Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 117 страниц)

Лебеку как будто даже темнота не мешала. Он несся, как на свидание с женщиной, которую наконец уговорил отдаться ему. И даже не заметил, как налетел на какую-то тень, схватившую его за руку. – Смотреть надо! – рявкнул на него полицейский, ведший свой велосипед. Это так насмешило Лебека, что и на лестнице, подымаясь к себе в квартиру, он все еще смеялся. Мартина ждала его, стоя у дверей, в столовой тихо мурлыкало радио. – Я так волновалась. Где ты пропадал?

– У женщины… которая пошла навстречу всем моим желаниям…

Он насвистывал: – «Тореадор, смелей…» – Послушай, у меня сосет под ложечкой… Есть у нас сардинки?

– Надеюсь, она хоть хорошенькая? – очень спокойно спросила Мартина. – Сардинок нет, а вот, если хочешь, паштет…

– Очаровательная… вся в веснушках… обожаю веснушки… Ну, хватит шутить, я пристроил Роретту! И не у Жан-Блэза!

– Держи язык за зубами, мне незачем знать, у кого…

Лебек был в прекрасном настроении. Он поглядел на спящего младенца, умилился, нашел, что Мартина просто душка, и тут же ей это высказал.

– Уж не выпил ли ты? – заботливо спросила она.

– Да нет. Я же тебе говорю, что пристроил Роретту.

Его неудержимо тянуло говорить о партии. Партия права. И не только сейчас, она всегда права. И в испанском вопросе. И во время Мюнхена. И полгода тому назад. И в августе. Теперь это ясно… А если кто говорит: ничего нельзя сделать, – так значит, он не понимает, что такое партия… В четырнадцатом году не было коммунистической партии. Нынешнюю войну им не позволят вести, как им заблагорассудится, французскому народу не заткнут рот… Нынешняя война – совсем другое дело! Теперь есть партия. В сентябре еще можно было думать, что им удастся покончить с партией. Пять недель тому назад ее запретили… И что же, разве с каждым днем не чувствуется все больше, что партия существует, что она действует? Аресты следуют за арестами. Но Морис не арестован, Жак не арестован, Бенуа не арестован! Вот теперь и видно, что Морису было необходимо, просто необходимо стать во главе… Нет компартия жива! – Кем бы мы были без партии? Такими же дураками, как все прочие… Не видели бы дальше своего носа… я просто не понимаю, как можно жить, если ты не в партии! На что тогда надеяться? На чудо? На то, что тебе жареные куропатки сами в рот влетят? Мы – другое дело… мы работаем… разъясняем… разоблачаем ложь… Слушай, а речь Молотова ты читала? Как он их отбрил! И как просто, спокойно он говорит, всем понятно… это тебе не Жироду! И не истерические вопли! – он положил бутерброд на тарелку, начесал на лоб прядь и понес какую-то тарабарщину на немецкий лад.

– Не изображай из себя идиота, ешь, – сказала Мартина.

– Я изображаю не идиота, а фюрера… На чем это я остановился? Да, так теперь Роретта пойдет в ход, можешь быть спокойна! Она пойдет в ход… Очень хороший паштет, только, по-моему, вкусней с хлебом, а не с гренками…

Они еще долго болтали, уже лежа в постели. С вечерней почтой пришло письмо из Ло от бабушки Лебек: старшая дочка училась прилежно, одноклассницы злились, что парижанка во всем их обогнала. – Ишь ты, наша Лолотта парижанкой стала! – Это его рассмешило. Впрочем, сегодня он хохотал по всякому поводу. Минутку они помолчали.

Мартина, верно, думает о чем-то другом. Я ее не первый год знаю, когда она думает о чем-то и не говорит, я сейчас вижу. – Мартина, о чем ты думаешь?

– О речи Молотова… Что он говорил? Ты мне только два слова сказал, но раз вы, коммунисты, на том стоите, раз ваше дело разъяснять…

– Молотов сказал, что надо пересмотреть устаревшие понятия «агрессия» и «агрессор». Ну, у нас здесь, конечно, никогда не умели определить, что такое агрессор, пришлось Литвинову сформулировать, что это такое… теперь Литвинов не сходит у них с языка. Что Молотов имеет в виду, совершенно ясно: в наши дни много поработали над тем, чтобы изобразить агрессию как национальную оборону, чтобы замаскировать агрессию. Когда нет общей границы с тем, на кого хочешь напасть, тогда границу берут напрокат, покупая маленькое государство, его армию… А когда начнется драка между маленьким государством и его великим соседом… Ну кто тогда будет говорить, что войну затеяла, скажем, Андоррская республика? Эту войну ведут под флагом борьбы за демократию… но как же можно назвать борьбой за демократию такие действия, как роспуск коммунистической партии во Франции, аресты коммунистических депутатов, запрет рабочей печати, контроль над профсоюзами… Ведь истинная цель этой войны не та, о которой заявляют открыто: это не защита Польши, не защита демократии, но просто-напросто защита материальных, колонизаторских интересов…

– А что собирается делать Россия?

– В такой войне, как сейчас, Советский Союз хочет, чтобы у него были развязаны руки в международных делах… это очень важно. Ты сейчас поймешь. Советский Союз хочет последовательно проводить политику строгого нейтралитета, не делать ничего, что могло бы привести к распространению войны, и, наоборот, всячески стараться положить ей конец…

– Я сегодня слушала Лондон… Там этой речью довольны. Для них самое важное – нейтралитет.

– Да, детка? Ну, а сегодняшний «Попюлер» ты читала? Там другое поют. В Лондоне можно говорить о нейтралитете Москвы, а в Париже упрячут в тюрьму какого-нибудь несчастного служащего метро или торговку, если они только заикнутся, что верят в этот нейтралитет… У нас сказали, что русские заключили с Гитлером военный союз. После этого русские выгнали крупных помещиков из Латвии и Эстонии вместе со всем прочим сбродом и выстроили свои войска перед армией Гитлера… ни шагу дальше… тут войне положен предел… потом задержали «Сити оф»… как его там… вместе с его немецкой командой, и Молотов говорит – строгий нейтралитет… Но Блюму и компании во что бы то ни стало нужен германо-советский военный союз, чтобы им, подпевалам, не оказаться лжецами и чтоб продолжали хватать коммунистов, единственных людей, которые правы…

Мартина слушала его, и на душу ей сходил мир. Взволнованная речь Лебека баюкала ее. Она отлично слышала все, что он говорил, она не спала, но его слова укачивали ее, как волны, словно они с Франсуа плыли в ясную погоду на корабле, и хотя она знала, что электричество выключено, сквозь сомкнутые веки проникал золотой свет и в нем трепетала легкая тень… верно, парус корабля при перемене курса…

Вдруг Франсуа повернулся к ней и, облокотившись на подушку, сказал: – Послушай…

– Что такое? Терпеть не могу, когда ты так вдруг вскакиваешь… я уже засыпала.

– Я вспомнил… Скажи… тебя как будто ни капли не задело, что я был у хорошенькой женщины…

– А почему это должно меня задевать? Ну и что ж, что она хорошенькая?

– Как же так, Мартина, значит ты совсем не ревнуешь?

– Это личное дело каждого… все равно, как религия… и какой толк ревновать, что от этого изменится?

– Вот так открытие после семи лет супружеской жизни!.. Значит, если я стану заглядываться на хорошеньких женщин… тебе это будет все равно?

– Я сама заглядываюсь на красивых мужчин…

– Ах ты, бесстыдница!.. Хочешь, чтоб я всю ночь не спал, так нет же, ничего не выйдет… я сегодня в прекрасном настроении… я тебе не верю…

– Чему не веришь? Что я на красивых мужчин заглядываюсь… напрасно, это гораздо правдоподобнее, чем если бы я тебя уверяла, что заглядываюсь на уродов…

– Брось шутить, милочка… такими вещами не шутят… Ну, заглядываешься, заглядываешься… в конце концов, если ты только заглядываешься…

– Ты мне надоел! Если я говорю «заглядываюсь», я говорю «заглядываюсь» и ничего другого. Разумеется, я при этом думаю – очень недурен молодой человек… ничуть не хуже того вчерашнего… с ним, должно быть, хорошо, он, верно, умеет целоваться…

– Мартина!

– Ну, что Мартина? Не будешь же ты уверять, будто сам никогда не думаешь о том, что хорошо бы с той или с другой… Не ври, я тебя отлично знаю.

– Это совсем другое дело.

– Ах так! Мужчины – совсем другое дело? Видали коммуниста!

– Какого чорта ты коммунизм приплела…

– Ты, кажется, говорил, что у тебя прекрасное настроение? Знаешь, по-моему, ты ревнуешь… тогда лучше объясниться раз навсегда… Можно любить мужа и заглядываться на других мужчин… все женщины такие…

– Откуда ты знаешь?

– Ну, ведь говорим же мы между собой. Я не вижу, что тут дурного – заглядываться на мужчину… любуемся же мы на драгоценности в витринах и при этом нам не приходит в голову разбить стекло и взять их. Почему не помечтать?

– Конечно, почему ж не помечтать… Но только не об этом… разве тебе не довольно моей любви?

– Ты уже переходишь на личности. Ну, конечно, довольно. Но что значит – довольно? Глупыш. Ну, поцелуй меня…

– Нет, нет, я хочу все выяснить… Поцелую потом… если будет за что.

– Вот противный! Так ты на самом деле воображаешь, что красивей тебя на свете нет?

– Какое это имеет отношение? Значит, ты сравниваешь? Ты находишь, что есть мужчины…

– Есть мужчины красивей тебя, ну, конечно, есть. А иначе, какая была бы цена моей любви! Есть мужчины, которые, будь они немного понастойчивее… но до этого не допускаешь. В этом и есть наша добродетель…

– Предположим. Но скажи, кто, например? Назови хоть одного. Кого ты находишь таким красавцем, кого ты находишь настолько красивей меня, что будь он немного понастойчивей…

– Ну, мало ли кто… я бы могла назвать нескольких… Хотя бы Жан-Блэз…

– Меркадье? Удружила! Если бы Меркадье был понастойчивей…

– Успокойся, он об этом и не думает! Но, если бы он был понастойчивей… я не говорю, что сошлась бы с ним, потому что у меня есть ты, дурачок, но меня бы это немного взволновало…

– Мартина… но ведь это же ужасно! Жан-Блэз…

– Я могла бы выбрать и похуже. Совершенно объективно – Жан-Блэз красивее тебя… И потом у него нет веснушек. Может быть, женщинам веснушки и идут, но мужчинам… по-моему, это выглядит как-то неопрятно…

– Ах, ты хитрющая! Так вот в чем дело! Это месть? Ладно, поцелуй меня, я разрешаю…

– Вы слишком добры, милостивый государь… Господи, где предел мужскому самомнению?

– Как бы там ни было, Роретта пристроена, – сказал Франсуа, – и не у Жан-Блэза, плутовка… Скажи, ты куда «Юманите» спрятала?. Потому что завтра же машина заработает…

XX

– От брата, – сказала Эжени, протягивая письмо.

Сесиль никогда не интересовалась родными своей прислуги. Она краем уха слышала, что у ее горничной есть брат, та как будто даже говорила, что сама его вырастила… Но это ее не касалось и никаких конкретных представлений не вызывало. Да, у Эжени есть брат; и этот брат сейчас, разумеется, должен быть в армии. Сесиль знала о существовании брата горничной Эжени, но знала это как-то совсем иначе, не так, как она знала о существовании двух братьев Луизы или своего брата Никки. Горничная, тридцатидвухлетняя девушка, всегда ходила в закрытом черном платье с белым воротничком, была очень преданна, держала в образцовом порядке квартиру и белье, отлично гладила ее блузки и брюки Фреда. А отношения Эжени с другими людьми были для Сесиль чистой абстракцией. Кухарка была замужем и жила в Ванве, что дало возможность занять вторую комнату для прислуги под сундуки. А Эжени помещалась на седьмом этаже в доме на авеню Анри-Мартен. Казалось, что личной жизни у нее нет.

Сесиль положила на камин письмо от Жоржетты Лертилуа, уехавшей на юг за детьми. Эдмон и Карлотта на днях вернулись в Антибы, Мари-Виктуар упала с велосипеда…

– Ну, Эжени, покажите письмо…

Письмо было от соседа по палате. Брат Эжени не может писать сам. Они лежат в госпитале недалеко от Вердена, уход хороший, даже очень хороший. Но Жозеф тяжело ранен. Ему бы очень хотелось, чтоб сестра его навестила. Только пусть она не пугается, когда увидит брата. Конечно, несчастье большое, но сейчас он страдает гораздо меньше. Трое их подорвалось на мине. Тем двоим не повезло – они умерли, особенно одному – он долго мучился. Жозеф просит сестру приехать одну, то есть без Мими, – Мими, его девушка, они собирались пожениться, объяснила Эжени, – пусть Эжени сама посмотрит, поговорит с Жозефом и подготовит Мими…

Больше в письме ничего не было.

Эжени плакала. Она стеснялась своих слез. Оправдывалась… – Простите, мадам. Но вы меня понимаете. Разве вы на моем месте не плакали бы? – Она отвернулась. – Мне очень неудобно, что я при вас в таком виде. Но я никак не могу удержаться от слез. Говорят, туда, где этот госпиталь, очень трудно добраться, две пересадки, а потом там военная зона…

Сесиль посмотрела на Эжени. Ее не назовешь ни красивой, ни некрасивой. Живя у Сесиль в горничных, она приучилась следить за своей внешностью. Раньше она служила в провинции, кажется, в каком-то имении в Шере… Сесиль вдруг заметила, что за три года, которые Эжени прожила у них в доме, она первый раз посмотрела на свою горничную. Нет, зачем же преувеличивать? И раньше смотрела. Разве Эжени прежде носила медальончик на цепочке у самой шеи? Ну, конечно, носила, помню, раз она даже уронила его… Он раскрылся, и Сесиль увидела фотографию молодого человека: «Мой брат», сказала Эжени и покраснела. Неужели же я чудовище? Она опять посмотрела на Эжени. Заставила себя посмотреть на Эжени, как на человека. Этого мало: посмотреть, как на человека своего круга.

Эжени молча плакала.

Слезы подступили к горлу Сесиль. Но это были другие слезы. Она плакала не об Эжени и не о Жозефе. Это были себялюбивые слезы, она плакала от стыда, от злости на себя, потому что вдруг поняла, какая она. Она быстро подняла руку, чтобы смахнуть слезы. Эжени это увидела. Она увидела, что госпожа Виснер плачет. И смиренно сказала: – Вы так добры, мадам… – Сесиль не выдержала; она выбежала из гостиной, и совершенно растерянная Эжени осталась одна перед голубым пуфом.

Эжени перечитала письмо. Жозеф… Господи, что с ним, что с Жозефом? Куда он ранен? Она опять перечитала письмо. Там ничего не было сказано! Как глупо, забыли написать о самом главном. Там ничего не сказано.

Сесиль вернулась в гостиную, холодная, спокойная. – Эжени…

– Что угодно, мадам?

– Завтра я отвезу вас на машине в госпиталь к брату.

– Но туда очень далеко… – Не дождавшись ответа, она прибавила: – Вы так добры, мадам… – и, закрыв лицо руками, рыдая, упала на голубой пуф.

– Ну же, ну, бросьте плакать, – остановила ее Сесиль. – Ведь пока вы не знаете толком, что случилось… – И она прибавила после минутного колебания: – Может быть, все не так страшно… – Ах ты господи, да ведь ее ждет Луиза. Она протянула руку к телефону, но передумала. Придется долго объяснять. – Эжени, когда у вас будет свободное время… Пожалуйста, позвоните баронессе Геккер и передайте, что я прошу не ждать меня завтра, что мне надо уехать… Ну, придумайте сами что-нибудь… скажите, что я позвоню, когда вернусь.

* * *

Фред пришел домой поздно, не в духе; он хотел принять ванну, по колонка была в неисправности. На заводе опять неприятности, там совсем запутались с этой сложной системой вычисления процентов, с дурацкой калькуляцией оплаты рабочих. Почему правительство не скажет прямо, чего оно хочет?.. А то они уже третий раз меняют систему, бесконечные подсчеты, а у рабочих создается впечатление, что их обкрадывают. А кто обкрадывает? Разумеется, мы. Вечно мы. Еще когда у них были свои представители, которым они доверяли, можно было разговаривать. А теперь…

Все это очень мало интересовало Сесиль. Завод внушал ей отвращение. Однако она спросила: – А теперь они не доверяют своим представителям? Почему?

– Что за дурацкий вопрос! – с досадой сказал Фред. – Да, знаешь, всем забронированным объявили, что наши брони будут пересматриваться. Я просто не понимаю, чего правительство дожидается? Можешь себе представить, союз металлистов на Ангулемской улице все еще в руках подголосков Москвы. Там есть один такой Тэнбо, его просто надо расстрелять… Все время на заводе появляются надписи, находят листовки… они наглеют с каждым днем. В общем нам, забронированным, заявили, что наши брони подлежат пересмотру. Вернее, что их надо возобновлять каждый месяц…

– Зачем вы мне это рассказываете, мой друг?

– Если, например, моим поведением будут недовольны, меня могут послать на фронт… первого декабря, первого января, первого февраля…

– Вас пошлют на фронт?

– Да нет… могут послать… Ведь с рабочими никогда не знаешь, что они думают, только постепенно узнаешь их истинное лицо. И поэтому очень полезно довести до их сведения, что всегда есть возможность отправить их на войну…

– А, так это для рабочих! Понимаю! Но зачем же отправлять их на войну, раз все знают, что мы не воюем?

– Слушай, Сесиль, не прикидывайся дурочкой! Дадут мне сегодня поесть?

– Конечно… я даже хотела вас попросить… чтобы Эжени могла пораньше уйти…

– Что случилось? Эжени заболела?

Он был ей противен до тошноты. Она не ответила и позвонила. Вошла Эжени. – Можете подавать… – Фред, стоя перед зеркалом, провел по щекам рукой и решил, что, пожалуй, можно еще не бриться. Сесиль сказала:

– Есть письмо от Жоржетты. Барбентаны приехали в Антибы.

– Эдмон не призван?

– Как будто, нет. Письмо на камине. Если хочешь, можешь прочесть… Да, кстати, завтра я уезжаю на целый день и вернусь в среду, по всей вероятности, к вечеру…

Он обернулся к жене: – Что? Ты уезжаешь?

– Брат Эжени ранен…

– Плевать я хотел на брата Эжени… – Он выдавливал прыщик, который нащупал слева от кадыка. Подумав, он прибавил: – Серьезно ранен?

– Не все ли вам равно, серьезно или нет, раз вам на него плевать!

– Ах, чорт!

Он как раз выдавил прыщик и запачкал при этом кончики пальцев.

– Есть у тебя спирт? – спросил он. – Что, она очень расстроена?

– Господи, боже мой, расстроена! Это не то слово! Спирт в ванной, пойдите возьмите сами… Пожалуйста, не подавайте виду, что вы знаете…

– Хорошо. Сейчас принесу.

Он тут же вернулся с пузырьком, потер шею ваткой, затем бросил ватку в пепельницу.

– Но ты-то, почему ты уезжаешь?

– Я повезу Эжени в госпиталь к брату, это недалеко от Вердена…

Фред ничего не сказал. Он был слишком удивлен. Куда задевался детективный роман, который он читал? Никогда в этом доме ничего не найдешь.

– Что случилось? – спросил он через минуту, перебрав все вещи на откинутой доске секретера в стиле Людовика XV. – Поезда не ходят? Железные дороги забастовали?

– Почему?

Это было неискреннее «почему». Она прекрасно знала, что он имел в виду, он прекрасно знал, что никакой железнодорожной забастовки нет; он не ответил, так как знал, что она знает, о чем речь и ни на минуту не поверила в искренность его вопроса. Они прошли в столовую.

Когда Эжени подала суп-пюре в серебряной миске, Фред посмотрел на нее с любопытством. Она опустила заплаканные глаза. Он ничего не сказал и налил себе полную тарелку супу.

– Вы сегодня как будто очень голодны, мой друг, – заметила Сесиль.

– Голоден? Ну, да, я действительно очень голоден…

– Эжени, не убирайте суп. Барин голоден.

Эжени оставила супник на столе.

– У нее, кажется, заплаканные глаза, – заметил он, когда горничная вышла.

– У кого, у Эжени? – спросила Сесиль.

– Ну, конечно, у Эжени… а у кого же еще, не у персидского же шаха!

– Простите, я задумалась. Не знаю, плакала Эжени или нет, но это вполне возможно.

Он засмеялся: – Какая ты смешная…

– Вы находите? Вам все смешно.

– Послушай, ведь Верден – это же у чорта на куличках…

– Совершенно верно.

Приглушенный телефонный звонок – такой звонок меньше раздражает… Фред встал. Вызывали его. Разговаривая, он ходил с трубкой взад и вперед и волочил за собой шнур. – Да что вы?.. Не может быть! Дорогой мой, вы забыли, что сейчас война… Значит, я рассчитываю на вас…

Сесиль ни о чем его не спросила. Сдержанность жены его злила, он находил ее неестественной и потому сказал сам: – Звонил Ренэ Зелигман…

– Меня это не интересует…

Он поднял брови и плечи и сел на свое место. Потом опять заговорил:

– Так ты решила проделать такой путь?

– Очевидно.

– Ради горничной?

– Ради горничной…

Горничная как раз принесла рыбу.

– Эжени, а соус?

– Простите, как же это я…

Когда горничная вышла, Сесиль заметила Фреду, что если он съест всю рыбу без соуса, так не стоило посылать за ним горничную. – Она совсем потеряла голову, – сказал он. И так как Сесиль не поддакнула, прибавил: – Это вполне понятно…

– Вполне понятно, – отозвалась Сесиль.

Эжени подала соус. Ой, ой, ой, опять телефон! Не дадут пообедать спокойно…

– Куку! – сказал голос на том конце провода. Фред накрыл рукой трубку и покосился на жену: – Алло!.. Кто говорит? – сказал он подчеркнуто официальным тоном. Рита Ландор громко расхохоталась в трубку: – Буби, ты не один? Какой у тебя голос! – Простите, мы как раз обедаем… Нет, нет, нисколько не мешаете… вы не можете мне помешать… – И, обернувшись к Сесиль: – Это госпожа Ландор… – Сесиль это, видимо, совсем не интересовало, не интересовал ее и длинный рассказ Фреда о фильме, который в прошлом году снимали у них на заводе, а теперь Жироду вдруг ни с того, ни с сего не разрешает выпустить его на экран… Так вот, сегодня днем я говорил с Френуа…

– Как, ты видел сегодня Люка? Где?

– Ну, на заводе, где же еще?

– Люк был на заводе? Что ему там понадобилось?

– Репортаж для управления информации… о производстве… разумеется, только то, что подлежит оглашению… Самое главное, ему надо было, чтобы рабочие выступили по радио против зачинщиков…

– Каких зачинщиков?

– Ах, Сесиль, ты точно с неба свалилась!

Сесиль посмотрела на мужа: красивый мужчина – этого отрицать нельзя, но пороха он не выдумает и излишним чувством юмора тоже не страдает. Ну, откуда же ей свалиться, как не с неба, если она витает в облаках, если раз навсегда решено, что она вечно витает в облаках, хоть и живет на авеню Анри-Мартен.

* * *

Сесиль превосходно вела машину. Она решила без остановок проделать перегон до Сент-Менульд и там позавтракать. Когда они выезжали, моросил мелкий ноябрьский дождик, и Сесиль на всякий случай захватила плащ. На ней был светлокоричневый английский костюм с воротником и обшлагами из черного бархата, голова повязана черным шелковым платочком, чтобы не трепались волосы. Эжени, в черном и в серой фетровой шляпе, сидела рядом и держала на коленях оба плаща – плащ Сесиль и свой, хотя смело могла положить их сзади. Она комкала в руках носовой платок. Свои вязаные перчатки она сняла, и они соскользнули на пол. Она не говорила ни слова. Ее смиренный, страдальческий вид раздражал Сесиль. Но что делать? У нее у самой тоже не было охоты разговаривать. Проезжая через Мо, она все-таки сказала: – Эжени, бросьте плащи на заднее сиденье. – Они мне ничуть не мешают, – возразила Эжени. – Я вас не спрашиваю, мешают или не мешают. Бросьте, и все. – Хорошо, сейчас. – И она послушно бросила плащи.

Дороги были пустынны. Дождь все усиливался. Небо стало грязножелтым. Приходилось проезжать полосы тумана. Начиная с Шато-Тьерри, дождь полил, как из ведра, почти ничего не было видно, и, как водится, «дворники» ветрового стекла каждую минуту заедало. При въезде в Эпернэ, у них потребовали документы. Тут начинается военная зона, без пропуска проехать нельзя. К счастью, жандарму не хотелось долго мокнуть под дождем, к тому же фамилия Виснер произвела магическое действие, когда до него дошло, что госпожа Виснер – это заводы Виснер… Дождь. Дождь. Миниатюрной машине, казалось, трудно вырваться из цепких лап дождя. Дорога была размыта, колеса буксовали, Сесиль совсем измучилась. В Сент-Менульде она немного отдохнула. Только за столом Эжени высказала то, что, верно, мучило ее все утро: – Как вы думаете, мадам, Жозеф, должно быть, ранен в правую руку, раз он сам не пишет? – Конечно, конечно. Умом бедная девушка не блещет.

– Надо есть, Эжени, даже через силу.

– Вы так добры, мадам… – всхлипнула Эжени. Заладила одно и то же… От этих слов Сесиль всю передергивало. За завтраком разговаривали не больше, чем в дороге. Гостиница была средней руки, кормили прилично. Путеводитель Мишлена рекомендовал ресторан на другом конце города… но госпожа Виснер, как это иногда бывает, не могла и подумать о том, чтобы проехать еще сто метров, а кроме того, ей не хотелось вести Эжени в дорогой ресторан: это было бы бестактно и только смутило бы горничную.

От Сент-Менульда дорога идет прямо на Аргонны. Дождь превратился в ливень. Через Клермон совсем недалеко до Вердена, а оттуда надо повернуть на север… словом, осталось меньше чем полдороги. Они приедут после трех. Машина шла хорошо, ровно, хотя и не очень быстро… в общем ничего.

Госпиталь помещался в просторном монастырском здании, построенном в виде четырехугольника, – с большим внутренним двором, с крытыми галереями вдоль всего двора и длинными синими полосами шиферных крыш. Это было типичное здание начала XVIII века, подстать религии той эпохи. Странно было видеть вместе монахинь и солдат. Всех стариков из приюта для престарелых запихнули в одно крыло. Остальные помещения были заняты военными. Жозеф Жигуа? Сразу его не могли найти, пришлось ходить по галереям, разыскивать дежурного. Потом они шли обратно, по лестницам, по коридорам. Полы всюду выложены черными и белыми плитками. – Жигуа? Сорок седьмой… в палате оперированных… – Эжени упорно молчала. Она держалась в тени. Все должна была спрашивать Сесиль… в конце концов этот Жозеф не мой брат… В госпитале стоял унылый, зловещий полумрак. Дождь барабанил в окна. Казалось, будто находишься в трюме парохода. Наконец какой-то военный привел их в длинную палату, и к ним вышли санитар и монахиня. Монахиня в большом белом чепце осведомилась: – Это вы спрашивали сорок седьмого?.. Погодите… – Она, как и все, обращалась к Сесиль. Сесиль сказала: – Вот его сестра, мадемуазель Жигуа. – Его сестра? – переспросила монахиня. Санитар наклонился к ней, и они пошептались между собой, потом монахиня сказала громко: – Надо бы ее предупредить…

Они пошли вчетвером по нескончаемому залу; некоторые раненые приподымались на постелях, чтобы посмотреть на них, другие звали сестру: – Сестрица, утку… – Некоторые койки были не заняты. В конце, по обе стороны залы – две отгороженные клетушки, так называемые боксы. Эжени собиралась уже войти, но санитар остановил ее: – Ничего ему не говорите… каким бы вы его ни нашли. – Она подняла на санитара глаза, встревоженная, оробевшая, и прошептала: – Хорошо, я ничего не скажу… – Она прошла вперед, а санитар за ее спиной выразительно посмотрел на Сесиль и ребром правой ладони ударил себя по локтю, потом левой ладонью по другому локтю.

Самое страшное было не то, что у Жозефа ампутировали обе руки. Он ослеп, вся голова была забинтована: ему оперировали лицо, – вернее, то, что осталось от лица, от носа, от одной щеки… Говорить он мог. Он узнал голос Эжени. – Нини… – прошептал он.

Для этого страшного, ослепшего, изувеченного обрубка Эжени все еще была Нини… Эжени смотрела на него, окаменев, прижав ладонь к губам. Она ужасно боялась разрыдаться. – Маленький ты мой, – лепетала она, – видишь, я приехала… – Только произнеся эти слова, она поняла, что сказала. – Маленький ты мой…

Он издал какой-то звук, похожий на смех, и произнес: – Я тебя не вижу, но я тебя слышу, Нини…

Сесиль не выдержала и попятилась к двери в общую палату. Брат и сестра разговаривали вполголоса. Эжени старалась овладеть собой и говорить естественным тоном, а Жозеф шептал: – Понимаешь, я не хотел, чтобы приезжала Мими… чтобы она сразу увидела меня, такого…

Что отвечала Эжени? Неловкие, бессмысленные слова звучали невнятно: ее душили слезы. Сесиль слышала, как Жозеф сказал: – Понимаешь, я не знаю, на кого я похож… Рук-то у меня нет, чтобы посмотреть…

Сесиль не в силах была слушать дальше. В коридоре к ней подошел молодой врач. Он помогал кромсать сорок седьмого.

– Чистая работа!.. Но что ни делай, а когда повязки снимут, на брата вашей подруги будет не очень-то приятно смотреть… – Молодому врачу посетительница явно пришлась по вкусу. Это был плюгавый шатен, желтоватого оттенка, с намеком на усики; кепи с красным бархатным околышем было лихо надето набекрень. В этой окаянной дыре такая дама – находка. И он решил позабавить ее анекдотом:

– Знаете, брат вашей подруги… Он, повидимому, ярый атеист. На днях он устроил целый скандал. Монахиня надела ему на шею цепочку с образками… С ее стороны это было даже трогательно… она-то ведь верит, правда? А он поднял крик. Никто не решался снять их. Наконец санитар сжалился над ним. Так что вы думаете? Когда он снимал образки, сорок седьмой плакал навзрыд и говорил: руки мои, руки… Что ему есть нечем, к этому он уже привык… а вот тут из-за образков разнервничался. Санитар сам мне рассказывал… А так вообще он спокойный.

Возвращаться в этот вечер было поздно. Кроме всего прочего, ночью можно нарваться на неприятность. Приезжим дамам отвели комнату с двумя кроватями в том крыле, где помещались престарелые. Там тоже пол был выложен черными и белыми плитками. Никогда еще время не тянулось для Сесиль так медленно. Молодой врач раздражал ее: он напоминал хорька. Кстати, и расцветка у него была соответствующая. Он становился не в меру предприимчивым. Чтобы отделаться от него, она одна спустилась во двор и стала бродить по галереям, потому что дождь лил без устали, как будто подрядился промочить всю землю и всех людей. Дул холодный ветер. Сесиль ходила взад и вперед. Она думала о Жане. С тех пор, как она увидела это существо, ослепшее, окровавленное, без рук, она думала о Жане. Что бы ни случилось страшного на свете, она думала о Жане. Она дрожала за Жана. А Жан, конечно, больше не думает о ней. Он ведь совсем мальчик. Ей надо перестать думать о Жане.

Она думала о Жане.

* * *

Эжени говорила весь этот вечер без умолку. Ее словно подменили. Она говорила без умолку. Она говорила о чем угодно. О том, что ей сказал Жозеф. О том, чего он не сказал, и ей очень удивительно, почему он этого не сказал. А Мими, что теперь скажет Мими? Пойдет ли она теперь за него? Можно ли требовать, чтобы она пошла за него? Вот если бы у нее был от него ребенок – тогда другое дело! Но нет: ребенка у нее не было. А если Мими не пойдет за него, страшно подумать, какой это будет для него удар, и кому же тогда ухаживать за ним? Она-то ведь не может, раз она работает. Как же быть, если Мими не пойдет за него… а может, все-таки пойдет… Мими – девушка хорошая, хоть и жила с ним невенчанная… Жозеф был у нее первый. Это я наверняка знаю. Мне Жозеф говорил. И потом Мими… вы не поверите, она еще совсем девочка…

Далеко за полночь слушала Сесиль эти бесхитростные жалобы. Потом промежутки между словами стали длиннее, и наконец голос Эжени совсем затих… А Сесиль не спала. Она думала о Жане. Долго не спала. Думала о Жане. Что ему сказала Ивонна Гайяр? Может быть, ничего… Она думала о Жане. Мало-помалу Жан перекочевал из мыслей в сны. Она лежала па кровати одетая. В соседней палате кашляли и охали старухи… оттуда просачивался синеватый свет… замелькали сны… уже светало. Ее сны баюкал дождь, жалоба дождя, ласка дождя…