Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 117 страниц)

– Потому-то все время и раздаются голоса, что «Ви увриер» надо запретить…

– Но какая обида… Жерар! Номер был уже отпечатан! И знаете, что на обложке? Мать Жанетты с маленьким Жаном, сыном Мориса! Да, теперь не скоро можно будет выпускать газеты с иллюстрациями… Бедные наши «Французские девушки»! А сейчас развертывается индивидуальное шефство женщин над мобилизованными…

Она посмотрела на ручные часы. Довольно болтать! Она обещала Даниель зайти на улицу Дюфур. Правда, улица Дюфур отсюда недалеко. Но все же… Думаю, что Даниель тоже не мешает убраться с улицы Дюфур. Хоть она и зубной врач и жена мобилизованного…

XIII

– Ну, теперь все, кроме Бринонов, – они, кажется, еще в провинции, – теперь положительно все вернулись в Париж! – заявила Сюзанна де Котель.

На вилле в Мэзон-Лаффит удивительно уютно. Идет дождь, но он не захлестывает в окна, и поэтому они широко раскрыты в сад, по-осеннему томный, где старинные купидончики из мрамора, источенного временем, с почерневшими ягодицами и обломанными гирляндами цветов, красуются по обе стороны устланного желтой листвой газона. Висконти уверяет, что это совсем в духе Анри де Ренье.

Гостей собралась уйма. Так уж повелось из года в год. Шестого октября день рождения хозяина дома, а Симон очень на этот счет щепетилен. Пирога с розовыми свечками, конечно, нет, зато на каждом приборе под салфеткой лежат подарочки для гостей – для кого галстук, для кого изящный платочек… На приборе Фреда Виснера оказалась замечательная данхилевская трубка, Матильда Висконти получила флакон духов «Шокинг», Рита Ландор, пришедшая по-соседски, во вдовьем трауре с огромным декольте, восторженно взвизгивала, любуясь рыбкой «вуалехвост» в миниатюрном аквариуме, освещенном электрической лампочкой. Сюзанна уговаривала Алису де Сен-Гарен есть скоромное, хотя сегодня и пятница: во-первых, это день рождения Симона, значит грех падет на него, а во-вторых, на все время войны вообще дано разрешение от поста. – Только военным, Сюзанна! Одним военным! – Не только, дорогая кузина. В современных войнах все уравнены… – Висконти рассказывал о ком-то, кто, по слухам, находился в Индии, и кого он вчера встретил на площади Согласия. – Я же вам говорю, – подхватила Сюзанна, – все, абсолютно все в Париже. Чем больше народу эвакуируют, тем больше встречаешь знакомых!

– Может быть, эвакуируют только незнакомых, – высказала остроумную догадку Рита Ландор. – Ради бога, Фред! Не включайте радио: я не могу больше слушать Элиану Селлис^[230], она мне душу надрывает.

Вот как, Рита Ландор называет его Фред, думает Сесиль… А мне казалось, что они только познакомились в тот раз у Луизы, когда там была также Ингрид Сведенсен… Правда, Ингрид в данный момент плывет по Каттегату^[231] и, говорят, ужасно боится подлодок. Под своей салфеткой Сесиль нашла первое издание «Фауста» в переводе Жерара де Нерваля, «господина Жерара», как стоит на титуле, – знак внимания к ней Симона, очень мило с его стороны. Симон – довольно-таки смешная фигура, однако он обожает делать приятное друзьям. Ничего удивительного, что Фред знает многих хорошеньких парижанок, а потом Рита Ландор, кажется, снималась в прошлом году в том фильме о забастовке, для которого киношникам разрешили производить съемки на заводе Виснера. Около Сесиль оказался писатель Люк Френуа. У него красивое, несколько помятое лицо, пепельные волосы, чересчур длинные, и, как всегда, утомленный вид; он играет портсигаром из натуральной свиной кожи, который только что получил в подарок: он явно непрочь поухаживать за своей соседкой, но он всегда непрочь поухаживать за своими соседками. Дэзи не приехала? Нет, она не могла приехать, она на фронте. – Значит вы там сменяетесь? Что это за чушь, Люк? Вообще повсюду полный кавардак… достаточно видеть вас в этой форме…. ну, вы-то хоть работаете в управлении информации! Но Дэзи на фронте!

– Вы ведь знаете, Сесиль, что генерал Д. – приемный отец Дэзи… Она поехала показывать новые модели в его штабе.

– Вы сочиняете! Пусть он хоть трижды приемный отец, но зачем же на передовой демонстрировать моды!

– Насчет передовой это уж вы сами присочинили. Почему театру можно быть на фронте, а модам – нет?.. Это была идея генерала. Он – большой оригинал. Выставка устраивается с благотворительной целью.

– Это ясно. Вопрос только в том, кого собираются ублаготворять? Манекены, надо полагать, подобраны хорошенькие…

– Да нет же. Это будет вроде парадного спектакля в пользу…

– Мне казалось, что в военное время принято устраивать спектакли в пользу фронтовиков…

– Вот в этом-то вся оригинальность – тут выставку устраивают в пользу тыла… Ведь в тылу тоже небезопасно: вы слыхали про этот ужасный случай? Целый поезд с детьми, которых эвакуировали из Парижа, сошел с рельсов… Масса убитых…

– Люк, вы невозможный человек, – крикнул через стол толстяк Мало, которого без приглашения привели с собой Висконти, чтобы рассеять его хандру. – Ваш патрон только что опроверг этот слух. Зачем сеять лишнюю панику?

– Ах, так? – заметил Люк. – Патрон опровергает? Наглости ему не занимать стать…

Право же, Люк неподражаем. Все расхохотались. Смешны были не столько его слова, сколько тон, каким он их произнес. А потом всем хотелось посмеяться, рассеяться, забыться…

– Ужасно обидно, – вздохнула Сюзанна. – Как только смеркается, надо из-за этого затемнения закрывать окна. Посмотрите, как мило болтается «колбаса», прямо над нами.

– А вы верите в пользу «колбас», Сюзон? – вкрадчиво спросила Рита.

– Я вообще не верю в эти тревоги, – жеманилась хозяйка, – таким, как мы, нечего ждать смерти с неба…

Люк восхитился этим изречением. Пока еще не совсем стемнело, можно было начинать обед, не зажигая света. Это так уютно. А уж мимо рта никто не пронесет. Капитана Сен-Гарена ждать бесполезно: на него навалили столько дел, он сам ведет все допросы… Когда вырвется – приедет. Положительно, в их роду это наследственное призвание: вы знаете, что один из Сен-Гаренов был членом Конвента и голосовал за казнь короля? Да-с, прадед капитана был цареубийцей! Кстати, где Алиса? Послушайте, дорогой мэтр, вы совсем заполонили нашу кузину! Последнее относилось к той странной паре, которая вырисовывалась на фоне листвы: старый академик Бердула увлек к раскрытому oкнy очаровательную, но чрезмерно пышную даму с необычайнo белой для брюнетки кожей. Они извинились, и госпожа де Сен-Гарен уселась рядом с Мало… – Какая прелесть, Симон! Целую тебя, – пролепетала она, посылая ему воздушный поцелуй кончиками пальцев, унизанных кольцами.

Представьте себе, – Сюзанна хозяйским оком надзирала за слугами, – представьте себе, мы ехали через всю Францию на автомобиле. Что? Да, дорогой мой, нас убедил сам маршал… В Париже спокойно, абсолютно спокойно, говорил он… О чем это я? Ах, да… так вот по дороге у нас лопнула шина… в какой-то деревушке, в самой глуши Перигора. И вообразите, на стене прямо перед нами надпись: «Паштет из гусиных печенок». А теперь судите, стоило ли потерпеть аварию?

Сгущавшиеся сумерки действительно создавали особый уют. Люк Френуа думал: надо поблагодарить Мало за Мессермана. Сесиль сидела спиной к последним отблескам света, волосы падали на тонкую шею и на темное платье почти белыми локонами. А на лице, еще полудетском, казалось, сгустились все тени. Люк смотрел на нее так, словно видел впервые: в этой девочке чувствуется какая-то тайна… Хотя все старались быть веселыми, сумерки располагали к лирическим настроениям, разговор становился интимным, сосед беседовал с соседом. Лица гостей, точно розы, в которых догорают огни… такая строчка есть у Апполинера… кстати oб осени, тут уместно вспомнить д’Обинье: «Осенняя роза скорей, чем другая…» Люди изысканные отличаются тем, что никогда не кончают цитат… Сесиль говорит это Люку с легкой иронией в голосе. Но его нелегко смутить: – Знаете, сюда подходит музыка Дебюсси… – и он мурлычет, тоже не кончая, музыкальную фразу из… – Кстати, что это? «Сады под дождем»… или «Лунный свет»?..

Конечно, Сесиль находит Люка чересчур претенциозным… и все-таки в нем есть что-то баюкающее, не похожее на других. Незачем вникать в его слова – это сплошная литературщина, полунамеки… достаточно просто слушать… В нем нет того избытка животного здоровья, которое так утомляет ее в муже, его можно представить себе больным, он способен не во-время уснуть, на полуслове забыть о собеседнике… но нет в нем и того кипения молодости, какое есть у Жана, той жадности к жизни, той глубины чувства. Могла бы я сидеть вот так, на людях, за столом рядом с Жаном? А Люк как будто ухаживает за мной… Пусть поухаживает… Дэзи гостит у приемного отца… первый раз слышу про приемного отца… Верно, господин Френуа просто покладистый муж. Какое мне дело? У него приятный, вкрадчивый голос.

– Сесиль, ну скажи же, что мой паштет божественен. – Пронзительный голос Сюзанны перекрывает звон хрусталя.

– Твой паштет божественен…

У Люка мягкий глуховатый смех, а профиль, правильный и немного хищный, сливается с серым полумраком: что-то есть в нем от «серого», от серого волка, бегущего по снегу…

– Как вы смешно сказали, Сесиль… твой паштет божественен…

Вторя друг другу приглушенным смехом, они как бы признают свое сообщничество.

Люк прикрыл ладонью руку соседки, она не отняла руки. Она, как зачарованная, смотрит на эту чужую руку. Рука длинная, не большая, а длинная, на первый взгляд слабая, и все-таки мужская, с набухшей веной… пальцы Сесиль ощущают пожатие этой руки. От Люка, каким она его знала прежде, ее всегда отталкивали назойливые разговоры о поэзии, доходящие до безвкусицы. А тут вдруг… что с ней? Ее как будто тянет к этому мужчине, которого, видимо, волнует ее близость. С другого конца стола слышится визгливый хохот Риты Ландор. Должно быть, Фред нашептывает ей какие-то сальности. Матильда степенно беседует с Симоном, а Мало ведет со своей соседкой разговор на гастрономические темы… кто его соседка? Ах, да, Сесиль видела ее несколько раз – родственница Симона, жена Сен-Гарена. Но всего этого как будто нет… Есть только близость мужчины… не Люка, Люк – это слишком конкретно, это знакомый, который ничуть ее не увлекает… нет, мужчина. Мужчина, который обычно скрывается под этим именем, под элегантным костюмом, под изысканным снобизмом писателя Люка Френуа. Право же, когда она садилась за стол рядом с Люком, ей и в голову ничего не приходило. А потом, не знаю что – быть может, таинственный полумрак, его голос, возникшая между ними интимность… Не влюбиться же я собираюсь в этого чужого мужчину? Когда она мысленно произносит «мужчина», ее охватывает истома. Странно. Что со мной? И о чем это он говорит?

– Решено было не говорить о войне, Люк.

– Да я вовсе не говорю о войне. Что вы, Сесиль? Если я случайно и произнес слово «война», так лишь затем, чтобы отойти от нее и приблизиться к вам… Вы не находите, мой друг, что от этого фантастического вечера веет безумием?.. Вы ведь позволите мне называть вас «мой друг»? – Его ладонь и пальцы скользнули вверх по руке Сесиль, к локтю. Сесиль вздрогнула. Он принял это за согласие, за дальнейший шаг к той хрупкой, немыслимой близости, которая разлетится от любого пустяка. – Да, война… тут все единодушны… никто ее не хочет. Разве что несколько безумцев и банкиров… Все бегут от нее… отрицают ее… а она все-таки существует… К чему о ней говорить! Это такой ужас, и так естественно отринуть ее не только сердцем, но и устами… и на миг, на короткий миг, с помощью колдовских чар ощутить себя любовниками… – В сдавленном звуке голоса и во внезапной паузе чувствуется неуверенность… Сесиль спешит прервать молчание: – Хотите пить? – Он говорит «нет» пожатием пальцев у сгиба ее локтя. – …любовниками… О чем я говорил? Не правда ли, мы безумны, но как чудесно быть безумными вместе, в унисон… Да, но и в этот миг упоения она становится между ними, грубая, отвратительная, точно пролитый стакан красного вина… а что если это кровь? Не хочу я говорить о войне. Пусть она будет, раз не в нашей власти сделать, чтобы ее не было! Но закроем на нее наши глаза, они созданы для иных видений. Будем редкостным исключением – противопоставим гнусной действительности самое сокровенное, что мы таим в себе… этого уж никто у нас не отнимет, несмотря на весь шум, на сообщения по радио, на жирные газетные заголовки, на военные штабы с их суматохой и на тех, что умирают жалкой бессмысленной смертью. Я вовсе не говорю о войне, Сесиль, я за вами ухаживаю, вы видите, я только ухаживаю за вами, и больше ничего… Странно, почему это мне раньше не приходило в голову поухаживать за вами?

Сумерки совсем надвинулись, а дождь припустил; весело барабанили крупные капли, хотя их шум и приглушала листва.

И разговоры за столом, смешки, перешептывания, отдельные выкрики сливались в общий, все нарастающий гул. – Что с нами, Сесиль? Что со мной? Меня неудержимо влечет к вам… Сам не понимаю, откуда это вдруг взялось… Я не говорю с вами о войне, но, понимаете, все смешалось – затаенный панический страх и желание схватить вас, сжать в объятиях… Поймите же, вы – это жизнь. Как все, решительно все сейчас, я непрестанно думаю о смерти, о своей смерти… Я не буду говорить вам о войне, Сесиль, но если мы, встав из-за стола, выйдя из этой комнаты, не погрузимся в тайну и мрак широкого ложа, и оно не застонет, приняв нас – это будет безумием… непоправимым безумием…

Когда шум голосов и передвигаемых стульев, стук ножей и вилок, казалось, достиг апогея, раздался тоненький резкий звон колокольчика, кто-то захлопал в ладоши, и Сюзанна, взвизгивая от смеха, пронзительным голосом стала звать слуг. Слуги поспешно закрыли створки высоких окон, отгородив комнату от дождя и мокрой листвы. Задернулись бледноголубые занавеси, подбитые пунцовым шелком, а в огромных люстрах с подвесками вспыхнули пучки ярких огней, и глазам стало больно от внезапного света.

Рука сидевшего рядом мужчины соскользнула со стола, словно мертвая. Сесиль задумчиво улыбалась. Сосед справа, о котором она совсем забыла, наклонился к ней с вопросом: – Прикажете красного или белого, сударыня? Дворецкий ждет ответа…

Сесиль стало ужасно стыдно своей невежливости. Тем более, что сосед ее, чопорный господин лет пятидесяти восьми, в стоячем крахмальном воротничке, светлосером костюме, с разделенными на прямой пробор и выбритыми на висках рыжеватыми волосами, был не кто иной, как Бердула, Амбруаз Бердула, член Французской академии, и его несомненно посадили рядом с ней потому, что она одна из всей семьи разбиралась в литературе, так же как по левую ее руку посадили Люка Френуа. Она поспешила извиниться. – Да, сударыня, вы пренебрегли мной… Это право молодости… – Госпожа Виснер была положительно очень мила, ничего общего с материнской родней. Теперь она обратила все свое внимание на академика. Однако она украдкой взглянула на Люка. Прославленный автор «Детства в Люзиньяне» и «Мелузины из Отейля» при ярком свете показался ей совсем другим, чем в романтических сумерках: длинные волосы ни к чему при военной форме, лицо неинтересное, мало выразительное, плечи непропорционально узкие по сравнению с головой. Сесиль сразу стало ясно, почему Френуа никогда не нравился ей. Она покраснела за свое мгновенное увлечение, за этот чувственный порыв. Вот до чего она дошла… так многие женщины от пустоты душевной оказываются беззащитными перед первым встречным и отдаются без оглядки, пока длится иллюзия. Она ощутила острую ненависть к Фреду. И отчаянно ухватилась за мысль о Жане.

– О чем они все толкуют, сударыня? – говорил Бердула, аккуратно разрезая на ровные кусочки шницель по-венски. – Послушайте Висконти или вашего супруга, госпожу Сен-Гарен или нашу милейшую Сюзанну… Все политика… политика. Это проклятие и величие нашей подлой и злобной эпохи! Почтеннейший Моррас может радоваться! «Политика прежде всего»… В наши дни и «прежде» и «после» – всегда одна политика, политика и больше ничего. Современного человека затянуло в эту адскую машину, и сколько бы он ни кричал, ни плакал, ни молил, ни бежал от политики – все возвращает его к ней: найдется ли сейчас человек, который не интересовался бы тем, что творится в Прибалтике. – а месяц назад никто и не подозревал о существовании Прибалтики.

– А что творится в Прибалтике? – спросила Сесиль.

Бердула едва не задохся от смеха: – Изумительно! Поразительно! Теперь уж, как хотите, а я не отстану от вас. Я, как Диоген, буду жить в конуре у вашей консьержки, лишь бы видеть, как вы проходите мимо, только проходите мимо… Наконец-то я нашел настоящую женщину! Нет, правда, вы не знаете, что творится в Литве? В Латвии? Поразительно! Изумительно!

– В самом деле – что творится в Прибалтике? – серьезнейшим тоном прервала она его восклицания.

– Нет, дитя, не мне лишать вас этой чудесной невинности! Не надо, не надо вам знать, что творится в Прибалтике. В эпоху разложения необходимы святые, чтобы оттенять всю мерзость, царящую окрест. Нам повезло – наша святая сама так прекрасна, и прекраснейшая из ее добродетелей – неведение! В наше время homo politicus привык все сваливать на выборы, на монополии, на иезуитов или евреев. Если в доме нехватает хлеба, значит муж опустил бюллетень не в ту урну. В засухе несомненно повинен министр, а в заморозках – Парижский и Нидерландский банки… В бога мы перестали верить, зато у нас остался чорт – Адольф Гитлер. У нас нет ни философии, ни религии – демократия заменила нам ту и другую, лекарство для нас – газета, а врач – полиция. Когда мы заходим в тупик, нам ничего не остается, как затеять революцию или войну… пусть еще прибавится бедствий, пусть будет больше проломленных черепов, вывороченных внутренностей; homo politicus топчут два года, три года, пока не выроют ему могилку где-нибудь в Пикардии или в Польше. А в деревнях воздвигнут коллективный памятник. Коллективный! Тем, кто подох самой индивидуальной смертью… Да и тут еще вмешивается муниципалитет – левые хотят, чтобы памятник был в стиле Майоля, правые – Реаля дель Сарте… Спасения нет. Даже со смертью канитель не кончается.

Она не думала его перебивать. Она не знала, что сказать ему. Куда ей угнаться за этим говоруном? А он, верно, накапливал свой пессимизм с самого начала обеда… хотя и занимал разговором соседку справа. А в конце концов… В конце концов, он почти не отвлекал ее от заветных мыслей. От вопросов, которые она себе задавала. От Жана. От его сестры, вышедшей за человека не своего круга. Жан так и говорил – за человека не своего круга… Но голос соседа становился назойливее:

– К какому светочу обратиться? Повсюду вокруг искусственное освещение. Исконные, естественные светила изъедены пятнами, как и солнце, и беспощадное чудовище – наука – мало-помалу сводит их на нет своим разлагающим анализом. В наши дни даже для случайностей нашли объяснение. Последним нашим больным зубом был случай. Его у нас вырвали и вставили на его место никелевый протез, именуемый законом больших чисел… В прежние времена умирали во имя глупостей, но глупостей частного порядка: во имя гроба в Палестине, пленной королевы или просто потому, что веер паши прошелся по физиономии посла. Теперь же это, смотря по обстоятельствам, носит название то Данцига, то Декларации прав человека… Возможно, что решение великих проблем, стоящих перед человеком, которое дано христианством, для нас устарело, но, как-никак, это были ответы на поставленные вопросы.

– А пока что вы так и не объяснили мне, что творится в Прибалтике, – сказала Сесиль.

– И не просите! Не просите! Я никогда не ем салата, – это уже лакею —…Неужели вам не хочется, чтобы в вашей вселенной остался какой-то таинственный уголок? Волнующий вопрос или, наоборот, умиротворяющее сознание, что есть где-то неведомый вам край? Ручаюсь, что вы не верите гадалкам и преспокойно проходите под приставными лестницами. Угадал? Ну, конечно… Чего стоит эпоха, в которую под дверь новобрачным не кладут розмарина, чтобы у них родился мальчик, и никто не втыкает булавок в восковых кукол, чтобы накликать смерть на женщину, не желающую жить с вами. Непостижимое… ах, сударыня, не отвергайте непостижимое. Как можем мы, люди мрака, жить без головокружительной бездны?

– Пожалуй, не можем, – сказала она, лишь бы сказать что-нибудь. Или она сама пожалела о недавней иллюзии, которую рассеял свет? А кто такой Бердула? Просто салонный говорун или он в самом деле думает то, что говорит? Ел и пил он очень противно. Можно быть противным по-разному. Вот, например, Фред. К тому, как он жует, или к форме его плеч не придерешься. Он противен иным… тем, как он мыслит… лживостью поведения…

– Да, да! Сыру! – всполошился Бердула. – Я хочу еще сыру. – Слуга, в спешке чуть не обнесший его, пробормотал извинения, и академик с явным удовольствием угостился сыром.

– Сюзанна! – возопил он через весь стол. – Где вы достаете горгонзолу? Разве итальянская граница не закрыта?.. Видите, дитя мое, – наставительно обратился он к Сесиль, – до чего добирается политика… до сыра, даже до сыра!

* * *

Пить кофе перешли во второй этаж, в библиотеку. Здесь было особенно приятно. Еще бы! В окружении книг, как заметила Алиса де Сен-Гарен. Доминик Мало, большой библиофил, рылся в шкафах. – Вольтер в кильском издании у вас недурен, – сказал он Симону. – А чей на нем герб? – Это герб де Котелей… – Доминику следовало бы знать… – Ну, где же, наконец, ваш муж? – спросил Висконти. Госпожа де Сен-Гарен вздохнула: просто жизни нет последние дни с этим процессом… – Фред, дайте я обновлю вашу трубку, – кокетливо попросила Рита, – конечно, с разрешения вашей супруги… – Будь у нее ноги подлиннее, думает Сесиль, она была бы прямо красавицей. И Сесиль смотрит, как Фред увивается вокруг Риты Ландор. Если между ними что-то есть, так это случилось совсем недавно.

От Амбруаза Бердула не так-то легко отделаться. А у Сесиль только одна мысль: не подпускать Люка, который, выйдя из-за стола, пытался возобновить разговор, прерванный болтливым академиком. Она готова на все, лишь бы Френуа не стал вновь нашептывать ей на ухо те слова, которые она не желает слушать. В конце концов, Бердула может сыграть роль заслона.

Он уселся возле нее. Весь красный, распаренный. И вытирает пот очень тонким и очень большим платком. Незаметно, как бы в рассеянности, он постукивает пальцами по колену госпожи Виснер. А речь его уже снова журчит ручьем. Сесиль даже не слушает толком. Мыслями она витает далеко. Его басистое гудение убаюкивает ее. Вдруг до нее дошла одна фраза, верно, из-за вопросительной интонации: – Но вы-то верите в их пресловутую победу? – Она неопределенно повела плечами.

– Победа… это было бы ужасно, ужасно… – вздыхает он. – Это было бы утверждением всего, что только есть ненавистного. Хочешь, не хочешь, а пришлось бы уверовать во все речи, произносимые на сельскохозяйственных съездах, размножить бронзовые фигуры тех господ, которые с высоты своих постаментов на городских площадях указуют перстом истины на угловое бистро или на витрину магазина «Все для моей собачки», причем полы их пиджаков раз и навсегда оттопырены легким ветерком. Победа! Мало мы их одерживали? И к чему пришли? Нет, на этот раз победа граничила бы с катастрофой. Так уж лучше просто катастрофа… Почему вернулся Симон? Потому что он ждет катастрофы… А Висконти? Тот только о ней и мечтает… Я видел Жоржа Бонне в конце августа, после пакта между Москвой и Берлином: он веселился от души… Ему говорили: послушайте, это неприлично, а он не мог удержаться от смеха… Это все заметили! Кто мне об итом рассказывал на днях? А! Вспомнил! Критик из отдела кино в «Аксьон франсез»… умнейший малый. А ваш сосед за обедом, мой младший собрат по перу – Френуа? Думаете, он не хочет катастрофы? Правда, он-то, по-моему, жаждет краха, потому что ему страшно провалиться с новым романом после блестящего дебюта и премии… Чужое несчастье – для нас оправдание, а когда оно согласуется с нашими собственными бедами – тут уж два шага до ореола мученичества. Да, катастрофа!

Неподалеку от них Люк размешивал сахар в чашке. Он недоумевающе посматривал на Сесиль и только краем уха слушал то, что говорила ему госпожа де Сен-Гарен. Он был растерян – положение неясное.

– Катастрофа! Я призываю, призываю ее! – гремел академик. И с размаху стукнул себя в грудь толстыми, как сосиски, пальцами с зажатым в них носовым платком.

Ему уже не было удержу. – Мы мессианисты бедствий, мазохисты разрушений, мы ищем лоз для самобичевания, мы распахиваем двери навстречу грому и молнии: покорнейше просим нас испепелить! Одни во имя добра, другие во имя зла… Ведь мы, прежде всего, моралисты: homo politicus – великий моралист… Недаром…

Стоит ли продолжать атаку? – размышлял Люк. Moжет, это напрасно – тогда незачем срамиться. А с другой стороны, держать себя как ни в чем не бывало, мягко выражаясь, невежливо… И потом, говорят, так всегда поступает этот слизняк Мартен-Жаккар, а он заведомый импотент…

– Недаром посадили за решетку каких-то двух несчастных анархистов, – бубнил Амбруаз Бердула. – Они, как вам известно, в числе многих других, весьма почтенных людей – депутатов, литераторов, – подписали воззвание «О немедленном заключении мира».

– В первый раз слышу, – вставила Сесиль.

– Что вы? В первый раз слышите о воззвании?.. Вы положительно чудо из чудес! Разрешите поцеловать вашу ручку.

Разрешения он не стал дожидаться.

– Это было во вчерашних газетах. Наша мораль удовлетворена. Двое проходимцев засажены в кутузку за то, что требовали прекратить бойню, как раз в то время, как наши солдатики покорно дают себя убивать в Лотарингии! Я же вам говорю, что мы моралисты… Но любопытнее всего, что в вопросах морали у нас большие разногласия. Это именно и называется политикой…

Симон хотел спасти Сесиль от Амбруаза-Златоуста и делал ей знаки за его спиной, а она как будто ничего не замечала. Может, ей, в конце концов, интересно слушать этого болтуна?

– Вот возьмем к примеру: все ждут катастрофы. Но когда она разразится, Висконти будет требовать, чтобы немедленно повесили Даладье. Даладье, когда он мыслит здраво, тоже ждет катастрофы, но ему она рисуется в виде обрушивающегося на него дома… В этом он трогательно единодушен с почтеннейшим господином Гитлером – тот направо и налево твердит, что если случится невозможное и его побьют, то он погибнет не иначе, как под развалинами мира… Наш Даладье мельче плавает, только и всего – ему достаточно обратить в прах одну Францию… А я жду, жду с нетерпением пятого акта человеческой трагедии, окончательного краха, из которого не выкарабкаться никому, хотя кровопролитие, возможно, будет не такое уж большое, – я не оптимист… и потом у нас нет широты… жду краха, когда никто уже не разберет, где его руки и ноги, а где – соседские, и чью голову рубить, и чья это голова, которую отрубили… и когда в один миг рухнут века, долгие века человеческой глупости, человеческого самомнения, мнимого всеведения, аптекарских склянок, актов гражданского состояния, статистических данных – цифры колоннами по четыре в ряд направо марш! – милитаризма в душе, гуманизма с трибуны, затаенного клерикализма, школьного атеизма, долгие века бахвальства и карточных домиков, гипотез и менингитов, семейного скопидомства и налогов на холостяков, на мозги, на двери и окна – все полетит к чорту и останутся грязнейшие, чернейшие, кишащие червями, отвратительные развалины, и грядущие поколения, если таковые случайно народятся, разберут на уцелевшей вывеске слово «Пигмалион» и никогда не узнают, что это был универсальный магазин… вследствие чего у моих будущих коллег из Академии изящной словесности и надписей, выйдет легкая путаница между эпохой кофейника со свистком и эпохой поющих статуй, между хламидой и трусиками, между Троянской войной и той, которой я пока не могу дать имя: слишком велик выбор столиц, и хотя у всех у нас от этой мысли дух захватывает, я еще не смею вместе с Симоном или Висконти возопить: Париж, Париж, Париж!..

Увлеченный собственным красноречием, он все повышал голос и даже имел неосторожность встать с места. Он воздевал руки к небу, его пенсне запотело от пророческих видений… Симон де Котель воспользовался удобным случаем и позвал Сесиль посмотреть вместе с Мало его собрание романтиков. Люка опередили, он недовольно поморщился. – Скажите спасибо, что я избавил вас от Академии, – шепнул Симон под прикрытием кюрмеровского фолианта.

– Ничего, с ним очень интересно… и все-таки спасибо, кузен… мне Люк еще больше надоел, а он как раз собирался занять место Бердула…

Сюзанна скользила среди гостей: – Курвуазье? Бенедектина? Представьте себе – сколько мы отсутствовали? Месяц, не больше – а у нас успели разграбить погреб! Неслыханно! В военное время!

– Тут-то как раз и грабят, – вставила Матильда Висконти, а Бердула присовокупил: – Воры, должно быть, никак не ожидали, что вы вернетесь… – Он расположился на зеленом диване возле госпожи де Сен-Гарен. Академик, вообще говоря, предпочитал пышных дам, и потом ему казалось, что он злоупотребил вниманием госпожи Виснер, недаром хозяин утащил ее у него из-под носа; кроме того, с кузиной Алисой как раз беседовал Ромэн Висконти, а у Амбруаза Бердула было пагубное влечение к парламентариям, они притягивали его, как адская бездна.

Сюзанна тем временем непринужденно болтала с Ритой Ландор, что дало Фреду возможность помолчать. Спортсмены не любят блистать остроумием целый вечер.

– Слышали, что сказала наша милая хозяйка? – фыркнул Амбруаз Бердула. – Ее возмущает воровство в военное время…

У толстухи Алисы была склонность к обобщениям:

– Ну, конечно, возмутительно, что в двадцатом веке все еще существуют воры…

– Вы верите в нравственное совершенствование, сударыня? – осведомился Висконти.

– Подумать только, через двадцать веков по пришествии господа нашего Иисуса Христа!

– Да, с такой точки зрения…

Бердула отнюдь не намерен был отвлекаться от своей темы, к тому же слушали его с большим почтением. – Люди воображают, что стоит начаться войне, как мигом не станет многих неприятных явлений, присущих мирному времени, например, воров. На днях я прочел в газете достопочтенного господина Блюма сенсационную статью: «Прекращение бандитизма». Автор утверждает, что ночных налетов, грабежей, убийств из мести, карманных краж, жульничества, вымогательств – как не бывало. Правда, добрейший господин Сарро будто бы только и ждал объявления войны, чтобы арестовать всех специалистов этого дела… Здесь налицо обратный предрассудок: в мирное время воры – естественное и вполне допустимое зло… Однако, довольно шуток. Кстати, господин Френуа… – обратился он к поэту…