Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 105 (всего у книги 117 страниц)

В Карвене было безлюдно, пусто. В бакалейной дверь стояла настежь. Нестор вошел. Нет никого. На прилавке лежит целлофановый пакет с конфетами и пачка сахару – целый килограмм! Нестор крикнул: – Есть кто? – Никто не отозвался. Что за глупость! Не пропадать же сладкому. И Нестор взял с прилавка пакеты: от сахара долго чувствуется сытость. Однако город здорово повредили. И население куда-то исчезло. Одни женщины, да и тех мало. Нестору объяснили, что мужчин угнали немцы. Сказала это ему хозяйка кафе, в которое он зашел. Посетителей, кроме него, не было. Нестору очень хотелось пить после терпкого бирра. – Есть у вас виши^[717]? – Нет. Может, вина выпьете? – Нестор и слышать не хотел о вине. Он решил не заходить к Бокету, так как торопился засветло добраться домой, к жене.

Через канал он перебрался по Проклятому мосту, – во-первых, оттуда шла дорога на Луазон, а, кроме того, у въезда тетка Шарлотты держала кабачок. Кабачок оказался на своем месте, только не было на нем крыши, а хозяйка бежала. Нестор отправился дальше и остановился только в Гарнсе – там, где дорога проходила мимо завода Кульмана. Присев у обочины, он решил закусить; у него еще оставался хлеб, с прибавлением конфеты и кусочка сахара получился неплохой полдник. Мимо проезжали женщины на велосипедах. А потом на дороге показалась старуха с девочкой лет восьми, которую она вела за руку. Девочка увидела хлеб и, подбежав, протянула ручонку: – Дайте немножко хлебца, мы со вчерашнего дня ничего не ели. – Нестор разделил хлеб на три части. Старуха заплакала. И она и внучка стали жадно есть, и вдруг старуха спросила: – Сколько я вам должна за хлеб? – Бывают же такие полоумные! – Ничего вы не должны, мне его даром дали. – И тогда старуха старческим, дребезжащим голосом затянула: – Бог вам воздаст, добрый человек!

Вот уж сказала! Нестор рассердился. – А пошли вы к чорту с вашим богом!

– Не богохульствуйте, добрый человек!

Однако есть вопросы, по поводу которых Нестор готов дискутировать даже в огне адского пекла. И вот он затевает спор около заводских корпусов Кульмана, вздымающихся как столпы рая господня (впрочем, когда завод работает, к небу воскуряются такие фимиамы^[718], что пресвятая дева, наверно, не очень-то им рада…). – Да что вы, бабушка! – сказал Нестор. – Поглядите-ка, что творится вокруг… Война и все прочее… А вы тут с богом вашим лезете! Да если был бы бог, дьявол его возьми… – Дальше – больше, и Нестор разгромил все аргументы катехизиса. – Вот и ваша внучка со вчерашнего дня ничего не ела, а вы говорите, что существует бог. – И вовсе он, Нестор, не богохульствует. На кого богохульствовать-то, когда никакого бога нет? Я старый коммунист…

Старуха в ужасе бросилась прочь от Вельзевула^[719].

При входе в Луазон Нестор увидел своего старого товарища, но тот его не узнал. Он стоял с женой на крылечке, и она вдруг всплеснула руками: – Да кто же это? Неужели Платьо? – О-о, Нестор! Какой ты худой стал, Нестор! Заходи, друг… – Чашку кофе, конечно, неплохо выпить. Но больше всего Нестору хотелось расспросить приятеля. Как Шарлотта? Что с домом? – Все благополучно. Только вот к вашим соседям попала бомба – ну, вот, значит и твой домик встряхнуло, кой-чего попортило.

Да, попортило, и основательно. Когда Нестор вошел в свой дом, Шарлотта стояла посреди комнаты и громко ругалась, а за столом сидела ее тетка – та, что держала кабачок. Как же было Шарлотте не возмущаться? Входная дверь вылетела, вся посуда разбита вдребезги, кругом такой кавардак… Услышав шаги, она повернулась и принялась изливать перед Нестором свой гнев, разделывая всех вперемежку: немцев, полицию, англичан, офицеров, удиравших у всех на глазах, хозяев шахт и своего неверного супруга!

– Жёнка, – сказал Нестор, – так-то ты меня встречаешь?

Тут вдруг Шарлотта опомнилась, кинулась ему на шею и заплакала навзрыд; наплакалась вволю, а потом на них напал смех, и все трое, вместе с теткой, развеселились; потом сварили хороший, крепкий кофе, а чашки заняли у соседей – не в том доме, который разбомбили, а в другом, где жила больная женщина, уж такая больная – рак желудка, а дом хороший, в два этажа, и хозяева, видно, люди зажиточные.

Но долго веселиться было некогда, ведь накануне, около шести часов вечера, сюда – да, да, в Луазон – пригнали мужчин из Карвена. Ночевали они в городском саду, под открытым небом. Вслед за мужьями пришли из Карвена жены, бродят вокруг ограды. Пришла и Катрин Бокет, искала своего мужа. А как ей Гаспара найти, их ведь сюда тысячи нагнали!

И что же ты думаешь! Все-таки нашла его Катрин… Диву даешься – нашла! И ей удалось поговорить с ним. Гаспар через нее прислал поручение Шарлотте. Да, именно Шарлотте. И сейчас ты это самое поручение собственными глазами увидишь. Потому как оно живое и мужского пола, и прислано мне на сохранение.

– Ну, жёнка, – сказал Нестор, – брось дурить, говори толком.

С помощью Катрин одному товарищу устроили побег. Но не Бокету. Несколько человек из карвенских коммунистов собрались в уголке сада, обсудили положение. Они решили, что бежать надо Жерому, тому самому товарищу, с которым позавчера утром Бокет вел разговор – уходить или не уходить вместе с жителями Карвена. Кому-нибудь необходимо было вернуться в город и вновь наладить работу. Выбрали для этого Жерома – он знал людей и в Гарнсе, и в Либеркуре и мог пособить товарищам в обоих поселках. Остальным коммунистам бежать нельзя, их место среди угнанных, иначе люди могут подумать, что партия бросила их… И вот нынче утром, когда колонну выводили из Луазона, Жером исчез. Ему помогли бежать. Он прячется у Шарлотты. Сейчас вышел из дому: хочет поговорить с товарищами в городе или хотя бы установить с ними связь.

Тут как раз вернулся Жером. Они обнялись с Нестором. Жером, смеясь, сказал, что надеялся в отсутствие хозяина понежиться у его жены. Шарлотта дразнила мужа: – И поделом бы моему Нестору! – Потом, вспомнив, какой в доме разгром, заохала: – Поглядите-ка, что тут делается! И двери нет, и чашек нет!.. Чистая беда, и гостя-то как следует не попотчуешь. – А гость сказал Нестору: – Это еще не все, товарищ… Надо, не мешкая, собирать оружие. В ближайшие несколько дней нетрудно будет набрать… – Что? – удивился Нестор. – Ты теперь воевать надумал? – Вот именно, товарищ. Теперь мы ее и поведем, войну-то. Сам видишь: без нас никакое дело сделать нельзя!

Шарлотта посмотрела на Жерома, потом на мужа. Это что же? Когда же это кончится?.. И так уж Нестор скелетом домой вернулся!

XIII

Со вчерашнего вечера немцы уже в Буа-Блан, но французы еще держатся там на пивоваренном заводе и в здании школы. В той стороне, где фабрика Дебре, все перебито, перекорежено, и как раз оттуда ведутся атаки на последнее убежище французов. Идет сражение и в Ламберсаре, в северном пригороде; французов там окружили. Кантле вчера еще был полностью в их руках. По полученным сведениям, сегодня утром наши отступили, но еще удерживают ипподром и полотно железной дороги. Ломм почти весь занят неприятелем. В Обурдене немцам не удалось выбить 4-й пехотный полк из здания Сиротского приюта и с кладбища, но полк этот отрезан от 1-го пехотного моторизованного полка, тоже потерявшего связь с подразделениями 92-го и 138-го полков, которые заперты в Кантле. На северной окраине Обурдена сражаются зуавы и алжирские стрелки дивизии генерала Дама. Вчера вечером было сломлено сопротивление защитников Фобур-де-Пост, и генерала Жюэна там взяли в плен.

Для школьного сторожа Занта, с тех пор как он вернулся, пошла собачья жизнь. С понедельника – ни воды, ни газа, ни электричества. Школьное здание занято беженцами. Много их, и всякие есть люди. Большинство – бельгийцы. Всего набилось тут шестьсот пятьдесят человек, и из них добрая сотня – подозрительные личности. Какие-то странные чехи и поляки, прибывшие из Брюсселя. Мужчины, женщины, дети разместились в классах, в коридорах, спали на узлах и чемоданах и не решались на шаг отойти от своего багажа, а то, чего доброго, обворуют. Были среди них больные. За нуждой не считали необходимым выходить во двор. Тюфяки, матрацы, взятые в брошенных домах, за какие-нибудь четыре дня превратились в нечто отвратительно грязное и вонючее. Зато эти господа приняли деятельное и умелое участие в разграблении квартала. Бутылки тонких вин так и запрыгали в их мешки с полок бакалейных лавок. Ну, это еще можно понять. Но уж очень противна была их жадность, их боязнь остаться «без ничего»: они устраивали себе тайники и совали туда краденое добро – банки консервов и самую разнообразную добычу, не только еду…

Когда в Буа-Блан еще были французы и сражение охватило весь этот квартал, в одном из школьных помещений устроили перевязочный пункт. Пушки били вовсю, на пункт приносили раненых, а помощи им оказать было нечем. Принесли беднягу солдата, у которого осколком 155-миллиметрового снаряда вырвало почти весь бок; доктор и санитары озабоченно поглядели на него, заткнули рану марлевыми салфетками, и врач сказал: – Дайте ему коньяку, все равно сейчас помрет.

Коньяк имелся в изобилии – пей сколько хочешь; нашли его в грузовиках, которые административно-хозяйственная служба бывшей 7-й армии, отступавшая из Бельгии, поставила на школьном дворе. Большой грузовик был набит гранатами, и все они потом в полной неприкосновенности достались неприятелю; а пока что французские солдаты не имели права взять оттуда ни одной гранаты, чтобы швырнуть ее в захватчиков; в остальных машинах военных грузов не оказалось. На одной везли из Голландии радиоприемники. На другой – дамские сумочки с антверпенской фабрики кожаной галантереи. Что касается машины с коньяком, то на ней не было написано, откуда он взят. Но коньяк был настоящий, прекрасный коньяк фирмы «Перно с сыновьями»^[720], вполне пригодный для услаждения последних минут не одного солдата, а нескольких дивизий. С бутылками не церемонились, не то что с гранатами, – живо вскрыли ящики. Стояли во дворе еще грузовики с продовольствием. Но теперь уж походных кухонь не было. Две реквизированные хлебопекарни не могли справиться со снабжением местного населения, увеличившегося от притока беженцев, – хлеба давали самую малость.

Прикончили лошадь, чтобы накормить беженцев. Лошадей был целый табун, не знали, что с ними делать, – бедняги дохли с голоду. А ведь достаточно укола в брюхо…

Уже в тот четверг, с самого утра, стало ясно, что долго это не протянется. И тут Занта принялись осаждать всякого рода беженцы, умоляя его прибрать в школьный подвал товары, которые они привезли с собой на телегах и в автомобилях самых различных марок. У одного беженца был мотоцикл, весьма, впрочем, похожий на военный, и парень так приставал к Занту, что тот согласился поставить мотоцикл в построенный позади школы сарайчик, где хранился пожарный насос и кишка. Все эти богатые люди уже целую неделю притворялись бедняками. Они не хотели трогать свои запасы провизии – ведь пришлось бы поделиться с соседями. А такие разве поделятся?..

Старухе Титине пришлось очень туго. Ее домишко был в той же стороне, где жили Дебре, и как раз когда она отлучилась, Буа-Блан оказался перерезанным на две части. Тогда она явилась к Занту. И все твердила: хорошо, что мать ее умерла, не дожив до такой беды. Только одно ее расстраивало: может быть, покойница, пребывая на небесах, видит, что творится в Буа-Блан? Так что уж лучше не следовать ее примеру. Жители сидели по домам, прятались в подвалах. За школой между корпусами пивного завода установили пулеметы. Бой шел по берегу канала. Со всех сторон пылало пламя пожаров. Та-та-та-та, бух-бух-бух! Солдаты чуть не падали с ног от усталости и все хлебнули коньяку – это, пожалуй, понятно, но были среди них и такие, которые злобились на всех и вся, на гражданских, на беженцев, готовы были поджечь весь мир. Наглотавшись порохового дыма, они под конец утоляли жажду «молоком от бешеной коровки»^[721] и совсем ошалели. Они у всех требовали документы и всем грозили: сейчас расстреляем. Ясно, налакались коньяку. Буйство их утихомиривалось всегда одним и тем же способом: поблизости падал снаряд, и тут уж кто прятался за стенку, кто плашмя бросался на землю, кто опрометью бежал в подвал. В то утро на пункт принесли еще двух раненых. Вернее сказать, один уже был покойник – прожил минут десять, не больше. У другого неизвестно что: раздроблены ноги и, кроме того, так тяжело дышит, как будто на грудь ему обрушился целый дом. Помощь ему оказать не могли: врач уже улетучился, а старший санитар, корчивший из себя профессора, только растерянно смотрел на раненого. Сложная игрушка человек! И хрупкая. Легко ломается. Если даже у него нет открытой раны, врачи все-таки узнают, чтò у больного внутри разладилось, для этого у них есть разные штуки. Вставляют, например, себе в уши резиновые трубочки стетоскопа… А тут вот наверняка переломы берцовых костей. Может, следовало бы сделать вытяжение? Санитар как раз был специалистом по части вытяжения. И он объяснил своим сослуживцам, как с помощью операции вытяжения выравниваются кости при переломах ног. У самой пятки делают под ахиллесовым сухожилием прокол стальной иглой, продергивают сквозь него «стремя», а к нему посредством блока привязывают груз, укрепив этот блок на спинке кровати. Нет, вы послушайте, что он городит! Начнем мы возиться с иглами да блоками, а боши как раз и нагрянут.

Очевидно, боль от раздробленных костей превосходит все муки, какие только можно вообразить себе. Раненый, чуть дотрагивались до его ног, на которых осколки костей, словно острие ножа, прорывали кожу, а бинты уже заскорузли от крови и гноя (Фу ты, грязь какая! Ну и перевязали!), – раненый этот, очнувшись, начинает выть диким голосом от нестерпимой боли, белеет как полотно и снова проваливается в небытие… Да уж, наверно, он много крови потерял, оттого лицо словно восковое! Хоть бы вода на пункте была. Нет ни спирту, ни иоду, так хоть вода была бы. А ее тоже нет. Впрочем, ее и вскипятить-то не на чем. Интересно, кто этот парень? Подобрали его вместе с тем покойником: они взорвали дом у канала – как раз когда немцы вошли в дом. Только вот какое дело. Чтобы взрыв наверняка удался, они в тот раз очень уж долго ждали. Говорю «в тот раз» потому, как они, кажется, специалисты: это они в воскресенье утром взорвали мост около крепости. Надо поглядеть его документы… Слушай, запах какой от него! Уж не гангрена ли? Как по-твоему?

«Бломе Бернар – сапер второго класса; профессия в гражданском состоянии – католический священник».

– Фу ты, чорт! – сказал санитар.

* * *

На стадионе в Энен-Льетаре вторые сутки держат людей, которых пригнали из Курьера, Уаньи и Либеркура. Ночь они провели под открытым небом на ветру, вместе с пленными англичанами, с которыми немцы обращались как с собаками, да еще издевались над ними – заставляли делать всякую черную работу, называя их при этом «милордами», и демонстрировали французам, как они гоняют милордов: ведь мы пришли избавить вас от милордов.

На стадионе набито было десять тысяч человек, вплотную друг к другу. Шел дождь. Не такой сильный, как вчера, и без грозы. Но все-таки люди мокли. Походные кухни привезли суп, и еще дали хлеба, который уже называли «брот», потому что хлеб был немецкий. Смотри, держи крепче этот «брот», а то, не дай бог, упадет, и не сыщешь в траве! Накануне в три часа дня пришлось потесниться. Подходили и подходили все новые люди. Еще пригонят две-три партии – и конец, приткнуться негде будет. В колонне оказался весь Карвен. В 10 часов утра вышли из Луазон-су-Ланс. Потребовалось пять часов, чтобы пройти каких-нибудь десять километров.

Из всех прибывших Феликсу Бокету больше всего не терпелось найти знакомых среди жителей Либеркура – ведь у него там проживали тесть и теща. Но у Гаспара имелись иные соображения. В Либеркуре были свои парни. Скажи, Леон Дельфос не с вами, не заметил его? Этьен Декер, которого они встретили первым, тоже был свой – из Курьера. Рядом с ним шел какой-то неизвестный человек, повидимому, шахтер, но уж очень физиономия у него разбойничья. Декер отрекомендовал его: «Наш товарищ»… Этого, конечно, достаточно, а только… – Только он что-то мне не нравится, – заявил Константен. Новому их знакомому было лет сорок пять, в черных волосах его проглядывали серебряные нити. Все впятером (дружок Этьена к ним, понятно, присоединился) отправились к либеркурцам. Там они обнаружили Кентена Гийо и его зятя. Гаспара повели дальше и разыскали Дельфоса. Переговорили о делах. А дождь все лил и лил. На стадионе не очень-то укроешься: два-три дерева – и обчелся.

Все это было вчера. А сегодня Гаспар пытался поговорить с Декером, но через каждые два слова запинался. Начнет, например: – Я ему сказал, Дельфосу, насчет Жерома-то, потому из Карвена можно зайти в Либеркур… – и замолчит. Он тянул, мялся и невольно оглядывался на незнакомца, который ни на шаг не отставал от Этьена Декера. Тут Этьен смекнул, что для пользы дела будет лучше, если он познакомит их по всей форме, по крайней мере с Гаспаром. Вот оно что! Тогда другое дело. – Прошу прощения, товарищ… Как вас по имени величать? Так оно будет сподручнее. – Ну, и стали все звать его Арманом. Подъем! Марш! Ага, двигаемся. К Дуэ идем… а то и дальше.

* * *

Роза Дюселье, которая не называлась больше Розой, тем паче не называлась Дюселье, не называлась и тем именем, которое значится у нее в бумагах, ибо товарищи попросту зовут ее Маринетта… так вот, Роза Дюселье, то есть Маринетта, сегодня крайне озабочена. Оно и понятно, новости не из веселых. Как предсказывали, так все и получилось – даже страшно. Они выдают Францию Гитлеру! Что делается на Севере – ужас! Значит, немцам достанутся теперь наши рудники, наш уголь, словом, все, все! Именно потому-то они и смогли продержаться четыре года в ту войну. И с какой головокружительной быстротой все совершилось на этот раз!.. Будь у рабочих оружие! Вот что сказал ей при свидании Даллиде. Конечно, в современной войне – танки, клинья… и все же, будь у рабочих оружие! Вооруженная нация – идея Жореса. А буржуазия из всей этой идеи усвоила только одно: нужна, мол, вспомогательная полиция. Вот и подбирают теперь участников войны четырнадцатого года, чтобы защищать родину не от иноземного вторжения, а от французов.

Маринетта ничего не знает о Дюселье. Они работают в разных организациях. Нелегко приходится иной раз коммунисту. Если арестуют ее мужа, Маринетта, возможно, узнает об этом только через несколько месяцев. И уж окончательно расстроили ее новости, сообщенные Маргаритой Корвизар и Ватреном о товарищах, брошенных в тюрьму. Завтра тридцать три коммуниста предстанут перед военным трибуналом города Парижа. Шестнадцать служащих метро. И Блаш из «Юманите». Совсем еще юноша, бледненький такой. Ему и десяти другим подсудимым грозит смертная казнь. За то, что расклеивали листовки в пригородных поездах.

А что сделают с остальными – неизвестно.

Кого уже отправили? Кто остался? Все облечено тайной; какая мерзость! Сколько наших ничего не знают – кто о муже, кто об отце, кто о дочери… Тысячи наших в тюрьмах, в концлагерях. Что ждет их сейчас, в эти дни, полные смятения, когда сам воздух отравлен духом капитуляции? В руках полиции столько мужчин и женщин, которые есть и были глазами, мозгом, сердцем рабочего класса, столько людей, которые в повседневных страданиях годами учились понимать смысл борьбы, учились мужеству. Их могут убить, как это обычно делает Гитлер, ну хотя бы при попытке к бегству, ведь так теперь принято выражаться. Вот недавно взяли группу товарищей по делу подпольной типографии и среди них одну молоденькую работницу из организации «Французские девушки». Маринетта ее хорошо знала: молоденькая, почти подросточек, беспартийная. Когда ей было четыре с половиной года, отца ее убили в Марокко в войне против Абд-эль-Керима. Погиб совсем молодым. Да и мать еще не старая; родила дочку на двадцатом году. Работала она у Рено. Потом серьезно заболела. Замуж вторично так и не вышла. Брат девушки, моряк, ее близнец, завербовался в Индокитай. Ему было тогда девятнадцать лет, ну и взбрела в голову такая глупость! А ей приходилось кормить мать, покупать дорогие лекарства, платить за нее в больницу, сама, небось, досыта не ела. Работница на фабрике готового платья в пятнадцатом округе. Теперь вот девушка в тюрьме, и о матери заботится партия…

Маринетта жила в маленькой комнатке на седьмом этаже, возле Венсенского зоологического сада. Раньше в этой комнатке помещалась прислуга, но господа уехали из Парижа, справедливо рассудив, что в военное время воздух Лазурного берега куда полезнее для здоровья. Дочь хозяев этой квартиры, студентка зубоврачебных курсов, была знакома с Даниель Казанова. Через нее-то Маринетта получила ключ от покинутой квартиры, и считалось, что она снимает комнату у квартировладельцев.

Самый больной вопрос сейчас – это бумага. Известно, у кого есть запас. Но тип, который ее припрятал, хочет попользоваться. А ведь средства партии, ох, как ограничены! И находятся же такие люди, которые и тут думают только о наживе! Спасибо, что еще хоть не доносят…

Маринетта идет на свидание. Может быть, через связного удастся получить бумагу и отпечатать листовку о положении войск на Северном фронте. И без этого спекулянта обойдемся. Сколько забот, одна другой неотложнее.

Маринетта взглянула на ручные часы, время еще есть: автобусом ПК^[722] она доберется до места встречи на двадцать минут раньше срока… В этот час автобусы ходят почти пустые.

И, стоя на площадке автобуса^[723] (Маринетте не хотелось входить внутрь, уж очень хороша погода), она додумывала свою тревожную думу. Где же, наконец, остановят немецкое наступление? Разве не будет настоящего фронта с окопами, как в четырнадцатом году? Правда, немцы захватили весь Север, захватили Маас. Но ведь осталась еще вся Франция… И откуда пошли слухи, что СССР выступит на нашей стороне? Вот уже несколько дней кто-то упорно, настойчиво распространяет эти слухи. Ясно, все они идут из одного источника. И распускают их с целью успокоить рабочих, сказать им – вот видите! Правительство, буржуазия, они-то прекрасно знают, что Советский Союз – это единственное, чему верит народ… На заводах рабочие расспрашивают коммунистов. Слухи… Те же методы, что и раньше, лишь бы отвлечь умы. В прошлом году во время переговоров, когда они делали все, чтобы помешать Советскому Союзу подписать пакт трех держав, они точно таким же образом сообщали самые утешительные новости… готово дело, не беспокойтесь, пожалуйста, все идет как по маслу… И подумать только, что сегодня…

– Почему это вы, дорогая дамочка, такая сердитая, даже здороваться не хотите?

В глазах кондуктора вспыхивает веселая искорка. Глядите-ка, оказывается, военный знаком с дамочкой! Пусть поболтают на площадке. И кондуктор усиленно начинает крутить свою машинку. В первом классе едет один-единственный пассажир, и все. В обеденный перерыв народу в автобусах обычно маловато.

Маринетта подняла глаза и увидела Политцера. По правилам, ему не следовало бы заговаривать с ней в автобусе, но в конце концов…

Впрочем, он и не расположен вести здесь долгую беседу. Выйдет на первой же остановке.

– Будь любезна, передай друзьям – правительство хочет знать, что мы намереваемся делать, в случае если Париж падет. Хотят знать, на каких условиях… Поняла?

Кондуктор вернулся на свое место. Разговор пассажиров его не интересует. Человек он пожилой. Навидался на своем веку влюбленных парочек, воркующих на площадке автобуса. А может быть, вовсе и не влюбленные, просто разговорились – люди молодые, и такое бывает.

– Ты знаешь, как связаться… Мне об этом сообщили вчера вечером… А с приятелем, с которым обычно встречаюсь, мы только что расстались. Пришлось бы ждать целую неделю до следующей встречи, а дело срочное, события развертываются с головокружительной быстротой… Мне повезло, что я тебя встретил. Ну, до свидания, Роза, я здесь выхожу.

Маринетта чувствует легкую досаду. Правда, для Политцера она как была, так и осталась – Роза, но откуда он знает, что у нее есть непосредственная связь? Возможно, он вовсе и не знает, а просто догадывается, ну и воспользовался случаем. Разве что Даниель или Майя… Но к чему бы Даниель говорить о Розе с Майей Политцер?

Маринетта не сразу поняла всю важность возложенного на нее поручения. Только когда она договорилась с товарищем насчет бумаги, ее вдруг осенило – ведь до завтра откладывать никак нельзя! Она быстро нырнула в метро, села в первый попавшийся поезд, поехала в первом попавшемся направлении, несколько раз выходила на станциях, где легко скрыться в подземных переходах. Потом, когда убедилась, насколько можно было убедиться, что слежки за ней нет, вышла на площади Республики… Села в один автобус, потом в другой…

С замирающим сердцем она позвонила у подъезда известной ей квартиры. Маринетте было сказано: можешь приходить сюда только в случаях крайней необходимости. А вдруг они сочтут, что поручение Жоржа недостаточно серьезно? – Он здесь? – спросила Маринетта открывшую ей дверь женщину. Та молча ввела ее в комнату.

Выслушав Розу, Бенуа вскочил со стула: – Скажите пожалуйста, теперь мы им понадобились!.. – И по выражению его лица Маринетта поняла, что поступила правильно, поспешив приехать. Речь шла действительно о серьезном деле, даже более чем серьезном. Куда серьезнее, чем запас бумаги.

– Ладно, – сказал Бенуа. – Надо привести сюда Политцера… И, пожалуйста, поскорей!..

* * *

Весь этот пейзаж – печальные мельницы, затопленные фермы, плоские равнины, уходящие под лучами закатного солнца куда-то в неоглядную даль, – весь этот пейзаж напоминал рисунки на изразцовых плитках, которыми выложена ванная комната на биаррицкой вилле д’Эгрфейлей.

Эту ночь Жан де Монсэ спал, как никогда в жизни. За день они прошли с обходами от Байеля до Гивельды километров шестьдесят. По дороге бросали добро, которое еще надеялись унести в вещевых мешках: ботинки, запасную куртку; и офицерские распотрошенные сундучки валялись в сарае на окраине Байеля, и из них в спешке тоже было выбрано только самое необходимое.

Они прошли дорогой кошмара. До самого Бертена необъятное кладбище перевернутых, испорченных или даже подожженных, вопреки приказу, машин (опасались, что огонь привлечет внимание неприятеля). Утомительный переход, развороченные дороги, по которым еле волочили ноги новоявленные пехотинцы, разъезжавшие до сего дня в санитарных машинах.

Потом они вдруг пустились в ужасе бежать, наслушавшись разговоров встречных солдат; многие из них шли, нацепив на штык белые тряпки, иногда даже под предводительством офицеров, в убеждении, что вот-вот наткнутся на врага, и заранее заявляя таким образом о готовности сдаться на милость победителя. Существует ходячее выражение «гигантское кладбище»… Но здесь и на самом деле на протяжении десятка километров техника двух армий и всех служб – грузовики, пушки, зарядные ящики, легковые автомобили, тягачи, подводы и повозки, тележки и фуры – все сбилось в сплошную кучу, громоздилось под деревьями или валялось в поле, а чуть подальше – кучи консервных банок, тюки с обмундированием, то, что необходимо, или то, что не нужно солдату в походе, а справа и слева – какие-то непонятные машины, все содержимое военных складов, грузовички с посудой, с галантереей, и все это перемешано, рассыпано, разломано бегством загнанных людей, загнанных беспрерывными бомбежками, нелепыми слухами, отчаянием. Как назвать этот некрополь надежд, идеалов, богатств, человеческих судеб? На привале у брошенной фермы Жан встретил какого-то человека и решил, что это сторож. Но новый его знакомец хладнокровно заявил, что сбежал из сумасшедшего дома в окрестностях Байеля и – весьма разумно – поселился на ферме, поскольку хозяйство доходное; сейчас он поджидает немцев, которым и заявит, что он, мол, здесь хозяин. Около Вату была тревога – неприятель едва не перерезал дорогу, но его оттеснили последние танки. Пришлось удирать полями, которые простреливались из пулеметов, и сделать крюк, чтобы снова выйти на Уткерк, где взору предстало уже виданное плачевное зрелище, правда, на сей раз техника и провиант принадлежали английской армии. Санитары набили полные карманы английскими сигаретами. Хватит теперь курева до второго пришествия! Отсюда двинулись на Герзееле… Чем дальше они продвигались, тем ощутимее становился хаос, тем безнадежней затор. После Гондшоота, где был разбит артиллерийский обоз и на изрытых воронками улицах лежали вперемешку трупы лошадей, перевернутые зарядные ящики, стаканы от снарядов, солдаты отхлынули назад, уверяя, что англичане, отступающие по другим дорогам, забронированным специально для них, убивают отставших от своей части французов. Что здесь было правдой, что вымыслом? Рассказывали об этом люди замученные, потерявшие голову, гонимые страхом. А зачем болтаться по дорогам, где полагается проходить английским войскам? По этому поводу Морльер, как обычно, сцепился с Жонетом и Гроппаром. Санитары наелись до отвала английских продуктов, обнаруженных в одном из грузовиков, – копченой семги, консервированных овощей, апельсинового варенья… Сразу же у канала Нижняя Кольма, до которого они наконец добрались, начиналось предмостное укрепление, где стояли шотландцы. Надо было торопиться – с минуты на минуту мост должны были взорвать. Но все же опоздали: последние машины самого разнообразного назначения, и среди них много санитарных машин с тяжело ранеными, пришлось бросить. Перед мостом, носившим странное для здешних низин, залитых водой, название «Олений мост», пылал грузовик с боеприпасами, немного подальше догорал какой-то дом, а в промежутке между ними стояли вереницы машин. По ту сторону Оленьего моста простиралась затопляемая зона – долина Моэрес; дороги, огороженные валами, проходили через размытые водой огороды, залитые нивы, мимо домиков, как островки, выступавших из воды, и каждый домик таил свою трагедию, одну из тысячи страшных трагедий. Шотландские офицеры не пустили санитарный обоз по прямой дороге на Гивельду, так что санитары добрались туда только к ночи. Но здесь, позади них, предмостное укрепление удерживали английские войска, к которым присоединились последние танки нашей легкой моторизованной дивизии.

В Гивельде Партюрье вдруг как подкошенный свалился прямо на дорогу, и его санитары до смерти напугались. Но страхи оказались напрасными: он просто спал. Вокруг выставили караул, чтобы начальника не раздавило случайно какой-нибудь английской машиной, хотя машин было очень мало. Произошло это недалеко от церкви. Жители городка бегали с ведрами и тушили грузовик, который англичане весьма неосмотрительно подожгли возле какого-то домика, и обитатели его в испуге высыпали на дорогу. И здесь поля, вся округа была захламлена всяким армейским добром – солдаты ходили прямо по сухарям, ели прямо из банок мясные консервы, подбирали с земли нераспечатанные письма, полковые канцелярские книги, спотыкались о кучи гранат и пулеметных лент, а кругом бродили целые орды бездомных псов, которые надрывно лаяли в ночи… Наконец стало известно, куда эвакуировать раненых: в Зюйдкооте оказался госпиталь. Да, необыкновенная выдалась ночь, таких ночей, пожалуй, еще и не бывало. Спали почти спокойно. Правда, все небо было разодрано воздушными боями, но наши самолеты гнали вражеские – подумать только! Санитары впервые видели подобное зрелище; рядом надоедливо, как шавки, лаяли зенитки. Спали так крепко, что редкие разрывы бомб никого не разбудили. Казалось, и утром ничем не подымешь людей. А потом утро, и привал в разрушенных домиках, вокруг которых настоящий потоп, с севера волнистая полоса дюн, а на горизонте, очень далеко, – зарево Дюнкерка… Да разве Дюнкерк горит? Наконец начались спешные сборы, но до шоссе добрались только к четырем часам дня.