Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 117 страниц)
Все еще сидели за столом – а наелись-то на славу! – мадам Годо кормила ребенка, по радио передавали песенку «Пирули-рули», как вдруг кто-то несколько раз нетерпеливо стукнул в ставню, и хозяйка очень рассердилась (покоя нет от покупателей, на дворе ночь, а ему, вынь да положь, сахар понадобился!) – не дадут посидеть. Пусть стучит, пока кулаки себе не отобьет. Но покупатель не унимался. – Пойду отворю! – сказал Жюстен.
Через приоткрытую дверь смутно доносились пререкания, мужской голос. Потом Жюстен переменил тон. Человек вошел в лавку. Они, верно, говорили шопотом. Или просто их голоса заглушал оркестр балалаечников, сменивший «Пирули-рули»…
Мадам Гальен вытянула шею, чтоб через голову дочери, кормившей ребенка, посмотреть, кто пришел, и пробормотала с явной досадой: – Сколько раз я ему, недотепе, говорила: не приходи на ночь глядя! – и смущенно объяснила Гильому: —Это железнодорожник Симуне, он живет за городом и вечно приходит, когда уже закрыто. – Жюстен с порога делал знаки Устрику. Тот с удивленным видом вопросительно ткнул себе в грудь средним пальцем левой руки, извинился перед своей соседкой и вышел в лавку. – Не люблю я эти разговоры, – сказала мадам Гальен, повернула рычажок приемника, и комната наполнилась оглушительным ревом, – Ой, громко как, хоть уши затыкай, – взмолилась деревенская тетушка. – Хорошо этот Реда Кэр[197] поет, – убежденно сказала Клеманс.
Поздний посетитель был человек лет пятидесяти, седой, почти лысый, с очень черными глазами и родимым пятном на левой щеке; одет он был бедно, в поношенный парусиновый костюм. – Вот товарищ, о котором я тебе говорил… – Годо указал на Устрика, но старика не назвал.
Тот пожал руку солдату и сказал, растягивая слова, слегка картавя – вряд ли это каркассонец: – Очень рад, товарищ. Дело вот в чем: партии известно, что в Лаперин прибыл товарищ Сесброн… вот мы и хотели бы передать ему, что в Каркассон приехала товарищ Сесброн, что мы о ней позаботились… и что завтра она свяжется с товарищем Сесброном…
Впрочем, дело не в подробностях. От Устрика требовалось одно: как можно скорее выполнить данное ему поручение.
X
– Сесиль! Вот чудо! Этот вечер надо особо отметить в календаре. Дай же я тебя поцелую, милочка. Что вы скачете – правда, прелестное платье? – Баронесса Геккер, как всегда возбужденно тараторя, бросилась навстречу своей кузине, появившейся на крыльце. Сад был полон гостей. Впрочем, сады в Шайо невелики. – Мама просила меня заехать за ней, – сказала Сесиль. – Ее еще нет? – Нет, госпожа д’Эгрфейль еще не приезжала.
В саду было чудесно. После дома, где были закрыты ставни и царил полумрак, Сесиль щурилась на свету. Проходя в сопровождении двух чинных лакеев («не надо, я найду дорогу…») через переднюю и анфиладу гостиных с высокими потолками и панелями светлого дерева, мимо большого полотна Латура, которым Луиза так гордилась, Сесиль думала о том, что мать, как всегда, подведет ее, и ей придется до бесконечности томиться в обществе дураков и снобов.
Все оказалось еще хуже, чем она ожидала: тут была и ненавистная ей Мари-Адель де Бреа, и неизбежная Колетта Зелигман, более уродливая, чем всегда (на ней была юбка военного покроя, блуза цвета хаки с мужским галстуком, а на завитых волосах лихо сидела пилотка)… и, конечно, возле Луизы вертелся смазливый курчавый художник. (Как же его фамилия? Почему он не мобилизован? А загорелый – до неприличия!) Еще тут был итальянский князь, о котором говорят… чорт знает что. – Риту Ландор ты, конечно, знаешь? – Блондинка в черном наклонила голову. – Ну, еще бы, сколько раз я вам аплодировала! (Кажется, не то сказала: разве в кино аплодируют?) – A-а, мадемуазель Сведенсен! Я думала, вы возвратились в свои снега, Ингрид? – Я как раз жду визы – в пятницу из Антверпена идет пароход. – Господин и госпожа Висконти… – Я имел честь быть представленным госпоже Виснер у ее отца – ведь мой друг Доминик Мало в их доме… – Да, да, разумеется. Положительно шагу ступить нельзя, чтобы не наткнуться на политического деятеля… А, Дэзи!
Наконец-то хоть один живой человек в этом сборище! Дэзи Уилсон, которую продолжали так звать и после того, как она вышла замуж за писателя Люка Френуа… – Куда девался ваш муж? Говорят, он на фронте? – Значит, фронт все-таки существует! – воскликнула Мари-Адель, очутившаяся позади них… – Он послан управлением информации в Вогезы. – Дэзи работала у фешенебельного дамского портного. Работала, чтобы быть независимой. Она говорила с приятным английским акцентом, и у нее была ладная, немножко худощавая фигурка, на которой любое платье казалось элегантным.
Госпожа Виснер села подле нее. – Знаете, дорогая, – говорила Мари-Адель Рите Ландор, явно желая привлечь внимание Сесиль, – точно такими чугунными стульями, как вот эти садовые у Луизы, Жан Мишель обставляет гостиную Рокфеллеров в Нью-Йорке. Забавно, правда? – Любопытно, что будет с модными мастерскими во время войны. – Мы работаем на Америку… – сказала Дэзи. – Но, конечно, все это сложно: шефу не хочется никого увольнять… К мастерицам привыкаешь, понимаете? Я хорошо знаю каждую. Они мне рассказывают о себе – это очень весело! Говорят, мастерскую хотят эвакуировать в провинцию. Как это можно? Пусть переводят любые мастерские, но только не модные.
Сад… почему это называется садом? Это был бы попросту двор, если бы деревья, высокие парижские деревья, покрытые уже ржавой листвой, не перекидывали свои ветви через ограду, увитую плющем, и если бы кусты бересклета[198] в полчеловеческого роста не разгораживали пополам этот двор, вымощенный битой черепицей, кирпично-красной в одной части, лазоревой – в другой, с беседкой в дальнем углу, скорее напоминающей театральную ложу, зажатую между двумя решетчатыми сине-зелеными стенками, и если бы не блеклокрасный тент, который Луиза упорно называла своим «толдо»[199] – в память кордовских улиц летом. – Правда, какая пошлость – фонтан посреди сада? – сказала она. – Но что поделаешь – у меня душа мещаночки из пригорода, я жалею, что мимо нашей ограды не громыхает три раза в день поезд. Не будь Поль-Эмиля, у меня тут были бы и стеклянные шары, а фонтан подбрасывал бы красный мячик!
– Да, но Поль-Эмиль существует, – сказал смазливый художник, у которого были свои причины недолюбливать барона Геккера. – Кстати, Луиза, странно, что он не показывается до сих пор.
– Вы же знаете, Диего, что он в Бельгии. Не дурите, пожалуйста.
– Крюшон или коктейль? – предложила Колетта Зелигман. Военная форма придавала ей вид настоящей официантки. Тьерри де Сиври, младший брат Луизы, стоя за спиной своей кузины, балансировал подносом с графином и полными бокалами. – Прямо как у Сельфриджа, ты не находишь? – шепнул он Сесиль. – А, Тьерри, я тебя не видела! – сказала Сесиль. – Я думала, ты еще в деревне. Все бегут из Парижа, а тебя вызвали сюда. Ксавье, конечно, мобилизован?
– Прости, кузиночка, не могу поцеловать тебе руку… Я в роли официанта… это последняя мода. Да, Ксавье где-то около Мо, пишет, что там недурно (– Так тебе крюшона? – настаивала Колетта), но полк у них совсем не шикарный… третий сорт!
– Бери крюшон, Сесиль, он просто… даже слов не подберешь! – крикнула Луиза через головы супругов Висконти.
– Это я его делал, – признался Диего, играя глазами, светлыми на бронзовом от загара лице.
– Хорошо, давай крюшон. Госпожа Ландор у вас одевается? (Это относилось уже к Дэзи.) Ну да, это сразу видно. Но мне казалось, что она немка…
– Нет, нет! По-моему, она венгерка… Словом, она еще с нами не воюет. Вы что-нибудь понимаете в этой войне, Сесиль, dear[200]? Я просто теряюсь, как раз когда мне нужен Люк… его нет… Чем вы душитесь? Ах, нехорошая, вы мне изменили! Я подарю вам флакон наших последних духов, как только они будут выпущены…
– А как их назовут?
– Это пока секрет. Серьезно! Всем говорят, что они называются «Поле битвы», а в последнюю минуту их переименуют в «Эдипов комплекс»… funny enough, isn’t it?[201] Знаете, в тридцать шестом году босс был самым настоящим коммунистом…
– Не понимаю, причем тут…
– Ну, как же, darling[202], ведь Фрейд – еврей!
– Был евреем, Дэзи… Haven’t you seen he just died?[203] Bo всех газетах сегодня крупные заголовки: «Смерть Зигмунда Фрейда»[204], – точно никакой войны нет, – вмешался в разговор Висконти. – Разрешите? – Одной рукой он тащил стул, в другой держал коктейль.
– Ага, вы не захотели крюшона, Ромэн. Ну, конечно, вам нужны напитки покрепче… Что вы пьете? Ах, вот как! Тьерри, принесите мне, пожалуйста, то же самое. You know each other, don’t you?[205] Госпожа Виснер…
Да, они знакомы. – Мало того, что мы знакомы, – сказал депутат, – мне очень много говорила о госпоже Виснер одна наша общая приятельница, Жоржетта Лертилуа, – она вас прямо обожает… – Висконти поставил бокал на землю. Жуткое зрелище, принимая во внимание, что эти граненые бокалы из сервиза, заказанного Теофилем Готье для герцога Морни. – Вы, как всегда, очаровательны, Дэзи. Только вы мне больше нравитесь в старом свитере и заплатанной юбке, как вы одевались в августе для гольфа… Вы ее видели тогда? – обратился он к Сесиль. – Дэзи – это чудо природы: наденьте на нее кухаркино платье, и весь Париж покажется старомодным рядом с ней! – Затем он осведомился у дам, есть ли у них противогазы, позаботились ли их консьержки о мешках с песком для лестниц.
– You are slightly[206] «пораженец», Ромэн, – сказала миссис Уилсон, погрозив ему наманикюренным пальчиком.
– Oh, very, very slightly.[207] – От его английского произношения сильно отдавало провинцией. – Это правда, что ваши друзья-итальянцы не пойдут вместе с немцами и Советами? – спросила Дэзи.
У Висконти очень черные, очень томные глаза, волосы, начесанные на лоб, смуглое лицо и вкрадчивый голос, немного гнусавый. В его семье произошла какая-то скандальная история – какая, Сесиль уже забыла, – он депутат откуда-то по соседству с Мари-Адель, то есть с имением ее мужа. Он с таинственным видом наклонился к миссис Уилсон, положив руку на спинку ее кресла, многозначительно вздергивал точно наведенные углем брови и незаметно кивал в сторону, как делают, когда хотят, не оборачиваясь, указать на того, о ком говорят. – Вы ведь знаете князя Р?.. Да, да, того самого, который разговаривает с Луизой и громко смеется. Обратите внимание, он совсем ее не слушает. Просто смешно, он смотрит поверх ее головы. Видите, кто вошел? Невзрачная, маленькая женщина? Как, вы не знаете, кто это?
Сесиль не могла припомнить… А ведь я где-то видела ее. You don’t say![208] – воскликнула Дэзи. – Да ведь это сама Помпадур, darling! Как, вы не знаете графини? Без нее теперь ничего у нас не делается. Она собирается опять ввести тайные указы и всех нас упрятать в тюрьму! Да, да, кто же этого не знает! Неужели князь влюблен в нее? Я терпеть ее не могу! Она одевается у Скиапарелли… Ну, конечно, это все итальянские козни!
– Вы прелесть, Дэзи, – заметил депутат, громко фыркнув и подмигнув Сесиль. – Это очаровательно, она все объясняет с точки зрения дамских мод. Есть люди, которые во всем ищут сексуальные мотивы, но у нашей Дэзи более марксистский подход: мировые проблемы для нее сводятся к соперничеству между Молинэ и Баленчага… Не знаю, стоит ли напиток Диего моего коктейля, но мне кажется – вы прогадали… Кстати, вы видели картины Диего? Нет? Я так и думал. Вы ничего не потеряли. Может быть, он хорошо смешивает спиртные напитки, зато уж краски!.. Пожалуйста, не подумайте, что у меня мещанский вкус!
– Вы признаете только сюрреалистов, – вставила Дэзи. А между прочим, говорят, что Диего как раз склоняется к сюрреализму.
– Кто вам это говорил? Должно быть, ваш муж – у кого еще такой злой язык! Он, вероятно, будет выступать по радио, когда вернется с фронта? Раз надо врать, так пусть уж врет настоящий писатель! Простите, Дэзи, – я изливаю желчь на вашего супруга, потому что ревную вас к нему… Да, о чем это я? Я хотел сказать, что в Диего главная суть не живопись: было время, когда художники все свои чары вкладывали в картины… а в наши дни…
– You, awful boy![209] Госпожа Виснер – кузина Луизы, you know[210]?
– Ну и что же? Уж и посплетничать нельзя… Неужели вас шокирует, что я называю вещи своими именами? Мне кажется, вы не из таких. Значит, можно продолжать? Ведь Луиза возила его с собой на Лидо, – смотрите, до чего он там обгорел! Видите ли, в политике я реалист и считаю характернейшей чертой нашей эпохи, что современные молодые люди… молодые люди такого типа… Вот что – вообразите себя сто лет назад, в мире бальзаковских героев, в доме Нусингена… почему бы и нет? И Нусинген был барон. Но Диего не Растиньяк. Согласен, он тоже недурен. Только как же за это время поумнели женщины! Их уже не устраивают молодые честолюбцы, которые могут завести бог знает куда. Современные растиньяки – это комнатные собачки или, если хотите, садовые, но, дорогая Дэзи, сады теперь уж не те! Вспомните левобережные особняки… вы никогда не бывали в итальянском посольстве? Сколько очарования в этих деревьях и лужайках на улице Сен-Доминик или на улице Гренель! Или, скажем, в отеле Матиньон. Я как раз был там на днях у Жироду… кстати, вы знаете, что его переселили в «Континенталь»? Ну, понятно, знаете, ведь Люк там работает! Это настоящая казарма… «Симон патетический»[211] в роли капрала! Конечно, таким образом он оказался на правом берегу… Теперь ведь не полагаются даже на близость Алексиса Леже. Лучше было бы уж прямо переправить Жироду в предместье Сент-Оноре – до него бы скорее доходили приказы английского посольства.
– Кстати, об итальянском посольстве, – ввернула Дэзи. – Наша Помпадур уже в объятиях князя.
– В объятиях?
Висконти вскочил, чтобы взглянуть, и едва успел подхватить хрусталь Теофиля Готье. – Ну, что за привычка преувеличивать! Знаете, говорят, будто бы мы ему обязаны тем, что Муссолини не напал на нас.
– А я думала, что князь очень не в ладах с дуче, – заметила Дэзи.
– Прямо поразительно, до чего вы осведомлены, дорогая! Да, я слышал, что в Венеции, в его палаццо на Канал-Гранде, отпрыски князя – одному двенадцать, а другому тринадцать лет, – и они уже состоят в Балиле[212], – так вот, говорят, будто бы они швыряют в окно ценнейшие книги из библиотеки, великолепные альдины[213], потому, видите ли, что все, что там написано, – против дуче… Княгиня никак не может с ними справиться. Вы ее знаете? Прелестная женщина… ах, я забыл, что она одевается не у вас. Простите, дорогой друг, ради бога, простите!
– Все-таки она лучше Помпадурши.
– Что за наивность, Дэзи! Поймите, Помпадурша – это чистая политика. Я бы отдал dieci soldi[214]… откуда это? Dieci soldi… клянусь душою… ах да, это из Тристана Тцара! Да, так я отдал бы десять су, чтобы узнать, какими махинациями эта парочка занята под видом флирта… И подумать только, что действие происходит в саду у Луизы! – Он обернулся к Сесиль, как бы подчеркивая: вообразите, у вашей кузины Луизы… Потом наклонился к ней и тихо сказал: – Знаете, я на днях видел Сюзанну и Симона! И ведь только что побывал в тех краях. У них все благополучно. Их убедили вернуться.
– Вот как? – произнесла Сесиль. Ее покоробило от фамильярного тона Висконти, от того, что он как бы делал из нее свою сообщницу. Ей было совершенно безразлично, вернутся де Котели или нет. Любопытно только, какими доводами убедил перетрусившего Симона де Котель этот субъект с начесом и глазами тенора?
– Я думала, вы войдете в новое правительство, – говорила тем временем миссис Уилсон Ромэну.
– Какое же это новое правительство! Бонне передвинули с Кэ д’Орсэ на Вандомскую площадь отнюдь не для того, чтобы сделать меня товарищем министра. Я не в чести у Лондона.
– Ну, и что же?
– Дэзи, don t be silly[215]. Всякому ясно, зачем Чемберлен приезжал во Францию. Впрочем, я ни на что и не претендовал. Не так уж я прост. Я не способен обольщаться, как старый толстяк Доминик Мало. Он ходит, словно в воду опущенный, оттого что Даладье надул его…
– Я очень люблю вашего друга Мало… Не is so french.[216]
– Что в нем типично французского? Способность обольщаться или…
– You old chat.[217] Он был так добр к этому бедняге Мессерману: вы ведь знаете, как им там жилось на стадионе Коломб, всем немцам… Мессерман взял с собой своего соловья в клетке, но ему ни за что не позволили оставить при себе птичку…
– И что же? Мало выхлопотал, чтобы ему вернули соловья?
– Нет, нет… Он выхлопотал, чтобы его приняли на радио.
– Кого? Соловья?
– Naughty, naughty![218] Мессермана приняли на радио, там он на самых коротких волнах – you know – рассказывает, какой гадкий этот Гитлер…
– Ого! Значит, мой Доминик может еще кого-то устраивать на…
– Возьмите у меня бокал, Ромэн! – перебила его Рита Ландор.
Он смутился, словно застигнутый врасплох школьник, взял у актрисы бокал, испуганно посмотрел на свой собственный бокал и, вставая, поднял его с земли.
Рита уселась на освободившийся стул; изобретенный ею вариант глубокого траура очень шел к ней. – Надо будет заглянуть к вам, – сказала она миссис Уилсон. – После моей утраты я заказала себе всего два платья. Мне буквально нечего надеть. – И тут же, без всякого перехода обратилась к Сесиль: – Есть у вас известия от Котелей?
Сесиль растерянно заморгала. И эта тоже знает. А она-то думала, что их пребывание в Пергола – величайший секрет! Или все спрашивают просто потому, что она в родстве с Сюзанной…
– Я с ними очень дружна, ведь вилла Вейсмюллера тоже в Мэзон-Лаффите… мы постоянно виделись. Сюзанна – прелесть. А какая хозяйка! Они все еще у госпожи д’Эгрфейль?
Значит, она все знает. Сесиль несколько удивляло, что Сюзанна очень дружит с госпожой Ландор: соседство Вейсмюллера ничего ей не объясняло… Вейсмюллер? Это тот банкиp, который покончил с собой? Ну да, Сюзанна ей рассказывала. А может быть, попросту разболтал Висконти… Недаром Рита зовет его Ромэн.
– Кажется, они думают вернуться, – ответила она. – Они совершенно правы, – как ни в чем не бывало заметила госпожа Ландор. – Теперь уж ясно, что ничего не будет, все утряслось. Тьерри, Liebchen[219]! Я погибаю от жажды!
Тьерри ринулся к буфету.
– Он за вами ухаживает? – спросила Дэзи.
– Пока что нет… но будет, – ответила Рита Ландор, и Сесиль невольно подумала, что это совсем как Венгрия, которая пока что с нами не воюет.
Ромэн Висконти, воспользовавшись тем, что его место занято, поспешил подойти к графине, которую Дэзи называла «нашей Помпадур», – надо понюхать, что они там затевают. Не зря же он состоит в комиссии по иностранным делам!
– Простите, графиня, что я, как медведь, врываюсь в ваш суперполитический разговор…
– Суперполитический – для медведя совсем неплохо, мой друг, – сказала графиня. – А куда вы дели госпожу Висконти?
– Да вон она, разве вы не видите: флиртует с Диего…
– Все вы сочиняете, чудовище! Неужели вы не могли бы предоставить вашей жене чичисбея[220] в ее единоличное пользование?
Матильда Висконти была красивая женщина, очень холодная и несколько громоздкая; она пользовалась репутацией большой умницы. Говорили, что она держит мужа под башмаком и пишет для него речи. Чистейшая выдумка – она только прочитывала их.
– На месте вашей жены я бы на каждом шагу изменяла нам, Висконти.
– На каждом шагу? Очень, очень мило. А почему, очаровательная злодейка?
– Потому что вы пренебрегаете ею на людях.
– Только на людях, поверьте мне.
– Ну, ну, не хвастайте, я ведь не избиратель…
– Вы так полагаете? Не скажите…
– Льстец! А может быть, наоборот – это дерзость?
– Вы меня извините, – вмешался князь, – я удираю не прощаясь – на английский манер.
– Ах, вот как, – на английский манер! Внимание! Внимание!
Оба рассмеялись, считая, видимо, что эта шутка понятна только им двоим.
Фигура князя в чересчур светлом костюме и его седеющая, тщательно причесанная голова склонились над рукой графини.
– Не забудете моего поручения? – спросила она, высвобождая руку из длинной перчатки, которая собралась складками до локтя. Князь только опустил веки, выразив этим все: что он помнит, что он верен, что на него можно положиться…
Висконти посмотрел ему вслед и покачал головой. – Ну и молодчина же вы! – напрямик заявил он своей собеседнице. Она громко расхохоталась: – А вы хотите, чтобы мы ждали, пока в это дело впутаются парламентарии!
– Неужели вы не знаете, что Сарро установил слежку за всеми, кто так или иначе имеет отношение к его высокопреосвященству кардиналу Гарилья? Да вот вам пример: он на днях обедал вместе с Монзи у одной моей приятельницы. Так она с тех пор шагу не может ступить без архангела!
– Вы думаете, за мной не следят? Пойдите посмотрите на субъекта, который шагает взад и вперед по тротуару напротив.
– Ну, за вами следят из ревности, дорогая Эжени.
– Результат один. Так или иначе, у правительства своя политика, а у меня своя. Но помимо этого – князь обворожителен!
– Что если я расскажу это кому следует?
– Пожалуйста, рассказывайте, мой друг. Тот, кого вы имеете в виду, верит только моим словам! Кстати, я говорю ему все, да, вообразите себе, несносный человек, абсолютно все!
– Абсолютно все, что вы хотите ему сказать?
– Перестаньте говорить дерзости! Лучше проводите меня к вашей супруге. Это одна из редких в Париже женщин, с которой можно разговаривать в военное время без риска нажить себе хлопот…
– Кстати, о хлопотах. Она хлопотала о том, чтобы открыть лазарет. Но раненых-то нет, так представляете себе, на кого бы она была похожа?
– На сумасшедшую или, скажем, на Колетту Зелигман, а это не ее стиль, – подтвердила графиня, взяв его под руку и идя с ним по саду. – А пока что я хочу с ней посоветоваться. Мне предлагают бюро в мавританском стиле, я думаю его купить, но сперва хорошо бы узнать мнение Maтильды… цена бешеная…
– Раз дело не касается внешней политики, сделайте одолжение!
Однако добраться до госпожи Висконти было нелегко. Тем временем успели приехать еще пять или шесть необычайнo шумливых юношей. Молодое поколение – как с видом превосходства говорил Диего. – А кто этот красавчик? – мимоходом спросила графиня. – Полнейшее ничтожество, дорогая графиня, бездарный художник.
Не знаю, как он орудует красками, но у него у самого краски чудесные. Что за прелесть – голубые глаза при таком загаре… – После этого графиня остановила на ходу Мари-Адель де Бреа: – Мари-Адель, здравствуйте. Какие вести от капитана? Мне говорил Ипполит Дюко, что он в Каркассоне. Почему вы не поехали с ним? Кажется, у его родителей там прекрасный дом. Вы знаете, столицу рекомендуют разгрузить…
– Это ведь не моя родина, а его. Мне там скучно, я предпочитаю Париж! А потом у меня очень хорошее убежище и нет детей.
– Бессердечная! Знаете, ведь он в одном полку с докером Блазом? Вы, конечно, знакомы с нашим доктором?
– Как же! Знаю даже, что они друг друга терпеть не могут.
– За что? Доктор – милейший человек. Он лечил моих дочек. Благодарю вас, они здоровы… Я отправила их в Сентонж, к родным мужа, – надо же подавать пример, Париж перенаселен. А что касается Блаза и капитана, – надо это уладить. Доктор – душка. Я питаю к нему слабость, так и скажите капитану. А как любит женщин! Такой малыш и при этом силач, спортсмен…
– Вот это, верно, и не нравится Анри.
– Что? Любовь к спорту?
– Нет, к женщинам.
– Какое, чорт побери, до этого дело вашему супругу? Не к вам же персонально! А кстати, милочка, между нами, если вас это соблазняет… вы подумайте… Блазу сорок лет, но на вид он гораздо моложе. А капитану так и надо.
– Откровенно говоря, Анри не выносит его главным образом из-за… здесь неудобно об этом говорить.
– А что такое?
– Из-за его матери. Знаете, у Анри на этот счет определенные взгляды… теории Гобино, Воше де ла Пуж[221]…
– Ах, вот как? – графиня весело расхохоталась и огляделась по сторонам. Не отстававший от нее Висконти нашел, что у графини весьма озорной вид. Должно быть, этим и объяснялся ее успех в высших сферах. У самого Висконти был прямо-таки нездоровый интерес к фаворитке. Он развлекался. Вообще у Ромэна была счастливая натура: любой пустяк развлекал его. Однако он досадливо поморщился, когда этот противный карлик в желтой шелковой нашлепке, едва войдя, обнаружил его, принялся звать своим визгливым голосом, тыча указательным пальцем правой руки в ладонь левой, и оторвал его от графини, – та поспешила улизнуть. Этот тщедушный старикашка Чарли Марэн, писатель, которого весь Париж – чрезвычайно узкий «весь Париж» – называл Лолотт, один из всей компании был буквально одержим польскими событиями, тем, что обе армии стоят у Брест-Литовска…
– Да ведь вы же в комиссии… – кричал, или, вернее, говорил он: то, что у других считалось бы криком, для него был обычный разговорный тон; под «комиссией» он, конечно, подразумевал комиссию по иностранным делам, ибо в его семье все, кто не родился карликом, были посланниками или банкирами. В конце концов, знает Висконти точно, где проходит граница между нацистскими и советскими войсками? Он ни за что не сказал бы «немецкими» и «русскими»: в тех кругах, где он терся, превосходно чувствовали оттенки. – Поймите же, поймите, дорогой… это такой волнующий вопрос… все зависит от того, где проходит граница… Княгиня очаровательная женщина… У нее там поместья… ради бога узнайте, дорогой!
– Да о ком вы говорите, Лолотт? – спросил Ромэн, с сожалением глядя, как Помпадурша недвусмысленно заигрывает с Диего.
– Ну, как же, дорогой… как же не понять… конечно, я говорю о Долли Радзивилл. О ком же еще? Ну, скажите, скажите, дорогой, где сейчас поместья Долли Радзивилл – в Германии или в России? Подумайте, если они в Германии, значит, мы воюем с Долли… а если в России… я попрошу ее замолвить за меня слово в посольстве… господин Суриц такой недобрый… ни разу не пригласил меня… ведь предшественник его…
Тут произошла чисто театральная сцена. Все присутствующие повернулись к крыльцу, как хор при выходе примадонны: в дверях появилась госпожа д’Эгрфейль в военизированной шляпе, с противогазом через плечо и меховым боа вокруг шеи; в виде оправдания она размахивала бесчисленными свертками, а позади нее виднелся Фред Виснер в костюме из темной фланели в узкую полоску.
– Я твердо решила не опаздывать! А потом, потом… Сесиль, деточка, – это уже на весь сад, – извини меня! Я неисправима! Но твой отец не дал мне машины. Зато я привезла тебе твоего мужа! – Неплохая компенсация! Таково явно было общее мнение, в то время как Фред, обойдя тещy, кланялся направо и налево и целовал дамам ручки. Сесиль посмотрела на него и подумала о Жане. Что если бы Жан де Монсэ приехал сюда, вместо Фреда, и целовал дамам руки…
Повсюду и постоянно она думала о Жане де Монсэ. Она мысленно видела его рядом с собой в магазинах, на улицах, когда назойливые продавщицы навязывают цветы… в гостях у Фосиньи-Люсенжей или у Менье… А какая у него сестра, эта самая Ивонна, которая вышла за человека не своего круга?
– Как хотите, а ваша кузина и Фред – идеальная пара! – тем временем говорил Висконти Луизе.
– У каждого свой идеал, – возразила Луиза. – Я нахожу, например, что мы с Геккером…
– Не понимаю, при чем, тут барон? – возмутился Диего.
А Фред как раз склонился перед Ингрид Сведенсен.
XI
Через неделю после приезда Люсьена Сесброна полковник прикомандировал его к эскадрону, назначенному под начальством капитана де Бреа охранять совместно с артиллерийской батареей завод оборонной промышленности. Врача батареи как раз отправили в госпиталь лечиться от венерической болезни… Доктор Блаз рвал и метал: – И все мне назло! Полковник сам никогда бы не додумался. Это штучки того пакостника де Бреа, он не хочет, чтобы я ездил к моей подружке, а говорит, что необходимо вас изолировать. Вздор! Да, если вам надо перед отъездом что-нибудь купить в городе, я сам управлюсь с утренним обходом. Ага, вы берете с собой санитаром Бесьера. Слава богу, одной гадиной меньше! – Таким образом, когда Устрик явился в лазарет с жалобами на понос, он уже не застал там военфельдшера. Блаз пощупал ему живот и сказал: – Пилюли с опием. – Очень ему нужны пилюли! Жена Сесброна будет ждать, а тут никак его не известишь; он, Устрик, должен сейчас лошадей прогуливать. Не везет, да и только! Что если поручить это Гильому?.. Устрик отправился в казармы и застал Валье в самый разгар сборов. Назначен в эскадрон. Прямо издевательство какое-то!..
В конце концов выяснилось, что Гильом едет вместе с Сесброном. Нелегкая задача добраться до него в то время, как строится колонна, и сказать, что его жена… впрочем, свидание должно было состояться в шесть часов вечера. Важнее всего узнать, где будет расквартирован эскадрон. Вряд ли дальше, чем километрах в пятнадцати. Можно бы шепнуть словечко докторскому денщику… но очень уж дурацкая рожа у этого Кюзена.
* * *
Когда они добрались до Б., до тех бараков, где были расквартированы артиллеристы, и капитан де Бреа пошел договариваться с офицерами батареи, Гильом бросился разыскивать лазарет, надеясь встретить там Сесброна. Лазарет помещался в грязноватом бараке, разделенном надвое. В одной половине – койки, там валялись двое артиллеристов с непрекращающимся поносом и третий – под наблюдением, тот добросовестно кашлял; затем ряд пустых нар, где хватило бы места на полдюжины болящих. В другой половине – печка-времянка, покрытый одеялом стол, за которым санитар артиллерийской батареи с двумя помощниками резался в пикет, на стене три полки с пузырьками, в углу помойное ведро: это был приемный покой… Нет, военфельдшера никто ни видал.
Сесброн пошел осматривать отведенное ему жилище – частную комнату в деревне. Ну и пустыня! Заводские корпуса – шесть огромных чудовищ, стоящих под одним углом к дороге, все с боковым освещением. У входа – горы мусора, свалки железного лома… В трехстах метрах – деревня, вернее, не деревня, а нагромождение лачужек, перед каждой подобие огорода; белье на веревках, проволочные загородки, кое-где головки подсолнечников, в канавах застоявшаяся вода… Нищета… девушки с впалой грудью… Что можно производить среди этого запустения? Дальше, до самого горизонта, виноградники, отдельные домишки, точно перепелки, спрятавшиеся среди лоз…
Сесброну досталась комната врача артиллерийской батареи в двухэтажном домике с крылечком и навесом. Но стены чуть не из картона, пол цементный, на окнах сетки от комаров. Местность, повидимому, не очень здоровая. Хозяйка квартиры, мадам Дюгар, содержала табачную лавку, почтовое отделение и бакалейную торговлю – все сразу. Мать у нее была портниха – занятие весьма изысканное для такой дыры, но свидетельствовало о нем только присутствиe манекена с пришпиленными кусками бумаги – очевидно, выкройкой платья – да швейная машина, с которой полгода не смахивали пыль.
