватили немцы, обезоружили и отпустили на все четыре стороны, предварительно раздавив гусеницами танков их оружие. Эти люди уверяют, что дорога на Ирсон отрезана. Другие части пришли в оставленный Мон-Иде гораздо позже; они вспомнили, что утром штаб дивизии должен был находиться в Овилье-ле-Форж, и двинулись туда, но никого там не нашли и по дороге пристали к артиллерийскому обозу. Другие части… и еще другие…
Смешанные колонны, постепенно вбирающие беженцев и военных, вооруженных и невооруженных, конных и пеших, все больше и больше заполняют дороги, медленно двигаются вперед, тщетно стараясь сохранить облик регулярного войска, идущего походным порядком, с пушками впереди, – но пушкам то и дело приходится останавливаться и поджидать отстающих, – с пулеметами позади для прикрытия тыла. Ведь никто не знает, где враг; в темноте он может появиться отовсюду. Их обстреливают в деревнях, из домов. Иногда мрак встречает их огнем мелкокалиберных орудий, в таких случаях все подтягиваются, артиллерия очищает путь; и опять все тихо, снова идут; впереди никого. Тогда начинаются разговоры о парашютистах… но ведь не спускают же они на парашютах пушки! Этой гиблой ночью людей водят неверные блуждающие огни. Какой-то капитан на велосипеде, отставший от своих, вдруг предлагает себя в проводники. Кавалеристы на измученных лошадях готовы идти в разведку. Неожиданно колонна натыкается на часть, которая идет в ту сторону, где, по общему убеждению, должны быть немцы, и вот достаточно нескольких слов, и все меняется, людской поток сворачивает и идет вслед за этой саперной частью, уверенно указывающей путь. Полная тьма, местами дорога проходит лесом; но большей частью кругом поля и укрыться будет негде.
Почему это впереди мрак время от времени вспыхивает световыми сигналами? Может, это немецкие мотоциклисты? Заблудившуюся колонну охватывает страх. Ведь никто не уверен в своем соседе. В толпе ходят самые невероятные рассказы о фактах, якобы имевших место за последние дни. Распространяются всевозможные слухи. Колонна, неизвестно почему, то останавливается, то опять устремляется вперед. Только артиллеристы и вселяют еще некоторую уверенность. Во-первых, при них есть орудия, а потом, это, как-никак, почти нетронутая часть, которая невольно сохраняет подобие походного порядка…
Вот еще бегущие от немцев солдаты… Эй, вы куда? Не знают. Присоединяйтесь к нам… Вот беженцы, изнемогающие под тяжестью узлов, с которыми им жалко расстаться. Они умоляют взять их вещи на повозки. Счастье еще, что темно. При солнечном свете такого трагического зрелища не вынести.
В повозках везут раненых. Тут лейтенант, которого случайно нашли в Мон-Иде под обломками разрушенного дома. Как вы думаете, выкрутится? У него сильный жар. Он без сознания. А долго он там пролежал-то? Его счастье, что случилась тревога и все попрятались кто куда, только бы не стоять на открытой дороге, пока над нами кружили дорнье… Может быть, у него пробит череп?
Они везут лейтенанта Гайяра, а сами болтают всякий вздор. Возница мечтает о собственном бистро. Его спутник показывает билет Национальной лотереи, на который он перед самой войной почти что выиграл: на одну единицу не сошлось… Билет он хранит – это его талисман. Сосед говорит: – Почти что талисман, – говорит всерьез. Они везут лейтенанта Гайяра; колонна опять бесконечно долго стоит на месте. Что там еще? Впереди стреляют. Люди вслушиваются в темноту настороженной ночи. Кажется, кончилось. Опять идут…
Что за ночь, что за долгая путаная ночь! Больше тридцати километров никак не пройти. Опять впереди эти непонятные вспышки. По пути попадаются только деревушки. Те, что ведут нас, должно быть, нарочно избегают дорог, нанесенных на карту, они ненадежны.
Название этих поселков тебе что-нибудь говорит? Я уже где-то встречал Мон-Сен-Жан… Мы же еще не дошли, на дороге была стрелка.
Другие говорят о войне. Некоторые совсем подавлены страхом. Но есть и такие, что кипят гневом. Чего ради погнали нас на убой? Много, видишь ли, лишних ртов развелось! Может, ты и прав, раньше мне это не приходило в голову. Но теперь, когда ты сказал… Знаешь, мне это напомнило одну историю, как раз после той войны, в Рюэй… нет, не в Рюэй… в общем где-то возле Курбвуа… А ну тебя в болото с твоими историями!
Можешь быть уверен, они-то между собой договорятся. Если только мы выскочим сегодня ночью, работать придется вдвое больше. Знаешь, как туго пришлось им, в Германии, в восемнадцатом году? Нет, не знаю. Мне на это наплевать. Я собирался жениться, понимаешь… При чем тут твоя женитьба?
Опять стрельба. Колонна остановилась. Долго еще будет так продолжаться?
Когда Робер Гайяр очнулся, он застонал. Поднес руку к голове. Во всем теле он чувствовал слабость, ломоту, боль. Он трясся на каких-то тюках в повозке, куда его положили чуть живого. Его бросало то в жар, то в холод, знобило. Он не понимал, что происходит. Повозка была открытая, без брезента. Два человека на козлах разговаривали, совершенно позабыв о нем, их слова долетали откуда-то издалека, словно с другой планеты. Речь их прерывалась понуканьем, то ласковым, то грубым. Ехали на лошади, да… даже на паре. То тут, то там вставало зарево далеких пожаров. Деревни, одинокие фермы – по правую, по левую руку, впереди. Валяются брошенные повозки, остовы сгоревших машин. Прямо посреди дороги – воронки от бомб и снарядов. Кое-где лежат мертвые тела, на которые никто не обращает внимания. Вот здесь была какая-то катавасия. Разбитые машины, раскиданные вещи. По всей вероятности, разбомбили колонну беженцев. Повидимому, они шли нашей дорогой и самолеты преследовали их по пятам. В общую кашу попали и военные. На краю дороги в легковой машине офицер, рядом с ним весь скорчившийся водитель с вдавленной в живот баранкой. Офицер в чине майора, очень рослый, он так и остался сидеть, вцепившись обеими руками в сиденье, запрокинув голову в театральной позе, но лицо у него снесено, из пробитого черепа течет мозг…
Они остановились рядом и тут, верно, вспомнили о лейтенанте, который трясся у них в повозке; увидев, что он открыл глаза, они спросили: – Ну, как, папаша, очнулся? – Поняли, что он просит попить. – А луны с неба не хочешь?
Пришлось пойти вдоль колонны, воды ни у кого не было, а может, у кого и было, да не хотели делиться. Наконец нашелся сапер, наполнивший в попавшемся по дороге бистро свою фляжку. Никак это вино? Смотри, не вылакай сам, это только для раненого!
Слава богу, наконец добрались до какого-то местечка, никто не прочитал у въезда, как оно называется. Стой! Саперы с карабинами пошли вперед, чтобы посмотреть, чем здесь пахнет. Дорогой народу поубавилось. Кто отстал, кто пошел напрямик, лесом. В одном сарае саперы обнаружили десятка три солдат. Они приняли их за парашютистов и открыли огонь. Те стали кричать по-французски. Оказалось, что это французские солдаты; проходившие через деревню час назад немецкие танкисты обезоружили их и заперли в сарае; потом танки ушли. В каком направлении? Да откуда же нам это знать?
Робер Гайяр обрывок за обрывком восстановил в памяти все, что предшествовало этой сумбурной ночи. Так бывает, когда вдруг проснешься в незнакомой комнате и сначала не понимаешь, как стоит кровать, с какой стороны окно. Как будто начинаешь припоминать, путаешь с чем-то еще… В голове звучит голос капитана: «Так и запишите, сержант, так и запишите»… И вдруг сердце пронизала острая, мучительная боль, он вспомнил об Ивонне… Как все это связать? Он, Робер, на каких-то мешках, в повозке, запряженной парой, проселочная дорога, рана, он ранен в голову… А там Ивонна… Ивонна… Ивонне что-то грозит… на Ивонну наплывает тьма… Что с Ивонной? Робер делает усилие, чтобы припомнить, боль сильней… что же с Ивонной? Дорога вся в ухабах, в рытвинах. Лошади спотыкаются. Мешки, верно, набиты камнями, просто невыносимо! Ивонна… Неужели возможно такое чудо, что Ивонна и Робер снова будут вместе? Чужие люди увели их по разным дорогам, по путям, которые не сходятся.
