Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 117 страниц)

Пришлось отступиться. Перепугались люди. Малыш кричал: «рубаки». Но Манак разъяснил: когда набирали бензинy, он заметил, что здесь все так говорят. У бельгийцев это ходовое слово, – так они называют солдат. Видно, однакож, что здешние жители не очень-то доверяют французам. Ну и наплевать! Не стоит из-за них торчать тут, терять время. Надо трогаться, пока еще хоть немного видно. Будем держаться того же направления. Куда-нибудь да приедем… В лесу было уже совсем темно. Партюрье зажег карманный фонарик, принялся изучать карту. Надо бы добраться вот до итого места, которое называется Ла-Рош-Танжиссар… или вот до этого, рядом с ним, – Сар-Мессир-Гильом… Ну и названьица здесь! Словом, надо выбраться из лесу, пересечь около Жамблу дорогу на Вавр, но, как приказано, в Жамблу не заезжать… свернуть ниже Мон-Сен-Гибер, ехать через Ниль-Сен-Венсен, через Орбе, а там уж, можно сказать, доехали…

Так-с! Все очень мило, очень симпатично, например названия здешних деревень. А вот попробуй выбраться из лесу. Сдается мне, что мы кружим на одном месте. Жилья никакого не попадается… Ладно, валяй вперед. Куда-нибудь да выедем. А пока что положение глупейшее. Рыщешь, бог знает где. Сперва Бланшар и Жан приуныли. Потом притерпелись. Пусть о дороге беспокоится Партюрье. Который это час? Как нарочно, Жан забыл завести часы. И вот в темноте, положившись на переднюю машину, стараясь только не отстать от нее, Рауль слушает рассказ своего спутника. Жан все-таки не выдержал и открылся ему. Нет, не во всем – о Сесиль он ни за что не стал бы говорить! Он рассказал о Гайяре, о своей сестре, даже чуточку все приукрасил. Брак по любви. Родители, как водится, были против, и прочее и прочее. Рассказал, как в прошлом году, когда сестра с мужем и детьми уехала летом на курорт, он жил в их квартире, читал их книги – «Горы и люди», «Чапаев»… одним словом, разные книги… Затем рассказ стал сбивчивым. Ну, как передать встречу с Мишлиной у входа в кино? И нельзя же рассказывать, как и почему его арестовали из-за Сильвианы… Разве может Бланшар понять всю эту историю с Сильвианой?.. И разве расскажешь, как он с Пасторелли ходил в палату депутатов?.. Наконец, он дошел до письма, вытащил его из кармана. В темноте ничего нельзя было разобрать, и Жан только пересказал содержание. Ивонна… ясно, что с ней что-то случилось… и вот, понимаешь, когда в Утен-ле-Вале бельгийский солдат… «рубака», по-здешнему… сказал нам, что везет коммуниста… вместе с немцем… тяжело мне стало… всего перевернуло… я подумал об Ивонне.

Остановились перед другой фермой. Темно, ни одного огонька. Не лают собаки. Мертвая тишина. Стали барабанить в дверь, кричали. Никто не отозвался, никто не шелохнулся в доме. Да что ж это такое?.. Бежали, что ли, все отсюда? Двинулись дальше в темноте. Ехали долго. Наконец выбрались из леса. Чутьем чуяли – не то направление, надо бы правее взять. Темнота, ни зги не видно, не лучше, чем в лесу. Должно быть, уже одиннадцатый час – столько времени кружим без толку… Кто его знает, где мы: может, очень близко от цели, может, очень далеко… В первой машине Манак и Партюрье, позабыв о всяком чинопочитании, крепко переругивались. И в обеих машинах через окошечко, прорезанное в стенке позади шофера, санитары отпускали весьма нелестные замечания по адресу начальства.

Ехали теперь по довольно скверной дороге. Впереди в небе расплывалось багровое зарево. Мелькали какие-то синеватые зигзаги. – Что это там? Гроза? – спросил Жан. Грохот был сильнее, чем от танков, во тьме что-то бухало, лаяло. Пушки! А потом взрывы – один за другим. – Да просто бомбежка, – сказал Бланшар. Ему-то это было знакомо. И надо же: как раз выехали в такое место, где, пожалуй, плохо придется… Партюрье заволновался: тут где-то должно быть шоссе, которое надо пересечь… Но, вероятно, его как раз и бомбят с самолетов. – Что же делать-то? – спросил Манак. Партюрье чуть было не ответил вопросом: «А ты как думаешь?» – но вспомнил, что он командир, и приказал: – Наддай! – Манак наддал. Бланшар погнал машину вслед за ними.

Теперь Бланшару, можно сказать, наплевать было, что они заблудились. На душе у него стало так хорошо… Недаром мне сразу понравился этот малый, когда я его в первый раз увидел в кафе… он в шашки играл. Я еще тогда подумал: славная у него рожа… Теперь Рауль уже не чувствовал себя одиноким. И странное путешествие, в котором они оба принимали участие, тем самым приобретало иной смысл… Впереди все еще гремело. А Бланшар рассказывал своему спутнику об Испании. Теперь уж нечего было опасаться, и он рассказывал об Испании. – Да, брат, кто побывал там, знает, что такое война…

Как же это случилось, что они попали именно в Жамблу, в тот самый пункт, который приказано было объехать стороной? Партюрье никак не мог себе этого объяснить. Но факт бесспорный – они очутились у северной окраины Жамблу, ни какой-то непомерно широкой дороге, и кругом в небе покачивались огни ракет, освещая дома лиловым светом. Подъехали к большому зданию, похожему не то на фабрику, не то на школу. Из него, как чортик из коробочки, неожиданно выскочил артиллерийский офицер, и разговор с ним рассеял все сомнения. Неподалеку пылал костром дощатый барак, отсветы пожара усиливали фантастическое освещение. – Жамблу, доктор, Жамблу… Я же вам говорю – Жамблу… И здесь только что побывали немецкие самолеты. Ну скажите на милость! Этакое парадное освещение в самом важном пункте данного сектора, и, разумеется, именно мне приказано занять тут позицию. Дивизион 105-миллиметровых орудий. Но что же я могу поделать? Выставить батарею? А в кого, спрашивается, стрелять? Они уже улетели! Наши идут к каналу Альберта. Мне приказано: стойте тут, ждите их танков. Хорошо. А где же наши танки? Ага, вон они. Поглядите, как шествуют! Будто на параде четырнадцатого июля… Какие известия с фронта? Да мы тут мало что знаем. Говорят, немцы в Маастрихте. Давно ли я тут? С захода солнца, и как раз попал в бомбежку. Мне сказали: вы направляетесь на позицию Жамблу. Какая же тут позиция? Ни малейшего намека на укрепления, даже никаких окопов!.. А что мне наговорили в штабе! «Линия Намюр–Вавр… Позиция Жамблу». Где же тут противотанковые рвы? Где надолбы? Где пресловутые сооружения Куэнте? Экое безобразие! Бельгийцы над нами издеваются: пожалуйте, господа… Вот вам голая равнина, и объясняйтесь на ней с немецкими танками. Хороши эти бельгийцы! Видели вы этих самых бельгийцев? Встретишься с ними, вежливо козырнут – и в сторону, в сторону… Не желают иметь с нами никакого дела… Это я о военных говорю… А население… Вы читали инструкцию? Все тут в душе боши, пятая колонна, парашютисты! Сейчас вот только мы задержали одного…

Не для того же, однако, ехали, чтобы вести разговоры с возмущенным артиллеристом. Каким образом попали в Жамблу – это уж стало вопросом чисто академическим; теперь надо было сообразить, как отсюда выбраться. – Ну, давайте посмотрим по карте. Вам куда, доктор, надо? На Вавр? – Нет, едем на Тирлемон. – В таком случае, вот после этого перекрестка берите вправо; там дорога со светящимися знаками.

Вот красота-то! Сначала пришлось подождать, пропустить колонну – это уже двигались главные силы армии. По такой дороге преспокойно можно было ехать с погашенными фарами, – дорога прямая, как стрела, осененная балдахином густых ветвей; деревья казались огромными над пунктиром светящихся дорожных знаков, убегающих в бесконечную даль. При одном взгляде на это чудо, на эту освещенную дорогу мгновенно исчезло тяжелое чувство, оставшееся после встречи с артиллеристом. Настоящее чудо! Да и все тут, казалось, говорило о тщательной подготовке, о предусмотрительно разработанном порядке движения по дорогам, планомерном осуществлении «плана Диль». Ну что ж, пусть бельгийцы и не подготовили позицию Намюр–Вавр, но зато уж наш генеральный штаб… По дороге шли броневики с потушенными фарами. Они катили к каналу Альберта. Да-с, это вам не четырнадцатый год!

По этой прекрасной дороге проехали пятнадцать километров. Влились в колонну, не раз вместе с ней останавливались. Но после беспомощного блуждания в непроглядной тьме, после угрюмых, неприветных лесов как приятно было, даже во время довольно долгих остановок, вновь обретенное ощущение порядка!.. Едешь по гладкому шоссе, освещенному звездами знаков… никакой тебе опасности заблудиться… дорога обозначена номером, внесена в приказы и на военные карты, заранее, задолго включена в маршруты, выработанные в Венсене или в Ла-Ферте-су-Жуар учеными людьми, которые все вымерили линейкой и циркулем, знают толщину стального панцыря броневиков, огневую мощь орудий, радиус действия танков! Партюрье успокаивается и бодро катит навстречу своей участи. Медленно катит навстречу своей участи.

Теперь уж не заблудимся. Вон тот самый перекресток, который я искал. Если бы мы не сбились с пути, давно бы выехали на него из Орбе, пересекли бы шоссе и двинулись вон туда, на Перуве… Эх, опять незадача! Колонна стала. А мне всегда говорили: нехорошо задерживаться на перекрестках…

Жан разговаривает с Бланшаром. О чем? Обо всех этих дорожных делах и о том, что они успели рассказать друг другу. Жан спросил: – А что же все-таки называется пятой колонной? – Бланшар дернул плечом: – В Мадриде это было ясно само собой, об этом спрашивать не приходилось. Возвращаешься ночью из Университетского городка, а в тебя стреляют – ну, значит, пятая колонна орудует… Кто тогда разоблачал пятую колонну? Мы. А потом иные прочие господа раскинули умом и тоже заговорили о пятой колонне. Они у нас воруют слова, и не только слова, они у нас Францию украли и знамя революции! А кого они нынче называют пятой колонной? Думаешь – Бонне, Дорио, Фландена, Деа?.. Нет, так они смеют называть Габриэля Пери, Тореза, Катла, Фрашона… Ты видел сегодня, кого везли?.. Когда-нибудь станешь про это рассказывать – не поверят люди… – И Бланшар угрюмо замолчал. Жан признался: – Иной раз я ничего, ровно ничего не могу понять в том, что происходит…

– А все потому, что у тебя нет хорошей книги, – вот такой, как у меня здесь лежит, – ответил Бланшар и похлопал ладонью по кожаной подушке. – Когда у человека есть такая хорошая книга, ему все становится понятно… Сравниваешь и понимаешь. И видишь, что надо делать!..

Жан хотел было спросить, что же это за книга, но тут колонна тронулась, зарокотали броневики. Долго это еще будет тянуться? Партюрье говорил – проедем пятнадцать километров и свернем вправо… Бланшар засмеялся: – Верь больше аптекарю! – А знаешь, – сказал Жан, – Партюрье… совсем неплохой парень. Конечно, вести колонну он не годится, но в общем неплохой парень… Всегда поступает по совести… Только вот, по его мнению, коммунисты – изменники… Но, видишь ли, если б я не знал Мишлину… и ее мужа… если б не Ивонна и Робер… ну, откуда бы мне знать, какие они, коммунисты?

Свернули с шоссе. Снова темнота и глушь. Сначала поднимались в гору; насколько можно было различить, местность пошла пересеченная, кругом чернели холмы, поросшие лесом; из лощин наползал сырой туман… Тут уж не рекомендуется плутать без дороги… Передняя машина остановилась: Партюрье решил устроить совещание. Вылезли и санитары, топали ногами, чтобы согреться, потому что вдруг стало холодно. Ну чего же теперь заниматься разговорами? Сколько времени кружили в лесах – не совещались, а теперь начали судить да рядить! И ехать-то всего осталось четыре километра, ну, скажем, пять. Уселись в машины и покатили. Но подумайте – снова сбились! До чего же обманчивы проселочные дороги! И как это нас угораздило! Четыре километра, а мы уже полчаса без толку тут колесим. Честное слово, третий раз по одному и тому же месту проезжаем! Ну, как? Приехали? Приехали, да не туда! Видишь, черные фигуры на дороге? Мы прямо к бошам прикатили! Нет, брат, это не боши– это пятая колонна! Да будет вам! Нашли тоже тему для шуточек!

Фигуры на дороге оказались караулом бельгийцев у въезда в деревню. Они объяснили заблудившимся санитарам, как им надо проехать к месту назначения: – Очень даже просто, – езжайте обратно на то шоссе, с которого свернули… Конечно, можно и с другой стороны подъехать – все прямо, прямо, а потом направо. Насчет расстояния – одинаково. Да только есть слух, что там уже немцы. – Какая ерунда! – возмутился Партюрье. – Немцы за каналом Альберта, а отсюда до канала километров сорок. – Бельгийцы недоверчиво покачивали головами: – Как хотите, спорить не будем, а лучше бы с другой стороны подъехать. Значит, так: поворачивайте обратно, откуда сейчас приехали… и у первого же поселка сверните влево. Потом будет деревня: от поселка-то все время идут дома… Ну, значит, от деревни опять возьмите влево, а там уж только три километра проехать. Видите, – очень даже просто.

В самом деле, просто. Так это тот самый поселок, мимо которого мы проехали?.. Да нет, господин доктор, совсем не тот. Я же вам говорю… Вы сами увидите…

Ничего они не увидели. Может быть, тот самый поселок, может быть, другой, но во всяком случае прибыли на место.

* * *

Деревня, забравшаяся на высокий холм, вся состояла из одной длинной улицы. Всюду было полно бельгийских солдат. В мэрии – небольшом домике – топили для солдат печь. Ополченцы несли караул, а солдаты почти все спали. Санитарный отряд оказался первой французской частью, прибывшей в эти края. – Ну, слава богу, наконец-то! Со вчерашнего утра, знаете ли, ждут вас! – К Партюрье пришел офицер, чтобы передать ему задержанного парашютиста. – На что он мне? – воскликнул Партюрье. – Я ведь врач, я приехал устраивать тут перевязочный пункт, а не тюрьму! – Ничего, бери, как-нибудь справишься. Это уж дело французов забирать парашютистов. – Да откуда видно, что он парашютист? – Привели какого-то испуганного человека. Он не понимал по-французски и говорил на непонятном языке с примесью ломаных немецких слов. Оказалось, что это поляк, рабочий. – Да почему же ты говоришь по-немецки? – Потому что вы по-польски не говорите. – Послушайте, вы же видите, что он не знает немецкого языка. И как бы там ни было, я не могу его караулить. Я ведь не французская армия, у меня в отряде всего-навсего семь человек, да еще одного из них мне утром придется послать для связи…

Французов повели в школу, где должен был расположиться санотряд. Вошли в класс. Казалось, отсюда только что выбежали на перемену ребятишки. По низеньким партам видно было, где сидели самые маленькие. Повсюду были разбросаны тетради, на стенах висели географические карты и картинки для «предметных уроков»… Жан взял с парты тоненькую тетрадку в зеленой обложке, развернул ее; по линейкам криво лепились буквы; видно, неумелая ручонка еще плохо слушалась, царапала пером, сажала кляксы… А-ах! Просто невыносимо! Учитель, совсем еще молодой человек, с бородкой «ошейником», укладывал свои чемоданы. Он обвел взглядом класс и с некоторой гордостью воскликнул: – Вот, доктор, я учил их и пению… Вы знаете песни Далькроза^[515]? Вчера, конечно, уроков не было. А третьего дня тоже не учились: четверг у нас свободный день…

Да, в самом деле – ведь война началась в пятницу. Я и забыл. Жан поставил в углу носилки – надо поспать хоть немного. – Но как же? – сказал Партюрье. – Я что-то не понимаю… Вы уезжаете? Почему? – Учитель опустил глаза, как будто ему стало стыдно. Нет, чего же стыдиться. – Все уезжают, зачем же мне оставаться? – Уезжают? Да что они, ополоумели? Вы слышите, Монсэ! Что это с ними? – Жан пожал плечами: – Должно быть, трусят. – Да ведь немцы подходят, господин доктор. – Откуда вы это взяли? Какая нелепая мысль!

Нелепая или нет, но Манак, уже успевший пройтись по улице, подтвердил слова учителя: вся деревня уходит, женщины плачут, увязывают узлы, сверху кладут распятие… – Ох, и холодище тут! Я лучше пойду спать в свою машину, там теплее… – Слушайте, Монсэ, голубчик. Если будут раненые, мне понадобятся все санитары. Так придется вас послать для связи с дивизионным санотрядом, но часа три можете поспать. Сколько километров до того замка, где водворится главврач? Километров шесть, не больше? Через три часа уже будет светло, не заблудитесь. Раньше семи там делать нечего. Наши предполагали добраться туда к восьми или девяти часам. Но на всякий случай к семи вам надо быть на месте. Бланшар вас отвезет, и вы пришлете машину обратно. А потом проводите к нам лейтенанта Блаза – он должен тут с нами соединиться. У него свои машины…

Жан лежал на носилках, укутавшись в шинель, но уснуть не мог, все время ворочался. В пустом классе гулко отдавался храп санитаров. Слишком много мыслей теснилось в голове Жана. Этот долгий, долгий день… танки… дождь сирени… угрюмый взгляд людей, стоявших на заводском дворе в Монсе, слова Бланшара… Ивонна… Ивонна! Письмо. Где оно? Не потерял ли? Жан сунул руку в карман. Нет, не потерял. Немцы – в Маастрихте. Какая паника в деревне!.. Это уже не Эно – учитель сказал, что это Намюрская провинция… А тот фургон, который ехал из Брюсселя… Боже мой! Хорошо бы еще верить в бога, как вот эти женщины, – они увозят с собой распятие… А что хотел сказать Бланшар? О какой книге он говорил? Сесиль давала мне читать Рэмбо… там была строфа: «Когда ж пришла им мысль, что начался потоп всемирный…» Да, сейчас, пожалуй, мысль о всемирном потопе…

Утром выехали в семь без четверти, выпив в мэрии по кружке черного кофе, горячего и крепкого, но без сахару. Проезжая по деревне, увидели, что бельгийские солдаты ушли. Деревня просыпалась под стук нагруженных телег, мужчины выбрасывали из окон увязанные тюки, женщины плакали.

– Веселенькое начало! – сказал Бланшар. – А ты знаешь, где искать этот чортов замок?

В деревне Жан расспросил о дороге, ему все объяснили подробно и даже с большой охотой: – Не заблудитесь! Поезжайте прямо-прямо. Спуститесь в лощину, а как переедете мост через Большую Гетту, тут и будет зáмок…

– Слушай, Бланшар, ты вчера сказал: когда есть у человека хорошая книга… Про какую книгу ты говорил?

Рауль поглядел на него, улыбнулся и, приподнявшись, засунул руку под кожаную подушку сиденья. Достал из-под нее книгу, аккуратно обернутую в светлокоричневую бумагу. Жан раскрыл книгу: «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)»… А Рауль повторил: – С такой вот книгой всегда поймешь, что происходит…

Заблудиться, действительно, было невозможно: выехали к реке, и когда переправились на другой берег, сразу увидели большую усадьбу с прекрасным парком, с лужайками; чувствовалось, что где-то за деревьями стоит помещичий дом. Впрочем, искать его не пришлось, – к нему вела аллея, усыпанная гравием. По архитектуре видно было, что дом построен в XVIII веке, а обширные конюшни более позднего происхождения – пристроены в годы Империи. Подумать только! Есть на свете люди, которые одни пользуются целыми дворцами! Какая роскошь! Во всю ширину фасада – парадный подъезд в пять ступеней. Можно себе представить, сколько сюда подкатывало экипажей! Белизну стен оттеняют вечнозеленые деревья. Обычно такие деревья растут в кадках, совеем маленькие, а здесь они вымахали выше дома, и хвоя у них почти черная. Владельцы усадьбы накануне уехали в Брюссель. Но в замке остались слуги, во главе с дворецким, похожим на бургомистра в Утен-ле-Вале, – такая же седая, расчесанная на две стороны борода, пушистые волосы; одет в однобортную куртку с четырьмя пуговицами; гетры до колен. Оказалось, его уже предупредили о предстоящем прибытии господ офицеров, – в усадьбу заезжал сержант из штаба дивизии. Только он не сказал, что это будут врачи. Господин барон приказал передать, что весь дом в полном распоряжении французских офицеров… Дворецкому поручено принять их. А что, молодому солдатику приказали тут дожидаться? На дворе-то холодно. Ступайте на кухню, вас там напоят кофе…

Жан выпил кофе, потом пошел прогуляться по парку. Как, однако, могут быть величавы деревья! А верно, что холодно! Утренние заморозки. И Жан направился к дому. В кухню не хотелось идти – там надо вести разговоры. Что, если двинуть в комнаты? Пойду! Ничего не скажут. И, поднявшись по широким ступеням крыльца, Жан очутился перед массивной дверью, она была отперта. В вестибюле лестница в два округленных крыла вела в парадные покои. Жан никогда не видел таких высоких потолков. Он быстро шел анфиладой комнат по мягким коврам, заглушавшим шаги, любовался темными ткаными обоями, светлыми резными панелями. Сколько же он прошел этих великолепных зал? Но теперь он уже рассеянно окидывал взглядом обстановку. Он опустил руку в карман шинели, потрогал письмо… Хочется еще раз прочесть его. И Жан сел у окна на стул с высокой спинкой. Как странно – прийти сюда, чтобы прочесть здесь такое письмо… Мамин аккуратный, старательный почерк, ни капельки не изменившийся со школьных лет, – в нем столько детского, как и в самой маме! Бедная мама! То, что случилось с Ивонной, для нее не просто страшное несчастье – это крушение мира! Бедная, сколько она, верно, размышляла, обдумывала, как мне сообщить, боялась, подыскивала выражения, взвешивала каждое слово… А со вчерашнего дня она, конечно, и за меня беспокоится… Жан стал медленно-медленно, слово за словом, перечитывать письмо. Скоро он уж заучит его наизусть. Стой, а это что? Я и не заметил – приписка сбоку, с нижней строчки до верхней. Что же тут написала мама?

«Р. S. Монику и Боба взяла к себе госпожа Виснер, сестра твоего друга Никола».

И сразу у Жана как будто остановилось сердце. Какие странные неожиданности готовит нам жизнь! Случилось так, что до сих пор он не замечал приписки и обнаружил ее только сейчас. И где же? В чьем-то покинутом дворце, тихом и красивом… Вот он сидит тут один в этой комнате, и, по всей вероятности, еще добрых два часа никто не придет сюда, никто не помешает думать. Можно теперь глубже вникнуть в смысл этих слов, этой вести, которую Сесиль подала ему: «Монику и Боба взяла к себе госпожа Виснер, сестра твоего друга Никола»… Сразу разгадать все, что следует из этих слов, невозможно. Но он уже понял главное… «взяла к себе мадам Виснер, сестра твоего друга Никола»… Такие обыкновенные слова. А как бьется сердце! Сесиль взяла к себе детей Ивонны. Она взяла детей Ивонны ради меня. А может быть, еще и по другой причине… Но об этом я подумаю потом, потом. А сейчас буду думать только о чуде… Ну да, ведь это чудо… В чей-то брошенный зáмок пришла Сесиль, говорит со мною, взяла меня за руку… Значит, все было не так, как я думал. У Сесиль вовсе нет ненависти, нет презрения ко мне. Как знать, может быть, она любит меня…

Не помня себя от счастья, он встал и с письмом в руке пошел в другую комнату, потом в следующую, дальше, дальше. Нигде ничего не заперто. Он трогал дорогие безделушки, присаживался на стул и опять вскакивал, ему не сиделось на месте… Вот еще одна комната, очевидно, будуар, с окнами на красивую лужайку, которая зеленеет позади замка. Как же он сюда попал? Он не знает, не заметил, как забрел сюда… Будуар – немного пониже других комнат и почти круглый, обшит серыми панелями. По стенам развешаны картины, пожалуй, не очень хорошие: «Нимфы» Ораса^[516], в прическах времен Первой империи, «Дозор в Сибири», «Китаянки» Буше^[517]… Названия эти вспоминаются как что-то знакомое, о чем говорила Сесиль. А камин, наверно, недавно топился, – из него не убрали обгорелых поленьев, и когда Жан отворил дверь, от сквозняка в воздухе закружилась зола. На каминной полке – забытая корзиночка для рукоделия, и из нее торчит вышивка мелким крестом. Нескромный гость протянул руку, чтобы потрогать эту вышивку, – она свидетельствовала о том, что, молодая или старая, здесь была женщина, а когда Жан мысленно говорил «женщина», перед глазами у него вставала Сесиль…

Что это? Чудится ему? Потянув к себе корзиночку, он увидел за ней фотографию, без рамки, просто прислоненную к стене. Сесиль… Быть этого не может! Это почудилось. Это грезится туманным утром… С камина ему улыбалась Сесиль. Улыбалась из далекого мира, где не было войны… Непостижимо…

Торопливо, озираясь, словно вор, он схватил фотографию. И разве мог он знать, что точно так же сделала Сесиль в разгромленной квартире Ивонны, в час той драмы, o которой сообщало ему письмо матери! Ему казалось, что он сходит с ума, он даже и не пытался объяснить себе эту нежданную встречу, он только смотрел, не отрываясь, на фотографию. Не все ли равно, как она попала сюда!

Однако он инстинктивно спрятал ее за спину, когда веселый голос вдруг окликнул его: – Так это вас, Монсэ, послали сюда связным? – В комнату вошли лейтенант Блаз и Давэн де Сессак. Жан отдал честь.

– Ну как? Благополучно доехали? – спросил главный врач. – Партюрье, верно, спит, как сурок, а мы вот трясемся по дорогам. Не очень трудно было вам разыскать замок Геккеров? Что, голубчик, зàмок-то каков! А дворецкий мне сказал, что и винный погреб у них соответственный!.. Словом, если б не печальные вести…

В шесть часов утра за Нивелем попали в бомбежку. Убиты курсант Ла Мартельер и два солдата. Что поделаешь, очень уж огорчаться не надо: мы еще много увидим смертей.

Книга пятая.

МАЙ 1940 ГОДА

I

Накануне капитан Анри де Бреа провел вечер в ресторане «Под аркадами». Разумеется, на втором этаже – в первом слишком шумно, слишком вульгарно. Через пролет лестницы снизу доносилась музыка – играл женский оркестр. Посетители хором подхватывали припев песенки Шарля Трене: «И вдруг – ух! В сердце моем – бух!»^[518] У капитана уже был здесь привычный, обжитой уголок, и, естественно, он сюда и привел своих друзей: фабриканта Дебре с женой, приехавших по делам в Дюнкерк. Такой уютный уголок: цветы на столике, низенькая электрическая лампа с голубым колпачком, на буфете вазы с фруктами; все лакеи щеголяют военной выправкой, точно денщики в офицерской столовой. У Армандины Дебре было такое чувство, словно Бреа принимает их у себя дома. В час закрытия их не изгнали, и после того как внизу смолк оркестр, они еще долго сидели в этой просторной комнате. В кофейных чашечках дремал ликер. За столиками, в компании офицеров и нескольких штатских, смеялись в полумраке шуточкам своих кавалеров раздушенные дамы и оркестрантки в черных платьях.

– Да, знаете ли, приятно проветриться… У нас в Лилле и никогда-то не было весело, а уж теперь, с этой войной… Нам, правда, повезло: в городе появился очень милый человек. Вы его, наверно, знаете – родственник де Котелей, капитан де Сен-Гарен. Ну, муж той толстухи, помните? Он теперь в нашем гарнизоне. Очаровательный собеседник.

Армандина Дебре нисколько не походила на своего брата Орельена Лертилуа, только ростом вышла почти с него. От обоих супругов так и веяло провинцией, и капитану де Бреа это нравилось – напоминало Каркассон и собственную родню. Недавно, недели три тому назад, он встретился с Орельеном на берегу Лиса, где тот стоял со своей частью во время апрельской тревоги. Сестра говорила об Орельене таким тоном, как будто все еще видела в нем легкомысленного юношу, доставлявшего ей много хлопот. Седеющие волосы этой почтенной дамы и степенное достоинство ее мужа могли бы показаться неуместными в довольно игривой атмосфере ночного ресторана, но ничуть не бывало: оба они не отличались изысканностью чувств и даже выражений, и это придавало их замечаниям удивительную сочность. Некоторые словечки, не принятые ни в Каркассоне, ни в Париже, не смущают в Лилле самых чопорных особ. На обратном пути из ресторана Жак Дебре с неудовольствием прислушивался к болтовне женщин, проходивших по площади Жана Барта^[519] под ручку с англичанами; они говорили на каком-то тарабарском языке, мешая французские и английские слова. – Интересно, – сказал он насмешливо, – что думают господа англичане при виде вот этого молодца! – И Дебре показал рукой на позеленевшую бронзовую статую Корсара, возвышавшуюся на пьедестале черным силуэтом: занесенной саблей он грозил кому-то в направлении Дувра. Капитан де Бреа и Дебре далеко не во всем держались одинаковых мнений, но уж когда речь заходила об англичанах… – Значит, решено? Завтра утром вы заглянете к нам в гостиницу. – Обязательно, дорогой Жак. Ах, да, я и позабыл спросить… Как сыновья? Где Пьер? Где Раймон? Пишут?

– Не балуют письмами, – ответила мать. – Молодежи все некогда. Но раз не пишут, значит все благополучно. О Пьере и говорить нечего, он, слава богу, в штабе, о нем я не беспокоюсь. А вот Раймон во флоте… Впрочем, он недалеко. Нынче утром мы получили о нем весточку через адмирала Абриаля^[520]. – Вы знакомы с адмиралом Северной эскадры? – То есть… лично не знакомы… Но ведь я говорила вам, что сегодня мы завтракали в клубе на улице Клемансо, а там всё флотские офицеры… вот один из них и позвонил по телефону в Мало, и нам прямо из штаба адмирала просили передать…

Армандина Дебре вдруг проснулась среди ночи. Что такое?.. Четыре часа. Опять воздушная тревога! Просто уж становится невыносимо!.. Лучше бы воевали по-настоящему. Зенитки бухали до рассвета. Но, должно быть, самолеты сбрасывали бомбы где-то далеко и как будто на пески: взрывы слышались глухо. Лучи прожекторов обшаривали небо, а орудия в дюнах без конца сотрясала судорожная икота залпов… Армандина дрожала от холода в подвале гостиницы и, кутаясь в шаль, сердито ворчала: извольте вот на шестом десятке заниматься гимнастикой, лазить в какие-то погреба. Да знай я, что здесь, в Дюнкерке, придется бегать в бомбоубежище, ни за что бы не поехала с тобой, разъезжай один. Мне так не хотелось оставлять мальчика дома одного. Он без меня всегда очень скучает. Вот Орельен догадался отправить Жоржетту с детьми в Антибы… В подвал набилась самая разношерстная публика. Жака Дебре это, конечно, не смущало. Мужчины отбывают военную службу, они всего насмотрятся. Но Армандина!.. Конечно, все это довольно противно, да что поделаешь…

Убежища в Дюнкерке были рассчитаны на долгие бомбежки, и в сводчатом подвале гостиницы даже сделали для ночлега нары в два яруса. Подумать только! Как это люди могут спать на нарах!.. Посмотри вон на ту… разлеглась со всем своим выводком… – Армандина, ты бы лучше помолчала! На нас уж и так все смотрят…

Тревога была такая же, как обычно. Но в восемь часов, когда налетела новая волна самолетов, женщины, слушавшие в убежище радио, вдруг ринулись к выходу с воплями: «Немцы напали на Бельгию!» и стали карабкаться по лестнице, не думая о том, что наверху падают бомбы; за ними выбрались и все. Первой мыслью Жака Дебре было: какое сегодня число? Десятое мая. Важная историческая дата.

Эскадрон капитана Бреа стоял у границы. За деревней Гивельдой бельгийские жандармы еще должны были открыть проходы в противотанковых заграждениях, увязнувших в песке. Ведь говорили, что не от нас придется вам защищаться! Ну и вот… В небе все время кружили самолеты. Дороги были забиты артиллерией, танками, броневиками, отрядами мотоциклистов, и уже шли по этим дорогам толпы беженцев, стремившихся укрыться во Франции. Рассказывали, что Калэ, Берк и Булонь бомбили. На Дюнкерк только что был налет… Там наши истребители атаковали бомбардировщиков, бой шел над самыми крышами… Наша авиация!