Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 65 (всего у книги 117 страниц)
После этой экспедиции он стал избегать Гаэтана. Особенно, когда в сентябре произошел взрыв на площади Этуаль и все прочее, когда был обнаружен склад оружия и сделали обыск у Делонкля. К счастью, Фред не был болтлив и, в противоположность Гаэтану, любившему поражать его рассказами о своих подвигах, не хвастался хотя бы той ролью, которую играл в подготовке мартовского дела в Клиши, когда предоставил в распоряжение Делонкля рабочих североафриканцев с виснеровского завода, нанятых по рекомендации «Солидарите франсез»[450]; несколько дней спустя один из них сцепился с бастующими рабочими на Севастопольском бульваре, попал в полицию и не сумел держать язык за зубами. Услышав имя Виснер, полиция не дала делу хода, но дядя был поставлен в известность. Он заговорил в повышенном тоне: неужели в префектуре не понимают, что на заводах такой элемент необходим. Нельзя же зависеть от своих рабочих! Но это не помешало ему как следует намылить голову племяннику. Возможно, что все бы и утряслось, но в то лето национальные партии перегрызлись между собой. Дорио, Тардье, Поццо ди Борго[451] решили покончить с де ла Роком, который был разоблачен как агент полиции. В ТКРД многие были из «Боевых крестов»; то ли кто-то из них, то ли сам де ла Рок, но так или иначе правительству донесли о заговоре. Во всяком случае, к концу ноября министерство внутренних дел официально сообщило о существовании кагуляров, как подпевающая Даладье левая печать нелепо окрестила ТКРД, и Делонкль был арестован. Снова раскопали старые дела, которые уже давно были сданы в архив. Кучу людей отправили в тюрьму, других взяли в оборот, в том числе и Лебозека, но его скоро отпустили, так как он просто состоял в списках организации и никаких определенных дел за ним не числилось. А этот болван не нашел ничего лучше, как назвать поручителем Фреда, которого ничуть не обрадовало, когда инспектор полиции учинил ему допрос, правда, в крайне вежливой форме.
Но тут, как на грех, докопались до дела братьев Роселли[452], тех самых итальянцев из Баньоля. Кто выдал Бувье и Юге? А начав с них, добрались до Форана, Пюире, Жакюбье, Тенайля… Любо дорого смотреть, как они выдают друг друга! Филиоль[453] и еще один «неизвестный» скрылись. В газетах появилась фамилия Гаэтана; и что всего неожиданнее, ему не только приписывали определенную роль в убийстве в Баньоль-де-л’Орн, но о нем упоминали и в связи с убийством итальянского торговца оружием. Откуда могли просочиться такие сведения? Ни один из участников первого дела не был замешан во втором. Лебозек смотал удочки. Он скрывался то тут, то там, главным образом у своих друзей франкистов. Его прятали в избирательном округе Лаваля у некоего крупного фабриканта, который, как говорили, частично финансировал деятельность Делонкля. Гаэтан думал: ну и везет же Фреду! Только я один и знаю, кто тогда сидел за рулем в серой машине! Многим надо было помочь исчезнуть, а это не так просто. Аресты следовали один за другим. Гаэтан притаился.
Два года прожил он так, словно в воду канул. Во время Мюнхена у него мелькнула надежда: война! Он мечтал о ней, так как был теперь убежден, что с Республикой, евреями и всем прочим не покончить домашними средствами. Кроме того, из разговоров с Делонклем, с лавалевцами, с военными он убедился, что Франция неспособна отразить натиск немецких войск, пресловутого вермахта, напичканного гитлеровской мистикой. В этой мистике он нашел много такого, что увлекало его в юности: война против идей Французской революции – общая цель с приверженцами Морраса; но тут ее провозглашали гораздо громогласней, опираясь на армию, и от имени многотысячной массы. Видя раскол в национальных партиях, бесконечные доносы, малодушие членов организации, попавших в руки полиции, Гаэтан пришел к заключению, что рассчитывать на французов не приходится, что, в конце концов, все их труды, склады оружия, уцелевшие организации по-настоящему принесут пользу только в тот день, когда всем этим будут распоряжаться иностранные парашютисты, которые расчистят путь войскам неприятеля. Одновременное вторжение немцев, итальянцев и испанцев, – да ведь это же совсем как в 1815 году[454]! В конечном счете граф Прованский[455] именно таким путем стал королем Франции. Возможно, что Гаэтан мечтал не столько о восстановлении королевской власти в лице графа Парижского, сколько о поражении проституированной Республики. А потом, хоть Франко и не восстановил на престоле Альфонса XIII, все же Франко… Кто мог бы сыграть роль французского Франко? Э, там видно будет… Франше или Петэн, но они старики; были у Сабиани[456] и такие, что делали ставку на Дорио.
Итак, Гаэтан не разделял восторгов своих друзей, когда Мюнхен как будто бы устранил опасность войны. Прежде всего это означало, что для него еще не скоро кончится такая жизнь и он, Гаэтан, еще долго будет в тягость то одним, то другим. Многие из его ближайших приятелей были арестованы. Он все время жил под страхом, что кто-нибудь его выдаст. В начале лета он опять участвовал в каких-то довольно темных делах на заводе, куда его устроили сторожем. Там как раз бастовали; во всем обвинили коммунистов – это было очень ловко организовано специалистами-провокаторами. Главари ТКРД сидели по тюрьмам, а те, что были на свободе, тряслись за свою шкуру, боялись, как бы не тронули маршала (которого из двух?), – и люди, очутившиеся в положении Лебозека, искали прибежища у самых отчаянных элементов, среди которых были и немцы. До тех пор, пока на Лилльской улице функционировало германское посольство, они кормились при нем. Но вспыхнувшая война приносила Гаэтану одно разочарование за другим. Моррас боялся пикнуть… Ладно, он старик, никто не кинет в него камень! Но что творится вокруг, господи боже мой! Многие члены организации, которых Гаэтан считал стойкими, безропотно явились на призывной пункт и были отправлены на фронт. Они пошли воевать за англичан, и им простили их прошлое…
– А ты почему не пошел? – спросил Фред своего гостя, который усиленно мылился в ванне.
Из мыльной пены раздался лебозековский смех. – Нет, шалишь, я не дурак. Кое-кто таким образом попался в сети! Здесь не так, как при рыбной ловле, наоборот, мелкую рыбешку, вроде меня, обязательно схватят? Явиться, как идиот, в свой полк, то есть к жандармам Даладье! Нет, теперь я на эту удочку не попадусь; знаю, знаю, говорят, он изменил политику… А потом, скажи-ка, когда Гитлер выиграет войну, ты себе представляешь? Ведь те, кто не пошел воевать против него… ведь они будут задавать тон, они окажутся спасителями Франции!
– Так, значит, ты мечтаешь о политической карьере? – Фред говорил все тем же холодным тоном. Гаэтан вылез из ванны.
Теперь он начал рассказывать, как выглядит война, если смотреть на нее глазами дезертира. До ноября, даже до декабря он еще кое-как перебивался… Но потом таким, как он, туго пришлось. Самое страшное, что, раз ты прячешься, тебя могут принять за коммуниста. Трудно найти постоянную работу: надо получить броню… Ты не мог бы мне достать броню? А то… Ему пришлось кочевать от одного к другому. У многих ведь есть поместья, там можно притаиться, и все шито-крыто… помогаешь по хозяйству фермерам… Но в конце концов всех одолевал страх. Вначале Гаэтан верил в блицкриг. Конечно, бездействие может прекратиться в любую минуту, но люди изнервничались. Каждый раз ему довольно прозрачно намекали, что согласились приютить его только временно. У одного, видите ли, дети, у другого теща, жена боится. Ты себе и представить не можешь, чего только не придумывают, когда хотят избавиться от человека…
– Послушай, неужели ты мне прикажешь опять влезать в ту же рубаху? Я немножко поотощал, твои рубашки будут мне как раз впору… Ах, нет, нет, дай попроще. В шелковой, пожалуй, примут за гангстера! Ты не поверишь, но сабианиста можно узнать по манжетам… Вот эта как раз то, что надо. Ах, нет; на ней вышита метка: Виснер – это не плохо, а «Ф. В.» отдает бошем, понимаешь? Точно Вейдеман[457]. Ты знал этого убийцу! Странный парень… немножко индивидуалист, это его и погубило.
– У меня все белье меченое; может быть, тебя зовут Франсуа Ватлэ… это фамилия бельгийская.
– Ну, если меня сцапают, пеняй на себя. Ты, конечно, считаешь, что Вейдеман был просто убийцей. Это, знаешь ли, как посмотреть… Не мешало бы попросить у тебя и костюм. Не выставишь же ты меня за дверь в таком барахле?
Фред открыл гардероб; в нем аккуратно висели костюмы, плечи были прикрыты от пыли. Гаэтан восхищенно присвистнул: – Ты, я вижу, стал коллекционером. Послушай… да нет, лучше сам выбери: мне не хочется брать у тебя любимые вещи…
Однако это не помешало ему тщательно выбрать ботинки, носки и все прочее… он не стеснялся. – Мне только одно нужно: не очень броский пиджак, понял? Можно, я воспользуюсь твоей бритвой, пока ты будешь доставать? Вот это правильно, ты употребляешь честную старую бритву, а не всякую механическую дрянь…
Фред, ни слова не говоря, положил на плетеный стульчик серый костюм. Обернувшись, он увидел в большом зеркале отражение Гаэтана и удивился: до чего же этот взрослый мужчина в кальсонах похож на мальчика, говорившего: отдай мне твой галстук, а не то вздую! И начиналась драка, да еще какая! Гаэтан брил теперь щеку снизу вверх, против шерсти, попрежнему рыжей, как огонь. Он сказал с мечтательным видом: – Все теперь стали лицемерами… человеческая жизнь… это я Вейдемана вспомнил… Человеческой жизни сейчас грош цена! Только есть такие, которые никого еще своими руками не убили… понимаешь? На чем основано их чистоплюйство, их щепетильность – это другой вопрос. Пацифистские бредни! Гнилой век! В действительности сильные народы… У тебя нет камня? Я порезался… вот здесь, видишь? Спасибо… В прежние времена… в эпоху итальянского Возрождения… Ты что, удивляешься? Представь себе, я за эти месяцы много книг перечитал. Да, да, некоторое время я скрывался у одного академика: он меня завалил книгами. Прежде всего собственными. Не могу сказать, чтоб это было весело. Но старик любил Стендаля. Ты читал Стендаля? Не «Пармскую обитель», а эти сумасшедшие истории: «Ченчи», «Аббатиса де Кастро» и там еще другие. Ну и интересные же были типы в эпоху Возрождения! Предрассудками они не страдали, а? Ты читал про Малатесту, Сигизмонда Малатесту из Урбино[458]? Помнишь историю с тем парнем, что сбывал нам оружие втридорога?.. Представь себе, его фамилия была Израэлит[459]. Как нарочно. В Северной Италии я познакомился с мелкими фашистскими главарями на местах… Я все время вспоминал их у того академика, а его забавляло, что я так интересуюсь людьми шестнадцатого века, и он снабжал меня историческими книгами. А Малатеста, как там ни верти, немногим отличается от Вейдемана, только Вейдеман – я уж тебе сказал – Вейдеман индивидуалист… Малатесту кровь не смущала, так ведь? Но он применял насилие не потому, что ему это нравилось, а ради великих дел; такой, как Малатеста, возводит памятники, которые живут в веках; народ, предоставленный самому себе, никогда не взялся бы за их сооружение, а Малатеста любил прекрасные произведения искусства. Что же от него осталось: злодейства или величие? Если бы не памятники, это был бы только Вейдеман, а вот он… оставил памятники. У него была любовница, по портретам она, на мой вкус, пожалуй, слишком востроносенькая, он приказал начертать ее и свое имя, их переплетенные инициалы во всех церквах. Папа из себя выходил от злости… Ты никогда не видел Фариначчи[460]? Это уже самый что ни на есть цвет у Муссолини… Ах, я дурак! Да ведь я как раз шел от него, когда встретил тебя, ну конечно же. Я часто думал о том, как нас опять свел случай, тогда в Италии… сам понимаешь, эти два года у меня хватало времени на раздумье! Случай – это все. Только ты один и знаешь, что я участвовал в этом деле и в убийстве братьев Роселли тоже…
Он прервал свою речь. – Это еще не все, мне нужен галстук! Отдай твой, не то вздую! – и он вытащил галстук Фреда из-за жилетки. Фред вздрогнул, но это была только старая шутка. Он снял галстук и отдал гостю: не все ли равно, какой отдавать? Галстук был от Шарве[461]… Завязывая его, Гаэтан прихорашивался перед зеркалом.
В костюме Фреда у Гаэтана был очень авантажный вид. Фред глядел на него и думал: болтай, болтай, голубчик, меня ты Стендалем не запугаешь. Он сказал: – Вот этот носовой платок хочешь? Или он, по-твоему, немного дамский?
– Сойдет! – Гаэтан с ловкостью профессионального фокусника поймал платок на лету. Кажется, сейчас тряхнет, и платок развернется флагом. Лебозек обильно смочил лицо одеколоном. Сразу видно, что пользуется чужим добром.
– Я полагаю, что ты хочешь получить деньги… – сказал Фред.
– Ясно! Не вытолкаешь же ты меня на улицу таким франтом и без гроша в кармане. Нет, пожалуйста, чек мне не нужен. Ты что, с неба свалился?
– Боюсь, что у меня при себе не так много… Я не предусмотрел твоего визита… Десять тысяч довольно?
Гаэтан выхватил у него из рук бумажник с быстротой и нахальством заправского жулика. И сунул нос внутрь. Фред запротестовал. Ну, что за манеры?
– Вам, милая барышня, такие манеры не нравятся? Я привык сам себя обслуживать. У тебя пятнадцать кредиток… Я предпочел бы двадцать… но как-нибудь обойдусь и пятнадцатью… Подумаешь, что случилось! Зайдешь завтра с утра в банк, а не то займи у своего швейцара! Надеюсь, он поверит тебе в долг. Скажи, ведь это же не твоя жена? Красивая бабенка… ах, да, это та самая киноактриса, как ее звать-то?
Фред вырвал у него из рук карточку Риты и бумажник. – Это тебя не касается… а теперь марш отсюда…
– Его милость выставляет меня за дверь? Так скоро? А еще друг детства! Послушай, Фред, если ты полагаешь, что я пришел ради пиджака и пятнадцати тысяч…
– Ну, говори, что тебе надо, только поскорей… Я ложусь спать, мне к семи утра на завод.
Гаэтан скорчил сочувственную мину. Бедный мальчик! Так рано? Вот завод-то как раз ему и нужен. Не может ли Фред устроить ему работу у дяди на заводе, – не хочется ведь существовать на чужой счет! Он только и мечтает жить, ни от кого не завися…
– И речи быть не может, – сказал Фред. – Прежде всего взять на работу в военное время не так просто, как ты думаешь… а потом, уж поверь мне, сейчас лучше не собираться в кучу… у меня тоже всякие неприятности, рассказывать о них не стоит, а тут еще завод, полиция всюду нос сует из-за…
Жаль. Ему, Гаэтану, очень бы не хотелось обирать старых друзей. Он устал говорить «спасибо».
– Ты спрашиваешь: почему я не воспользовался мобилизацией и не легализировал свое положение? Даже если бы я полагал, что все пройдет гладко… Неужели тебе не мерзко, что люди, которые пели одну песню, теперь затянули другую?
– Взял бы пример с Делонкля… ты знаешь, что он работает в министерстве вооружения с Дотри[462]?
– Нет, не знал. Но Делонкль… оставим лучше его в покое, у него, вероятно, есть свои основания. Это настоящий человек. Он знает, чего хочет. Надоело мне слушать, как приходят в ужас от того, что для него главное – взорвать Республику, а с кем, все равно: Гитлер – так Гитлер, Германия – так Германия… Это настоящий человек. Оставим его в покое. А вот все прочие… Дрожат от страха, как бы тебя не накрыли у них в доме. А взять и выгнать на улицу не решаются, знают, что еще свежо в памяти, как… Трусость, мой дорогой, никого не красит, а французская буржуазия, уж поверь мне, вся просто трясется от страха… Вчера еще эта сволочь лебезила перед Абецем… добивалась приглашения в Веймар… а сегодня все как затвердили: помилуйте, у моих детей всегда была английская няня! Сейчас они мечтают, чтобы Рузвельт… ты бы послушал их полгода назад! От одного имени Рузвельта их тошнило, а сейчас…
Он явно не собирался уходить. – Ну как, надумал? – сказал он. – Какое там ни на есть местечко для меня у Виснера должно найтись… – Фред начинал злиться. – Ведь я же тебе сказал… – Намеки Гаэтана его раздражали. Лебозековский смех звучал теперь горько. Гаэтан считал, что французская буржуазия неблагодарна не только вообще, но и в частности.
– Ты вспомни Шотана… Мы были еще подростками, у нас тогда сердце замирало: статьи Додэ, шофер Бажу, та ужасная история с полицией, мальчишка, убитый из-за отца, и как мы тогда возненавидели Шотана, – ведь он был во всем виноват. Так, а теперь у нас в разгар войны создан новый кабинет, Шотан в нем заместитель председателя… а «Аксьон франсез» и Моррас молчат! Ведь в тридцать четвертом году мы готовы были биться насмерть на площади Мадлен, под каштанами Елисейских Полей из-за того, что Кьяппа убрали из префектуры… а теперь… этот самый Кьяпп голосует за Рейно, а следовательно, и за Блюма. Ты понимаешь, что это значит? Ведь нас надули. Нас, меньшую братию… а мы отдавали делу и молодость и всю душу… так вот, я тебе и говорю: нужно все смести к чорту… и немецкая армия это сделает… Чего ты такую физиономию скорчил? Иным прочим я этого говорить не собираюсь, а ваш брат заводчик всегда из воды сухим выйдет, так ведь?.. – Вот пристал! Гаэтан тронул своего приятеля за рукав: – Если, конечно, старые грешки не выплывут, раньше чем…
Фред был не из тех, кого легко запугать. И он знал что Гаэтан уважает только грубую силу. Он весь напрягся, точно едва владел собой от ярости, да, собственно говоря, он и действительно был разъярен. С неожиданным вызовом он сильно толкнул своего гостя рукой в плечо.
– Уберешься ты к чорту, да или нет? – Ну, ну, ну… – Гаэтан увернулся от удара, но тут же схватил своего «друга» за руку. – Ах, тебе, милочка, подраться захотелось? Думаешь, раз я отощал так… видно, забыл, что со мной шутки плохи… даже если в данный момент ты больше в форме и можешь взять весом. Да такой человек, как я, всегда над вами, неженками, верх одержит… Что-то такое в нас сидит… может быть, злость… а может быть, нам терять нечего… Вы и перед рабочими поэтому пасуете! А потом, ты сам понимаешь, голыми руками я драться не буду… здесь судей нет… Ты меня знаешь, я не побоюсь запрещенных приемов, в таких делах я правил не соблюдаю! Дурак, оставь в покое свой револьвер, думаешь, я не вижу, как ты его нащупываешь… Ты, как идиот, сам мне выболтал, что у тебя всякие неприятности… и тебе сейчас совсем некстати, чтоб полиция совала нос в твои дела… значит, ты не укокошишь меня здесь, у себя дома, а? Что мне от тебя надо? Не так уж много – работы. Хочешь, я тебе докажу, что ни капли тебя не боюсь? Вот, гляди… я раздеваюсь.
– Это что еще за шутки?
– Ведь не выгонишь же ты меня на улицу в такую темь, да, кроме того, на авеню Анри-Мартен и неспокойно… шатаются какие-то проходимцы, а? Я сейчас, как паинька, лягу в постельку, да, радость моя. Теперь я помылся. Спать буду, как убитый. Если тебе охота, приди полюбуйся, можешь сколько душе угодно потрясать кинжалом над своим спящим гостем и обдумывать злодейские планы… Да, да, да! Когда я начну храпеть, ты разок-другой меня встряхни, и я тут же перестану… Разбуди меня во-время, главное, чтобы из-за меня не опоздать на завод… я пойду с тобой, ты меня представишь…
И, заливаясь самым заразительным лебозековским смехом, он сел и стал спокойно снимать башмаки. – Кроме всего прочего, у меня превосходные документы, – сказал он. – Я тебе покажу: все, что требуется, даже свидетельство о прививках. Да и пора уже обзавестись постоянным местожительством, особенно ввиду переписи, назначенной в ночь на второе апреля, – ты слыхал? И для тебя и для меня лучше, чтоб я устроился к тому времени в другом месте. Сам понимаешь, ведь я могу остаться без продовольственных карточек… тем более, что с первого сентября отменяется коммерческий шоколад… – Он располагался на белом кожаном диване. – Послушай, у тебя найдется лишнее одеяло? – Ничего не поделаешь, приходится набраться терпения и принять неизбежное зло. – Пижаму дать? – Нет, знаешь, я обычно сплю голышом… – Фред смотрел, как он укладывается, и думал: если поддаться искушению, изгадишь к чорту диван… от «Гермеса»[463]… свиная кожа; крови натечет… Гаэтан заложил под голову свои мускулистые руки, – подмышками видна была густая растительность, – и зевнул. – Ах, да! Вспомнил! Ее зовут Рита Ландор… Верно? В каком же это фильме я эту красотку видел?.. Что-то там насчет Гибралтара… Она играла шпионку, и сложена же, я тебе скажу!
VIII
Тома Ватрен решил сам объявить министру о своем предстоящем браке, поступить иначе было невозможно, этого требовало простое приличие. Он распорядился об оглашении уже на следующий день после визита к госпоже Дюплесси, которая расплакалась и сказала, что ей остается одно утешение – ее дорогая Мюгетта. Следующим шагом было познакомить Ядвигу с мадемуазель Корвизар. Хотя Ватрен и делал вид, что ему наплевать на «мнение света», в душе ему было бы очень неприятно, если бы его секретарша встретила это известие в штыки. Он привык к ней; к тому же боялся всяких осложнений; а по романам, когда пожилой человек женится на молодой, он всегда наталкивается на недовольство домашних, так ведь? Кроме того, полагается, чтобы старые девы… Но с Маргаритой все обошлось по-иному. Женитьба патрона делала его как-то человечнее в ее глазах, Ядвига ей понравилась: не очень красивая, застенчивая; Маргарита надеялась привлечь ее на свою сторону, а может быть, даже и подружиться с ней. Ей важно было иметь союзника в ком-нибудь из домашних господина Ватрена, кто заступился бы за нее, а в случае необходимости отвратил бы гнев патрона, – дело в том, что Маринетта дала ей еще новые задания, и она иногда опаздывала на работу.
Свадьба была назначена на середину апреля. Ватрен думал поселиться с женой недалеко от Парижа, на своей дачке, которая стояла заколоченной со дня смерти Люси. Вьющиеся растения так заплели все окна и двери, что теперь придется прокладывать себе путь топором…
– Странный вы человек, Ватрен! – сказал министр. – Затеять такое дело да еще в такой момент…
И, однако, он тоже встретил эту новость доброжелательно, потому что недавний отказ адвоката от совместной работы оставил у него неприятный осадок. Женитьба же как будто объясняла все, а политические соображения Ватрена он счел просто благовидным предлогом.
– В такой момент! Я демобилизован… Так неужели же откладывать до мирного времени? В моем возрасте каждый день на счету…
Если министр сказал «в такой момент», он имел в виду весьма определенный момент. Ватрен не учитывает обстановки. Председатель совета министров как раз сейчас отправился в Лондон, куда Дарлан, Вюильмен[464] и Гамелен выехали еще до него. Поль Рейно хочет попытаться получить от англичан то, в чем они все время отказывали Даладье. Он даже не взял Даладье с собой на союзный военный совет под тем предлогом, что тот все еще хромает после падения с лошади и ему вредно лететь. Даладье рвет и мечет и всем, кому не лень слушать, говорит, что Рейно продаст нас Англии или что-то в этом роде… Словом, сегодня или завтра должен наступить поворот в войне. А вы в такой момент рассказываете мне о диком винограде у себя на даче…
Министр улыбался. Жизнь идет своим чередом. – Вы познакомите меня со своей невестой? – Он посмотрел на Ватрена: держится еще совсем молодцом, вот только физиономия… Ну, что ж, пусть еще несколько лет порадуется жизни! Министр помнил первую жену господина Ватрена: Люси всегда была с суфражистским душком.[465] Несомненно, что Ватрен полевел под ее воздействием. Интересно, какое влияние окажет на него вторая жена? Молоденькая…
– Надеюсь, ваша дульцинея не коммунистка?
Ватрен рассмеялся: – Какое там! Провинциалочка, отец был врачом. – Тучи явно рассеивались. Министр захотел показать адвокату, что он не сердится на него за отказ, тем более, что сейчас это уже не имело значения, раз министром внутренних дел стал Анри Руа, и рассказал ему новость, которую пока еще придерживают в «Континентале», но, по всей вероятности, сегодня уже объявят: по требованию французского правительства, предъявленному ещё Даладье, Москва отзывает своего посла. Господин Суриц[466] уже не persona grata[467]. – Возможно, что на его место не назначат никого!
Ватрен встревожился. Ведь это же новый шаг к разрыву с русскими… – Послушайте! Мы перехватили телеграмму, отправленную господином Сурицом, – обращение русской колонии в Париже к Сталину, в котором говорится об англо-французских поджигателях войны! Ведь это же недопустимо! – Так-то оно так… Но последствия…
– Слушайте, Ватрен, когда Рейно показал нам текст декларации нового кабинета, там не было ни слова о России. Это мы с Манделем потребовали, чтобы он прибавил фразу, которая клеймит позицию Москвы… Что там ни говори, а этого выражения Сурица я не мог переварить: англо-французские поджигатели войны! Это что ж, выходит, что на Польшу, на Финляндию напали мы?
Ватрен слушал с совершенно бесстрастным лицом. – Неужели это выражение не оскорбляет вашего патриотизма? Англо-французские поджигатели войны! – Да, Ватрен был оскорблен в своем патриотическом чувстве. Но, может быть, не самим выражением, как таковым. От предыдущего свидания с министром у него осталось чувство глубокой тревоги – все эти планы генерального штаба насчет Бельгии, Швеции, Кавказа… Да, его патриотизм не мирился с мыслью, что в этом выражении может быть хоть доля правды. Министр сказал с раздражением: – Ну, и желчный же у вас патриотизм, Ватрен: вы вечно готовы критиковать родину! Я вам сто раз говорил: если бы это зависело от меня, хоть на миг зависело бы от меня, мы бы продолжали традиционную французскую политику – политику союза с Россией. Но нельзя же быть в плену отживших понятий. Против фактов не пойдешь. А что касается Бельгии, Швеции… военные считают, что сейчас самое желательное – это германская агрессия на каком-нибудь новом фронте. Тогда Гитлеру пришлось бы распылить свои силы, а у нас была бы возможность дотянуть до августа. Дотри считает, что ввиду необходимой реорганизации производства мы не можем рассчитывать до конца лета на получение оружия и боеприпасов, чтобы начать выпускать нужное количество танков в октябре…
Да Ватрен просто не в курсе. И министр осветил ему историю вопроса. Существует два противоположных течения: одни – за непосредственное наступление, которое принудило бы Гитлера перегруппировать свои силы, если только мы не прибегнем к каким-нибудь маневрам и таким путем заставим его потерять терпение и взять на себя роль агрессора, что выгодно для нас и в стратегическом и в дипломатическом отношении; другие – за блокаду, которая тоже может вывести врага из терпения, что весьма желательно… Рейно склоняется ко второму плану. Пока еще не решено, какой блокаде отдать предпочтение – отрезать врага от руды или от нефти. Вот почему председатель совета министров вызвал Вейгана, и теперь его ждут со дня на день.
– Хотите знать мое мнение? Рейно всецело за скандинавский вариант. Колеблются англичане. Или, точнее говоря, англичане хотели бы минировать норвежские воды уже после минирования рек в Бельгии и Эльзасе… а наш генеральный штаб опасается, как бы эта операция не вызвала германских контрмер на нашем фронте до того, как у нас будет возможность ответить… Собственно, на этом Даладье и споткнулся. Понимаете, в чем дело: Тиссен[468], рейнский стальной магнат, у которого заводы были отобраны в пользу Геринга, перешел на нашу сторону. Вы знаете, что он близок с Виснером… Они вместе вели дела еще до четырнадцатого года… тогда этот крупный заводчик был связан с Берлинским учетным банком… Но вы еще слишком молоды, чтоб это знать! Словом, именно через Виснера мы в конце августа получили сведения о подлинных настроениях Тиссена… Монзи было передано письмо… Тиссен, нашедший приют во Франции, убедил Рейно, что немецкая промышленность задохнется без шведского железа… Гитлер не сможет продолжать войну. Вы знаете, что в Швеции главные залежи железной руды – на севере; для вывоза ее существует только один путь – Балтийское море, большую часть года закрытое льдами… Руда должна идти через норвежский порт Нарвик, свободный от льдов круглый год благодаря теплым течениям. Значит, надо нажать на Норвегию… Это мысль не новая, с самого начала войны повсюду дебатируется вопрос, как поступить – помешать ли вывозу руды или же перехватить ее на море. Во время финской войны мы склонялись к непосредственному вмешательству, но после ее неудачного исхода Гамелен высказался за то, чтобы спровоцировать Германию на выступление, которое дало бы нам возможность вмешаться. Он думает, что нажим англичан на Норвегию, будь он более очевиден, более демонстративен, мог бы толкнуть Гитлера на такой необдуманный шаг… Видите ли, Рейно совершенно явно хочет отделаться от Гамелена, которого считает ставленником Даладье… Но здесь, кажется, все единодушны: Гамелен думает, что норвежская операция выгодна в стратегическом отношении, ибо тогда силы Германии будут раздроблены, но он все же остается при своем прежнем убеждении, что ворота в Германию – Дунай… Рейно же думает, что решающее значение имеет сырье. Должен сказать, что я лично придерживаюсь старого правила: демонстрировать свои силы, даже если не собираешься их применять, – и, значит, в данном случае я тоже на их стороне. Не надо забывать, что Италия – постоянная угроза для нас. Рейно, правда, попытался отвратить удар дипломатическим маневром, вернув в кабинет Монзи по совету Даладье, а по совету Манделя он собирается взять к себе в помощники Бодуэна[469], который недавно высказался в своей статье за переговоры с Германией. Но князь Р. передал Виснеру слова Чиано, грубая откровенность которых наводит на размышления: «Я знаю моего тестя, он не будет с вами воевать, пока у вас есть шансы на победу». Что вы на это скажете? Если мы заговорим с Норвегией в полный голос, то, пожалуй, Италия да и другие нейтральные страны усомнятся в чересчур распространенной легенде о германской инициативе.
Ватрен слушал эту речь, звучавшую так, словно министр старался оправдать в его глазах политику правительства и свое участие в ней. Но не странный характер этого отчета поразил Ватрена, а явно выраженное желание, правда, высказанное как бы от лица генерального штаба, но все-таки не только от него… чтобы возникли новые очаги войны. Уже десять дней, как бакинский проект отошел на задний план, а Бельгия уступила место Норвегии… но неужели же этот государственный деятель не понимает, что говорит? Ведь только что он сам спрашивал Ватрена, не оскорблено ли его чувство патриотизма, когда говорят об англо-французских поджигателях войны…
Ватрена огорчало до глубины души не то, что это говорят. А то, что так оно и есть. Он смотрел на министра, на этого умного человека, на бывшего сподвижника Клемансо, который в душе осуждал политику Мюнхена и ждал, чтобы пришло его время, – такое время, когда Франция покажет себя, – ведь этого человека он, Ватрен, всегда считал настоящим патриотом. Конечно, Франция прежде всего… но Ватрен думал, что сейчас творятся такие дела, от которых может потускнеть ее светлый образ. Где-то собираются заправилы и решают за нас: Рейно, Дарлан, Гамелен, Чемберлен, Черчилль… Простой шахматный расчет: кем пойти – бельгийским конем или норвежским слоном? Чисто теоретические выкладки, и вдруг… Но это и есть война. Можно ли действовать иначе? Может быть, я просто глуп? Ватрен задавал себе вопрос: не правильнее ли будет усомниться в себе самом, в своих собственных суждениях о таких сложных делах, а не в своем собеседнике? Столько лет они были в самых дружеских отношениях, правда, министр усвоил несколько покровительственный тон, но все же у них были самые дружеские отношения, откровенность в разговорах. В трудные минуты министр всегда с ним советовался…
