Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 117 страниц)

– В живых осталось трое.

Неверный ход. Нечего идти окольными путями.

– Слушай, Декер. Я действительно могу отдать тебе приказ – изволь руководить работами… Но у тебя другая мысль в голове. Скажи – какая? Не хочешь? Ну, хорошо, держи свою мысль при себе… У нас сейчас март месяц. Почему мы здесь оказались, и ты, и я, и другие, – об этом рассуждать не будем: ты, я думаю, понимаешь. У самого голова на плечах… можешь поразмыслить над этим… и, вероятно, уже поразмыслил, времени было достаточно… Ну, а что ж, по-твоему, лучше: валандаться здесь без всякого дела, места себе не находить от тоски или работать, а? Все равно, какую работу делать, только бы работать, человеком быть. Ты разве не боишься совсем заржаветь тут? Или, может быть, ты хочешь стать таким же, как те бездельники, которых ты презираешь?.. Ведь ты же рабочий человек, шахтер, и я уверен, что твои шахтерские глаза с презрением смотрят на лодырей, что твоя голова, по-своему, по-шахтерски, судит о них. Я уверен, что для тебя, как и для меня, как и для всех людей, привыкших работать, отдавать свои силы, свои мысли, свою жизнь тому, во что они верят, – хуже всего вот эта нескончаемая, мерзкая канитель, вот это невыносимое безделье. Ведь правда, Декер? Послушай… я не могу поручиться, что это самое укрытие, которое ты будешь рыть, – а ты, разумеется, будешь его рыть, – не могу поручиться, что оно рано или поздно сослужит большую службу… Я этого не знаю, а лгать не хочу… Но все-таки лучше делать хоть эту работу, чем изнывать от безделья. А ведь ты и других можешь научить работать, передать им свое уменье!.. Конечно, не надо очень много воображать… но ты сам подумай. Мы в шестидесяти-шестидесяти пяти километрах от Парижа… Роем тут траншеи… Или это будет просто ученьем… или и в самом деле они пригодятся, если боши полезут сюда… Что, если полезут? Ведь были же они двадцать с лишним лет назад у вас в Курьере, ты их видел… Нам неизвестно, зачем приказано рыть здесь укрепления… Но совсем неплохо будет, если ты научишь этому своих товарищей… сейчас они ни черта не смыслят, не знают, как надо укрепить укрытие стояками и обшить его досками, а ты их научишь; и если случится беда, ты не станешь дожидаться приказа лейтенанта, сам сделаешь вместе с ними то, что надо… А они?.. Ты о них подумай. Если и дальше пойдет так, как сейчас, если они попрежнему будут бездельничать, кому от этого польза? Твоим врагам. Твоим врагам очень приятно, что вы тут торчите без всякого дела, теряете трудовые навыки, уменье работать, свой облик человеческий. Разве не верно? Ну так вот, смотри на эту работу, как на спортивное упражнение, распоряжайся людьми не как сержант, а как капитан спортивной команды. Ты занимался спортом в Курьере, а? Каким?

У рыжеволосого Этьена вертелся на языке ответ: руководство профсоюзом – вот чем я занимался… Но он приберег этот ответ до другого раза, сказав просто: – По воскресеньям из лука стрелял.

Он вышел, ничего больше не добавив. Обоим было ясно, что он возьмет в свои руки постройку укрытия, которое приказал вырыть полковник. Арман, улыбаясь, смотрел ему вслед. Как же это такой человек был вчера пьян вдрызг. Не часто, должно быть, с ним это случается…

– Ага, сержант. Подите-ка сюда. Составьте команду землекопов и передайте ее в распоряжение рядового Декера. Да, да, Декера. Что вы так смотрите на меня, Мазюрье?

Сержант Мазюрье плотно сжал губы. Дать солдат в распоряжение рядового Декера! Это что ж такое делается? Советские порядки начал заводить?.. Дальше уж некуда. Барбентан осмелел оттого, что Выборг взяли. Но в «Пти паризьен» черным по белому напечатано: от Петсамо до Выборга финны крепко держатся… А известно вам, что на днях в метро арестовано двадцать девять коммунистов? Они подготовляли заговор. Слишком рано обрадовались, лейтенант Барбентан, вообразили, что ваша взяла…

* * *

Мясо дикой козы для стола господ офицеров доставил капрал Пилон. Капрал – солидный мужчина, приземистый и плотный, с круглыми плечами; каштановые волосы курчавятся над высоким лбом, лицо гладкое, усы подстрижены щеточкой; одет почти как офицер; он – фигура известная во всем округе: состоятельный подрядчик по строительным работам, и поэтому, когда Пилон появляется в офицерской столовой, ему всегда предлагают стакан вина. Он заведует столовой младшего командного состава и даже не гнушается сам стряпать. Зато, говорят, и лопают же там… Завидно! Браконьерство строго запрещено, а по сему преподнести седло дикой козы на потребу майора и прочих офицеров – ход дипломатический, обеспечивающий капралам и сержантам душевное спокойствие. Доктор Марьежуль называет такие дары «охотничьей податью».

– Ах, чорт, как вкусно пахнет! – сказал Местр, входя в столовую. А Сиври, взволнованный аппетитным запахом, воскликнул: – Ну, при таких ароматах я бы не стал объявлять голодовку! – Вот бестактный мальчишка, никогда не умеет помолчать! Зачем упоминать о неприятной истории и портить людям хорошее настроение?

Ватрен как раз привез из Парижа две бутылки бургундского по случаю прощального обеда: адвоката демобилизовали, пришла его очередь вслед за майором Наплузом. Майор все-таки получил, в конце концов, приказ об отчислении; разумеется, он рвал и метал, но смотался немедленно. На хозяйском месте восседает теперь капитан Бозир; напротив него – Местр, между лейтенантами Готие и Пейроне, а около Бозира – по одну сторону Ватрен, а по другую – гость, лейтенант Лурмель. По концам стола, друг против друга – юнец Сиври и доктор.

– Эта война ни на какую войну не похожа, – сказал Бозир. – Все-таки четырнадцатый год послужил уроком.

– Для кого? – буркнул Местр. – Опять таскаем англичанам каштаны из огня…

– Но ведь сражений-то нет!

– Вы думаете, господин капитан, – вежливо спросил Пейроне, – что и весной не будет сражений?

Бозир положил себе второй кусок жаркого и уклончиво повел рукой, державшей вилку. Как и все сотрапезники, кроме Сиври и Марьежуля, Пейроне участвовал в войне четырнадцатого года. По натуре он – гурман, любит поесть и не дурак выпить. Около Лиможа у него небольшая фабрика готового платья. Его жена пела на вечерах – у нее миленький голосок – и, по провинциальным понятиям, они вели довольно светский образ жизни.

– Я потому спрашиваю, – пояснил Пейроне, – что если весной не будет сражений, то незачем мне и оставаться в армии. По возрасту я почти подхожу под приказ. Вам повезло, Ватрен, – вы вернетесь в свою контору… А вот с майором нехорошо поступили! Все-таки удивительно… Армии ведь существуют для сражений… А я мог бы наладить на своей фабрике пошивку военного обмундирования. По-моему, оно весьма не лишнее, ну хотя бы для нашего полка…

– Неужели вы рассчитываете, Пейроне, идти в бой с нашим полком? Чем же он будет сражаться! Лопатами? – вставил Ватрен. А Готие заметил: – Откуда вы взяли, что армии существуют для сражений? Это только штатские могут так думать. – Ну и бургундское! Просто бархат! Умно сделали, что зачислили адвоката в нашу столовую. Местр вздохнул.

– Лопаты! Это еще поправимо. А вот кто у нас командует полком? Авуан! Вы представляете себе Авуана под огнем?

– Под огнем? Что вы торопитесь? Какой скорый! – ухмыльнулся Готие. – А насчет Авуана не беспокойтесь. Наплуза убрали, и кто знает, долго ли еще продержится Авуан.

– Вы, разумеется, воссылаете моления, чтобы командование дали Мюллеру, – ворчливо сказал Местр… – Нет уж, я все-таки предпочитаю Авуана… А это много значит…

– Как без лошадей скучно! – сказал Лурмель. – Это для меня хуже всего. Я, знаете ли, кавалерист…

– Бросьте вы, лейтенант, – возразил Местр. – Разве в кавалерии вы бы жили с такими удобствами, как мы здесь? Вы видели бивуаки моторизованных драгун, когда проезжали через… ну, как это место называется? Забыл…

– Моторизованные драгуны! Этим все сказано, – дерзнул сострить Сиври, которого за обедом еще ни разу не одернули.

– Ну, драгуны… – презрительно фыркнул Лурмель. – Я никогда в драгунах не служил. Я был в гусарском…

– Итак, вы, значит, с коня упали и в землекопы попали. Да еще в такой полк как наш!

Но тут Местр вступился за свой полк. Зачем преувеличивать? Не все же одинаковы. И он привел какую-то свою любимую поговорку – вроде того, что не надо смешивать тряпки с салфетками. Все знали, что Готие и Местр терпеть не могут друг друга и пререкаются по любому поводу. Бозир хитро подмигнул и решил подзудить Местра, сидевшего против него.

– Да уж знаем, знаем. Вы питаете тайную склонность к коммунистам, – по примеру Авуана, который покровительствует одному субъекту из первой роты.

– Коммунисты, коммунисты… Ну, это уж вы через край хватили, Бозир. Во-первых, не все рабочие – коммунисты. Далеко не все. А затем надо же быть немного социальным…

– Это его главный аргумент, – заметил Готие. – «Социальная партия». Что это значит – «социальная»?

– Во всяком случае, тут больше смысла, чем в слове «социалистическая».

– Ну хорошо, хорошо, – сказал Бозир. – Надеюсь, среди нас нет социалистов. Перестаньте. Нехватает еще, чтоб вы воспроизвели драку между Дорио и де ла Роком.

– Де ла Рок? Фюить! – присвистнул Готие. – Давно рассчитались с вашим де ла Роком. Спасибо Тардье!

Местр стукнул кулаком по столу.

– Я вам сто раз говорил, Готие, – не смейте говорить о полковнике де ла Роке…

– Давайте лучше поговорим о полковнике Авуане, – шутливо заметил доктор. Но Местр разошелся: – Ваш Дорио был полковником китайской Красной армии… А потом с Абд-эль-Керимом заигрывал…

– Ну, что это такое! – сказал Пейроне. – Ссора между единомышленниками! Кому от этого польза?

– Господа, прошу без политики за столом! – сказал Бозир, хотя был очень доволен, что Местр весь побагровел – того и гляди, хватит удар. Как легко удалось стравить его с Готие.

Лурмель тем временем рассказывал офицерам, сидевшим напротив него, о том, как он на прошлой неделе был на обеде с участием Бонне, редакторов газеты «Пти паризьен», Лаваля и еще нескольких влиятельных лиц, представителей крупной промышленности. Собрались за обедом для того, чтобы обсудить вопрос, нельзя ли урезать расходы на войну. Если бы англичане отозвали свой экспедиционный корпус… тогда позиционная война могла бы продолжаться за Ламаншем… А нам можно бы преспокойно выйти из игры; мы уже свою задачу выполнили – справились с большевистской опасностью. Пора уже Франции взяться опять за дела… Конфликт с Германией, в сущности, – просто недоразумение: нам нельзя было иначе поступить из-за договора с Польшей; но поскольку Польши уже не существует… – А с Финляндией как же? – спросил де Сиври. – Финляндии мы помогаем. Уже послали двадцать миллионов патронов и сколько-то – не знаю в точности, сколько – автоматов, гранат, самолетов… Наилучшее средство спасти Финляндию – это принять Германию в наш лагерь. Заметьте, что Финляндия держится крепко… Шведы предложили ей свое посредничество, но это вызвало взрыв негодования всего финского народа: «Мы не побеждены!»

– А русские как? – спросил Сиври со своего места в конце стола.

– Вот именно, русские… – громче заговорил Лурмель. – Весьма возможно, что у канцлера Гитлера есть намерение отодвинуть восточную границу Польши значительно дальше. Это было бы очень любезно с его стороны, очень красивый жест – вернуть нашим польским друзьям ту потерю, которую мы не смогли предотвратить… А так как русские к тому времени уже обломают себе зубы о маленькую Финляндию…

– Так что ж, значит, весной будем воевать с русскими? – спросил доктор Марьежуль…

– Немцы и одни справятся, – ответил Лурмель. – Подождите, как только финские дела немного выправятся, Гитлер может изменить свою политику…

А Пейроне воскликнул: – Вот бы хорошо! Только, чтоб нам оставаться на положении зрителей. Но так или иначе, к весне понадобится много обмундирования.

Готие съязвил: – Интересно бы, однако, узнать, какого…

Денщик Дебов принес десерт.

– Шоколадный крем! Боже мой! Доктор, как вы нас балуете! Жаркое из дикой козы и шоколадный крем!

– Провожаем Ватрена, господин капитан.

Вслед за блюдом с шоколадным кремом в столовой появился писарь из ротной канцелярии. Он отдал честь и вручил капитану Бозиру какую-то бумагу. Бозир прочел ее и, окинув беспокойным взглядом стол, сказал: – Ах, дьявол!.. Спасибо, мне не хочется крема… Доктор, что у нас есть по части спиртного? К кофе дадите все тот же коньяк? Невысокая марка… Дело в том, господа, что у нас сейчас будет гость… Майор Бовезе; начальник жандармерии округа Сены и Марны оказал нам честь… Он уже находится в стенах этого дома… Доктор, прикажите сварить кофе покрепче. Хорошо?

– У нас есть бенедиктин, и потом, кажется, осталась еще бутылка курвуазье^[357], господин капитан, – доложил доктор.

Местр присвистнул: – Командующий жандармским корпусом округа Сены и Марны. Ого! Скажите, пожалуйста… Я слышал, что…

– Да, – оборвал его Готие. – На нем лежит чертовская ответственность…

Ватрен сидел молча и думал. Он думал о Гайяре, о сыне Бордава, о депутатах-коммунистах, которых держат в одиночках. О том, что ждет лейтенанта Барбентана, когда слетит полковник Авуан, – это ясно, как шоколад. Он думал также о том обеде, о котором рассказывал Лурмель. Этого «гусара» он знал и раньше, знал его прошлое, его связи. Человек он довольно хорошо информированный. Фамилии Лаваля и Бонне не были для Ватрена именами, случайно брошенными в разговоре, – за ними он видел живых людей, с которыми ему приходилось разговаривать, он мог ясно представить их себе. Он знал также окружение газеты «Пти паризьен» – однажды он выступал в суде против господ Дюпюи^[358]. Идет война, а на заводах арестовывают рабочих за одно неосторожное слово, истязают на допросах юношей, почти мальчиков. А в каком-то шикарном ресторане, в «Серебряной башне» или у Ларю… – так ясно видишь эту картину! – сидит министр иностранных дел в компании частных лиц, – может быть, видных, влиятельных господ, но все-таки частных лиц, и обсуждает с ними различные вопросы… Да хорошо еще, если только обсуждают… А вот здесь, среди военных рассказывают об этом и, видимо, никого такие вещи не коробят. В сознании людей что-то стерлось, притупилось. Зато как они рьяно устраивают охоту на «красных»! Вчера Бозир в моем присутствии выражал благодарность Сикеру и Серполе за усердную слежку, установленную на станции железной дороги… Пусть мне не говорят, что тут нет никакой связи…

Майор Бовезе – особа тяжеловесная как в физическом, так и в моральном смысле. Брови и короткие усы у него еще черны как смоль; на голове в густом бобрике волос серебряными нитями мелькает седина; он раздобрел, отяжелел, но сразу виден бывший спортсмен, грузное тело сохранило какое-то таящее угрозу проворство движений. Капитан Бозир представил гостю офицеров, и теперь жандарм, усевшись за стол, спиной к окну, между Сиври и Готие, пил маленькими глоточками кофе, прихлебывал из рюмки коньяк и говорил. Говорил он много. Несомненно, человек выдающийся. Он и сам так о себе думал и такое же мнение умел внушить своим слушателям. Стоило ему появиться, и каждый почувствовал, что игра в солдатики кончена – тут дело серьезное, майор Бовезе шутить не позволит. Еще бы! На нем лежат ответственнейшие обязанности. Трудные обязанности, но майору Бовезе они по плечу, – достаточно посмотреть на него. Говорил он снисходительным тоном, как будто приноравливаясь к пониманию недалеких людей, и как лицо, облеченное полномочиями. Кто его знает, куда он гнет!.. Начал он с чисто отеческих наставлений.

– Нехорошо, господа. Кое-кто из ваших солдат… Я говорю – «солдат», ибо и мысли не допускаю, чтоб это делали вы, господа офицеры… да-с, кое-кто из ваших солдат пошаливает… бьет из ружья птицу, стреляет кроликов. Ну, это бы еще ничего… кролики и птицы вредят посевам. Словом, на такие проступки, конечно, можно смотреть сквозь пальцы… Мы строго запрещаем браконьерство, однако, практически… Беда в том, что всегда находятся слишком уж ярые охотники. А вы же понимаете, – в этой местности стоит целая армия, и если дать ей волю, пропадет вся дичь. Пускай бы подстрелили какую-нибудь куропатку, уж куда ни шло. Но ведь наши браконьеры принялись охотиться на крупную дичь. Сами понимаете, каково это помещикам… А тут кругом крупные поместья. В моем округе расположены земельные владения очень влиятельных людей, с которыми нельзя не считаться. Возьмем хотя бы Ротшильдов – у них здесь охотничьи угодья, а кроме того, кругом немало имений родовитого французского дворянства… Я обязан охранять их интересы. А вы посмотрите, что делается!.. В двадцати километрах от вас стоит саперная часть, и офицеры… сами офицеры! ставят западни, охотятся на диких коз. Проходит по лесу сторож и застает их… Представляете себе, какое это производит впечатление?

Офицеры переглядываются. Неужели жандармерии все уже стало известно? Доктор Марьежуль беспокойно принюхивается – не слышно ли запаха запретного жаркого. Как раз в эту минуту в дверях появляется денщик, и Марьежуль украдкой подает ему знак убрать забытую на буфете улику – тарелку с остатками темнокоричневой подливки… Но майор уже перескочил на другую тему. Ватрен замечает, что на лице Лурмеля застыла кривая улыбка. Пейроне слушает с большим интересом. Бозир потирает пальцами нос. Местр сидит спиной к окну, и не различишь, какое у него выражение. В камине потрескивают дрова, на жандарма падают отблески пламени. Электричества еще не зажигали, хотя день туманный, хмурый, и в этой комнате с узкими окнами, затененными занавесками, уже с трех часов стоит полумрак.

– Вся ответственность за безопасность Франции лежит на нас. В нынешней войне Мелен играет решающую роль. Надо понять, что эта война ни на одну из прежних войн не похожа…

Бозир, вспомнив, что он и сам высказал сегодня такую же мысль, закивал головой и, облокотившись на стол, уставился на майора.

– …Вот, например, фронт… В прежних войнах тут все было просто, – каждый ясно видел, где фронт, и с развертыванием военных действий видел это все яснее: фронт приобретал определенные очертания, тяготел к непрерывности. Каждый мог отметить на карте линию фронта и вносить в нее изменения на основании сводок генерального штаба. Вы, господа, почти все в таком возрасте, что, вероятно, участвовали в прошлой войне. Ну-с, так вот, скажите, разве вам не бросается в глаза, что в нынешней войне у всех пропал интерес к сводкам генерального штаба? Сводки потеряли свое значение, и фронт потерял значение. Фронт окостенел. Битва происходит не на фронтах, а где-то в другом месте. Но вот трагедия: неизвестно, где происходит битва!.. Она разыгрывается внутри наций, и все идет совсем не так, как это кажется на первый взгляд: те, кто говорит о своей воле к миру, ведут войну, а те, кто по их словам, хотят войны, саботируют ее… До чего мы дожили! Повсюду – политическая игра. Я видел такие вещи, что если бы задуматься над ними, пришлось бы усомниться в самых элементарных принципах человеческой порядочности. Но нам, солдатам…

Майор Бовезе остановился и окинул офицеров взглядом. Он прекрасно знал, что для них жандарм – не солдат. Отплатив им за это кратким зловещим молчанием, он шумно вздохнул и продолжал свою речь: —…Нам, солдатам, рассуждать не положено. Мы не можем себе позволить никаких сомнений. В этом наша честь. Мы выполняем приказы… и баста! С неуклонной строгостью проводим меры, осуществление коих нам доверено. Для нас фронт – там, где мы находимся. Любой человек, любая вещь, являющаяся помехой к осуществлению этих мер… препятствием для выполнения нашего долга, – вот наш враг, и мы обязаны сломить его. Без слюнтяйства, без снисхождения и без рассуждений. Я знаю лишь одно: в жандармском округе Сены и Марны мне доверен опасный, важный пост, Мелен стал сортировочной станцией для подозрительных лиц: со всех концов Франции мне шлют сюда всяких… ну всякие неблагонадежные элементы. Одних мы сажаем в тюрьмы – это самое простое. Но ведь в армии есть целые воинские части, состоящие из… Вам, конечно, понятно, что я хочу сказать. Вот, например, ваш полк… Вы, офицеры французской армии, несомненно, не решились бы дать оружие всем без исключения солдатам вашего полка. Вы хорошо знаете, что вам еще надо выявить, кому можно доверить винтовку… из числа даже тех немногих винтовок, которые вам даны… А между тем может настать день, когда именно с этими людьми вам придется… когда вам надо будет…

И, прервав свою речь, Бовезе сделал резкий жест, – как будто отрубил что-то. Встревоженные офицеры молчали. Капитан Бозир выразил общее чувство, спросив:

– Что вы хотите сказать, господин майор?

– Что я хочу сказать? А вот что. Как вы думаете, что вы здесь делаете? Ну вот эти ваши работы, этот план работ… – что это такое, по-вашему?

Офицеры смущенно переглядывались, не решаясь ответить. Наконец Местр отважился:

– Да вот… нам сказали… сказали, что это седьмая линия поддержки линии Мажино… – Дать иной ответ было просто невозможно, а то чего доброго попадешь в разряд подозрительных. Но ни сам капитан, ни остальные офицеры нисколько этому не верили. Местр чуть было не сказал: «Да это линия Авуана», но прикусил язык. Бовезе засмеялся тихим басистым смешком, и это никого не удивило: они ждали, что майор засмеется. Но у всех горло пересохло от жгучего любопытства – сейчас узнаем… Доктор вертел в руках свой стакан.

– Вам сказали… вам сказали! Только уж не говорите, пожалуйста, что вы этому поверили. Линия Мажино находится отсюда на расстоянии нескольких сот километров. Ну, конечно, в четырнадцатом году враг дошел до этих мест. Я сам сражался неподалеку отсюда, на свекловичном поле. Ну, а нынче никто и не думает прорывать фронт противника. Войну ведут иначе. Словом, благодарение богу, немцы сюда не придут… А если они придут, куда вы годитесь с вашими противотанковыми рвами, с вашими рогатками и с этим человеческим отребьем, которое вы называете солдатами. Отребье… и в моральном смысле и в физическом!.. Чтобы вести войну, нужны люди, которые верят, что ее надо вести. А во что верят ваши несчастные дегенераты? Даже в своего Тореза не верят! Ведь если б они верили в него… тогда, знаете ли, пришлось бы заново пересмотреть вопрос с национальной точки зрения… Но сейчас при таком состоянии духа в стране достаточно одному, хотя бы одному полку померанских стрелков прорваться, и он беспрепятственно промарширует от границы до Парижа, – можете мне поверить. Нельзя безнаказанно насаждать целых двадцать лет пацифизм как официальную политику. Но, уверяю вас, Гитлера нисколько не интересует прорыв линии Мажино. Он ведет другую игру, посложнее, с англичанами. Он торгуется: сколько дадите за то, чтобы я повернул на восток? В этом все дело! Будто в покер играют. А пушки выдвинуты только так, для отвода глаз. Партнеры все увеличивают ставки. Но если не будет крови, никто их бутафории не поверит. Вот понемножку и пускают кровь друг другу. Где для Гитлера опасность? Может быть, в Берлине, может быть, в Мюнхене… В Голландии и в Швейцарии игра идет азартная… У меня есть знакомый в министерстве вооружений… Голландия обещала продать станки, которые нам до зарезу нужны. Моего знакомого послали в Голландию: поезжай, договорись с заводчиком. А тот спрашивает: вам сколько потребуется станков? Столько-то. К сожалению, у меня столько нет. Но, если угодно, могу достать. Только предупреждаю – куплю их в Германии. Мой знакомый – человек, вроде нас с вами, участник прошлой войны. Он отказался и вернулся в Париж без станков. И что ж! – ему приказали: сейчас же отправляйтесь на самолете – покупайте. Но не в этом дело… Я отвлекся… Я сейчас вам скажу, что вы тут делаете. Вы думаете, что готовите линию оборонительных укреплений для поддержки фронта. Ошибаетесь! Вас здесь держат в предвидении того дня… того дня, когда наша армия с линии Мажино двинется на Париж… не гитлеровская армия… нет, – наша армия… Поняли, господа? Значит, все вам ясно. Настанет день, когда у солдат лопнет терпение. И нам придется защищать правительство Франции от внутреннего врага… именно от внутреннего врага… нечего бояться называть вещи своими именами. И вот против этого врага ваши укрепления, смехотворные в качестве защиты от немецкой армии, приобретут значение и ценность. Ваша задача – замедлить продвижение на Париж той армии, которая стоит сейчас на линии Мажино. Имейте в виду, что за Парижем нарочно сосредоточены моторизованные части, – они быстро окажутся на месте и поработают, как следует… Вы задавались вопросом, зачем здесь стоят моторизованные кавалерийские части? Нет? Ну, слушайте. Этот скот, это человеческое стадо, которое сюда согнали, ничего не стоит… Какие же это солдаты? Без оружия, без воинского духа!.. Но если вы сумеете окружить их надежными элементами, – таковых, наверно, можно среди них найти, – этот сброд все же представит собою материал для задержки продвижения армии… Перебьют их – потеря невелика. Страна их оплакивать не станет…

Сгустились сумерки, лиц совсем уже не было видно; в камине догорали дрова. Майор налил себе коньяку. Наступило тяжелое молчание, такое же тяжелое, как и мысли, которые ворочались в головах сидевших тут людей. Доктор встал и зажег электричество. Ватрен сказал: – Весной, однако, все еще может перемениться…

– Да-с, весна покажет, – буркнул жандарм.

– Неужели мы будем весной еще здесь? – вздохнул Сиври и выплеснул коньяк из своей рюмки в камин, на раскаленные угли. Вспыхнуло пламя.

– Дрянной мальчишка! Такой прекрасный коньяк! – возмущался Бозир. В это время отворилась дверь и Готие крикнул: – Смирно!

– Вольно, вольно, господа… Мне сказали, Бовезе, что вы заезжали в батальон…

На пороге стоял бледный седой старик с неровно подстриженными усами – полковник Авуан, человек, который связал свое имя с первой линией обороны Парижа.

XXIV

В полку назревали события – это всем бросалось в глаза, даже наименее осведомленным. Офицеры вели между собой таинственные разговоры, шушукались. Казалось, все были в курсе дела. За исключением Сиври, конечно. Нехватало еще посвящать такого вертопраха в секреты! Лейтенант Гайяр делал вид, будто ничего не замечает, но очень тревожился… Преследования коммунистов продолжались. После недавних арестов в метро газеты сообщали о новых арестах в Аркейле, где была обнаружена подпольная типография, в департаменте Эндры и Луары (в бакалейной лавке, хозяин которой был эсперантистом), в Клермон-Ферране. Говорят, придумали еще новый способ распространять «Юманите» – стали вкладывать ее в «Журналь офисьель»…

А тут, как нарочно, Гайяр почти уже неделю ни строчки не получал от Ивонны. Он знал, что она ведет работу. Она об этом ничего не сказала, но Гайяр был в этом уверен и страшно беспокоился. Постепенно он свыкся с этой мыслью. Странно, но ему помогла история, в которую оказался замешанным его юный шурин. Можете сколько угодно говорить, что листовка попала к нему случайно, – так я вам и поверил! Значит, что же – вся семья? А как же он сам, Гайяр? Неужели показать себя трусом? И он решил пойти в Ферте-Гомбо поговорить с Барбентаном.

Он долго размышлял, колебался – пойти или не ходить?.. Теперь, когда Ватрена демобилизовали, Гайяр остался в полку совсем один, среди враждебного ему офицерства, и довериться Барбентану было скорее полезно, чем вредно. Дальше этого он не заглядывал. Но когда Гайяр вышел из Мальмора и зашагал по дороге, он признался себе, что в нем говорит смутное желание установить связь не с одним только Барбентаном…

Погода стояла прекрасная. Природа ждала перемен. Набухшие почки уже распускались раньше времени, и ветви были усеяны нежнозелеными, почти белыми пятнышками. Близилась весна, и, может быть, поэтому у Гайяра появилось давно забытое им чувство какого-то спокойствия, бодрости; хотелось насвистывать песенку, которую так любила вся молодежь, – ну, знаете, из «Веселых ребят»^[359].

Гайяр попался на глаза Дюрану. Чтобы пройти из Мальмора в Ферте, нужно было пересечь шоссе на том перекрестке, где расположилась канцелярия первой роты. Сразу в Дюране заговорил инстинкт ищейки; он спрятался за повозкой, стоявшей у обочины шоссе, и долго следил взглядом за удалявшейся добычей. Ага, лейтенант свернул на дорогу в Ферте! Лейтенант Гайяр занесен в список. Вот как заварилось-то! Наконец-то удалось установить связь между Гайяром и Барбентаном. И, значит, если в Ферте… тогда и Гайяра рано или поздно…

Дюран был в крайне возбужденном состоянии – и не первый день, – уже две недели, с тех самых пор как Серполе передал ему секретное донесение. Хуже всего, что никак нельзя было действовать с помощью офицеров: слишком рискованно – пойдут слухи. К тому же Дюрану хотелось, чтобы вся честь досталась ему одному. Из-за бюрократической медлительности охранного управления потеряно столько времени! Просто невероятно! Но теперь, наконец, все готово. Операция – завтра. А тут еще заваривается новое дельце: Гайяр пошел в Ферте…

Что же сейчас делать? Пойти за ним следом? Опасно. Спугнешь, пожалуй. А операция-то очень важная. Пусть лучше все они воображают себя в безопасности. Да еще надо сегодня дождаться одного человека – должен приехать из Мо. И вообще, нельзя никого посвящать в это дело. Хотя всем ясно, все уже пронюхали. Из Мо, разумеется, предупредили полковника. Сочли нужным. Подумаешь, надо было предупреждать Авуана… У них какое-то идиотское почтение к военному командованию! Готие тоже знает. Он ведь из Второго отделения. Вероятно, и Мюллер тоже… Ну, и пусть их. Знают, знают, а когда в точности – никто не знает. Теперь держись, Барбентан! Попался!..

Дюран вышел на шоссе и остановился задумавшись. Хорошо, что есть такая вот профессия, такое увлекательное занятие, возбуждающее, будто кокаин. А то сердце щемит, все Сильвиана на уме. Серполе вручил донесение, как раз когда Дюран ходил мрачнее тучи. Вот уж не думал, что ему так мила эта гулящая девка! И то сказать – померла-то как! Подохла, как собака. Ужас просто. А ведь молоденькая, всего двадцать лет!.. Да еще тут припуталась какая-то загадочная история – один из его сослуживцев рассказал, но очень туманно: какой-то молодой студент… около трупа обнаружены коммунистические листовки… Дюран тотчас же помчался в Париж, хотел разузнать. Ему ничего не сказали. Материалы следствия были противоречивы. Судебные органы удовлетворились весьма легковесными объяснениями. Дело прекратили. А все-таки… Вдруг в том квартале известно, что Дюран был любовником Сильвианы, и знают также, какую роль он сыграл в аресте банковского служащего и Мирейль, и того испанца?.. Вскрытие… Ничего эти вскрытия не дают… Может быть, все-таки Сильвиану убили коммунисты? Из-за него убили. Или из-за болвана Лемерля. Он, поди, распустил язык… И Дюран побежал к жене Лемерля. Оказалось, Лемерль работает теперь у Виснера. Ничего не удалось выведать. Во всяком случае, ясно – Лемерль жив и здоров…