Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 78 (всего у книги 117 страниц)

Мягко выражаясь, то что называется, обычные трения между господами генералами.

Одним словом, Бийотт хочет, чтобы войска держались на позициях, предусмотренных планом Диль. Ему удалось уговорить генерала Бланшара. – Надо только ускорить подтягивание резервов. Прикажите, чтобы в пехотных дивизиях удвоили переходы, там народ крепкий, выносливый… все эти африканцы – закаленные ребята… Я, знаете ли, встретил по дороге марокканцев генерала Мелье^[544]: в сердцах – геройство, на штыке – тюльпан!..

– Оглянитесь, посмотрите, генерал! – воскликнул Приу.

Позади них, с южной стороны, ширилось в небе багровое зарево. Ночные птицы метали огонь на Жамблу и Намюр. За этой огненной завесой находилась 9-я армия генерала Корапа. Она переправилась через Маас со всеми своими броневиками, моторизованной кавалерией, с полками спаги. В первый же вечер. По правде говоря, Корап хотел выждать со своей кавалерией у Мааса до Д2, как называли на стратегическом жаргоне 11 мая – второй день немецкого наступления. Но армия Хюнцигера, находившаяся южнее, на правом фланге, двинулась форсированным маршем и была уже около Либрамона, в самом сердце Арденн, к югу от леса св. Губерта^[545]. Между нею и северным ее соседом образовалась брешь. Чтобы ее заполнить, генерал Жорж в первый же день, около шести часов вечера, послал Корапу приказ перейти Маас. Генерал Корап во время войны с племенем риффов в Марокко^[546] не подчинился требованиям правительства и захватил в плен Абд-эль-Керима^[547], вопреки указаниям Теодора Стега^[548]. Но генерал Жорж – начальник Корапа, а спорить с начальством не полагается, не правда ли? Поэтому кавалерия генерала Корапа, две дивизии легкой кавалерии и одна бригада спаги были переброшены за Маас. В бригаде спаги – алжирский полк и марокканский полк. Учитель Устрик и крестьянин-виноградарь Пезе направлены были сюда из казарм Лаперин почти в то самое время, когда Гильома Валье послали с эскадроном капитана Бреа в район Дюнкерка. Устрика назначили к алжирцам, Пезе – к марокканцам. Встречались они редко. 10 мая оба полка, вступив в Бельгию через Пюсманж, стояли недалеко от Мааса в районе Монтерме, между Маасом и Семуа. Как раз взводу Пезе, которым командовал старый вояка из марокканского форта, поручено было держать связь с кавалерией Хюнцигера в легендарном лесу, близ аббатства св. Губерта.

За кавалеристами двигались к Арденнскому лесу самокатчики, артиллерия, команды саперов, связисты и всякого рода службы. Аббат Бломе, получивший в пятницу утром короткое письмецо от Жана, тоже направился к Арденнскому лесу в качестве сапера второго разряда одной из инженерных частей. С дивизией легкой кавалерии, оказавшейся теперь гораздо севернее двух полков спаги, от которых ее отделяла дивизия генерала д’Арраса^[549], аббат Бломе, ехавший на грузовике, прибыл к вечеру Д1 (первого дня немецкого наступления) в городок Марш на реке Ломм. Поместили его вместе с офицерами в монастыре бенедиктинцев. Он завел разговоры с благочестивыми отцами относительно леса св. Губерта, находившегося совсем близко, к югу от монастыря, – того самого леса, где еще реет ореол Христа-Оленя, сказавшего охотнику: «Не убий…»^[550] Выяснилось, что там до сих пор сохранился монастырь. На рассвете Д2 донесся отдаленный грохот: взрывали мосты на Урте. Аббат в это время копал минную лунку – саперы должны были заминировать железную дорогу и шоссе.

Аббат остановился на минутку и задумался: занимается он каким-то странным делом, а ведь всего лишь в полутора километрах стоит в лесу церковь романской архитектуры; так и не удастся ее осмотреть. Тут за ним пришли: его команду вызвали; оказалось, что бельгийцы промазали – не сумели как следует взорвать мосты. Саперам пришлось самим заканчивать эту неумело начатую работу и отгонять толпу беженцев, которые перебирались через Урт по наполовину провалившемуся мосту. Надо сказать, что нелегко было заставить их остановиться, но зато когда взрывом взметнуло в воздух столбы речной воды, снесло вокруг все домишки и к чорту полетели железные обломки моста, аббата охватила гордость, не соответствующая его сану, и тотчас небо, видимо, пожелало вернуть его к христианским чувствам: на правом берегу реки показались броневики и принялись обстреливать левый берег.

Именно здесь армия Корапа и попала в первый раз под огонь неприятеля. Она сразу остановилась, растянувшись вдоль реки Урт, от которой отошли бельгийцы, а грузовики разведотряда поползли назад, берегом Ломма, к югу от Марша, и наткнулись на другие немецкие броневики. До самого вечера шла перестрелка, обе стороны то искали противника, то убегали от него… В воздухе кружили самолеты: чьи? наши? Нет, мессершмиты, а под их защитой вдруг вылезли танки! Где же они прошли? Выше или ниже? Вряд ли их колонну задержала водная преграда. Откуда они явились? Спустились со стороны Льежа или прошли через непроходимые Арденны? Взорван был в свою очередь и мост около Марша, и когда саперы закончили эту работу, грузовики, увозившие саперный отряд аббата Бломе, рассеялись по лесу, а потом собрались в том городе, через который проезжали накануне: город со старинной башней – помнишь, аббат?.. Название ему Синьи-л’Аббе, да, тот самый, где расположился генерал, которого солдаты называют наш генерал, – славный человек, командир дивизии… такая же пешка на шахматной доске, не лучше их… Как он их встретил, когда они явились с рапортом!

Потом настала ночь, ночь, отделяющая Д2 от ДЗ. Дивизия все еще стоит за Маасом, как приказал Жорж. Хотя до оставленного французами Марша, помнится, меньше двадцати километров, никому и на ум не приходит, что, может быть, тут устанавливается фронт. Они ведь здесь с генералом, стало быть – в тылу. У всех только одна мысль: спать, спать, все равно где… В городе есть хорошие гостиницы, но они битком набиты, да и не про саперов писаны. Аббат Бломе вдруг проснулся, – проклятые зенитки! Но в небе светло, как днем. На фоне зарева город словно декорация в китайском театре теней; высоким черным силуэтом вырисовывается ратуша, где стоит генерал, и старая башня на площади, где испокон веков устраивали конскую ярмарку. Эх, разрази тебя гром! Всюду падают бомбы. Упадет – и сейчас же пожары. Все небо избороздили осветительными ракетами и мечут с него огонь, а то, глядишь, огонь поднимается с земли… это уж не похоже на христов ореол, засиявший вокруг ветвистых рогов оленя… А наши зенитки лают вокруг пожаров, как свора гончих. Уши раздирает пронзительный визг крылатых чудовищ, а вслед за ним грохочут взрывы… Вместо охоты святого Губерта – Апокалипсис^[551]… Аббат Бломе, примостившийся на жесткой скамье, повернулся на другой бок: – Ничего, господь милостив, – и поправил вещевой мешок в головах. – Владыка небесный, воззри на нас… – Аббат нащупал четки, обмотанные вокруг запястья, но не успел дотронуться до них, как снова уснул. Прости ему, господи, он так утомился, – взорвал нынче два моста, бежал под пулями, переносил изнуряющие громы и молнии гнева твоего… И сейчас, когда ты отвел свою десницу, в темных норах среди пожарищ аббат уснул крепким сном, восстанавливающим силы. Впрочем, и все заснули. Мы ведь между Ломмом и Маасом, с нами генерал, да и вообще ночью полагается спать…

И никто не знает, не может знать, что немного подальше, южнее, уже началось отступление: генерал д’Аррас, командир 1-й легкой кавалерийской дивизии, даже еще до того, как войска на его участке пришли в соприкосновение с неприятелем, вынужден был дать разведотрядам приказ прикрыть с юга правый его фланг, оголенный ввиду ухода спаги с позиций. Отступил тот полк спаги, которым командовал полковник Марк^[552]. Офицеры и солдаты были в большинстве своем люди весьма решительные. Почти все добровольцы. Закаленные в опасностях старые унтеры, служившие в Африке, молодые добровольцы-головорезы, которым нравилась живописная военная форма и арабские кони. Замешались в этот полк и папенькины сынки, любители спорта и приключений, и наемники колониальных войск, выпивохи, молодчики не очень строгой нравственности, но были тут алжирцы и марокканцы – совсем особая порода людей, поражавшая своей спокойной твердостью и чувством собственного достоинства, народ все рослый, терпеливый и крепкий… От них можно было ожидать многого. Но полковник Марк еще утром Д2, то есть тринадцать–четырнадцать часов назад, отдал приказ об отступлении, когда получил известие, что кавалерия Хюнцигера вырвалась вперед – до деревни Либрамон, так как полагала, что позицию защищают бельгийские войска, непроходимые Арденны и взорванные, как было обещано, мосты, – и кавалерия эта была смята немецкими танками вопреки всем предвидениям Высшего военного совета. И вот спаги – алжирцы и марокканцы, – ничего не зная и не понимая, беспечно двигались обратно к Семуа, в своих бурнусах, в плотно облегающих куртках, в касках, обвитых вуалью песочного цвета, все высокие, величавые, на породистых лошадях; вдоль их колонны шныряли юркие маленькие машины офицеров. И вдруг, когда этот спокойно отходивший полк в сумерках переправлялся через реку Семуа близ деревни Музев, продвигаясь по направлению к Сюньи, на него налетели немецкие авангардные части и смяли его. Взвод алжирцев, где Устрик оказался единственным европейцем, если не считать лейтенанта и сержанта (чему он был несказанно рад, потому что туземцы – народ безобидный в смысле политики, не то что другие… Пезе, который служил в другом полку – у марокканцев, говорил то же самое…), взвод этот отбился в лесу от своих, но потом, пробравшись берегом Семуа к западу, вверх по течению реки, соединился со своей частью около Лафоре. Спаги потеряли на востоке связь с кавалерией Хюнцигера…

Все это надо хорошенько себе представить. Настала ночь со второго на третий день, над войсками простерся мрак; на юге началось отступление, но его отраженная волна все ослабевала, перекатываясь сквозь армию Корапа к северу, так что эта отдаленная опасность не вызвала никакого движения армии Бланшара, находившейся за Намюром. На таком расстоянии большое тело не почувствовало, что огонь подбирается к его членам, оно лишь вяло шевелилось, как будто отгоняя мух, тревоживших его сон… В штабах выражали свое возмущение бельгийской армией: что это значит? Заверяли, будто на позиции Диль мы найдем организованную линию обороны, а вот нате вам… ничего, ровно ничего! Вы же видели… А между тем из ставки главнокомандующего подтверждают, что именно сюда, как и предвидели, будет направлен главный удар противника. Это, впрочем, и так совершенно ясно: недаром здесь сосредоточены лучшие наши моторизованные дивизии, наши отборные полки, современная военная техника, и сюда же спешат подтянуть основные силы… Ведь всегда считалось бесспорным положение, что в дуге Антверпен–Седан удар будет нанесен в разрыве Вавр–Намюр на позициях Диль: ринувшись через Голландию, немецкие войска выдохлись бы, а в люксембургском углу препятствием служат Арденны… Все попрежнему твердят, несмотря на сообщения (довольно еще смутные), что Арденны непроходимы для танков, – маршал Петэн сто раз это говорил…

Бельгийцы – вот где загвоздка! Они обязались задержать неприятеля, пока мы укрепляемся на позициях, – на это требовалось четыре дня и два дня арьергардных боев, которые должен был вести наш кавалерийский корпус… И что же! От Арлона до Льежа бельгийцы бросили позиции и удирают… Да-с, очень просто! Разрушение мостов они произвели так плохо, что это, повидимому, не останавливает немецкие танки. Что касается теории о непроходимости Арденн… Впрочем, не время сейчас спорить о теориях! А вот это уж бесспорно, что бельгийцы бросают свои позиции, решив, вероятно, что они свое сделали и могут уйти, очистив нам место. Бельгийские войска встречаешь повсюду – в полях, в лесах, на дорогах. Идут себе преспокойно, как будто меняют гарнизон. Даже не остановятся посмотреть, хорошо ли они взорвали укрепления. Даже и не подумают о том, чтобы задержать неприятеля, пострелять в него, потревожить. Ничего не делают. Они расходятся по домам. Встретятся с нами – молчат. И мы молчим. Что мы им можем сказать? У них свое командование. Ни они сами, ни их действия нас не касаются… Генерал Корап телефонирует военному губернатору Намюра… А тем временем вереницы светловолосых солдат с винтовкой на ремне уныло бредут по дорогам, просачиваясь ручейками между колоннами танков, танкеток, броневиков, которые все еще продвигаются за Маасом; но южнее, около Семуа, в этой сумятице уже заговорили пушки и началось отступление французов… Генерал Корап телефонирует бельгийскому генералу, который командует в Арденнах… Однако ни Корап, ни бельгиец не вправе ничего решать. Надо, чтобы сам Жорж обратился к высшему командованию бельгийских и английских войск, ибо военное сотрудничество с англичанами тоже требует совместного разрешения возникающих вопросов… и кроме того, некоторые бельгийские части сворачивают в английский сектор. Пока еще отношения с союзниками находятся в ведении Гамелена, а не генерала Жоржа. Нельзя было предвидеть, что уже на второй день (Д2) мы столкнемся с такими трудностями. Вот если бы мы могли остановить бельгийские войска, организовать их в опорных пунктах, командовать ими…

Где же, однако, Жорж? А чорт его знает! В Ферте-су-Жуар – в имении господ Бондон: он устроил в усадьбе свою штаб-квартиру и сидит там, в то время как Приу и Бийотт находятся за Жамблу и, жестикулируя, как две марионетки, спорят о позиции Диль и позиции Шельда. Накануне Д1 Жорж был убежден, что займет место Гамелена, станет настоящим, единственным главнокомандующим. Он знал, что Поль Рейно стоит за наступление и собирается вытряхнуть Гамелена… Но Гамелен все еще сидел на своем месте. Гамелен приехал к Жоржу в конце Д2 под предлогом важного дела: известить, что бельгийский король, который до сих пор из соображений военной тайны желал держать связь лишь непосредственно с Гамеленом, соглашается теперь, чтобы генералу Жоржу были переданы полномочия координировать действия союзных армий. Очевидно, Гамелен, не получив признания своего авторитета со стороны главы правительства, сделал великодушный жест – единственное, что ему оставалось сделать… А может, он полез в кусты, просто захотел свалить с себя ответственность, переложив ее на него, Жоржа? По той же самой причине он, Жорж, решил в свою очередь передать обременительные полномочия генералу Бийотту, командующему 1-й группой армий. Это, повидимому, удивило Гамелена. Он возразил, что генералу Бийотту пришлось бы очень трудно: четыре французских армии – от моря до Лонгюйна, – бельгийцы, англичане… Если, как это предполагается, Англия высадит более значительные силы, Горту неприлично будет подчиняться простому командующему группой армий… Жорж ответил на это, что англичане в настоящий момент действуют лишь в небольшом секторе, а чтобы облегчить обязанности Бийотта на юго-востоке, он, Жорж, сам будет руководить 2-й армией Хюнцигера.

Гамелен был недоволен, но в конце концов сдался: он пожелал только оставить за собой непосредственные сношения с голландцами, так как они менее опытны в военном деле, чем бельгийцы, и все еще проявляют чрезмерную щепетильность, которая объясняется их долгой привычкой к нейтралитету… В сущности, Гамелен готов был сделать Жиро, а не Бийотта главнокомандующим союзными войсками, включая и голландцев… Однако он отказался от этой мысли. Жорж думал, что все улажено. И вот вам, пожалуйста!.. Около десяти часов вечера ему принесли с обыкновенным сопроводительным отношением копию телеграммы Гамелена королю Леопольду! В телеграмме говорилось, что полномочия передаются ему, Жоржу. Что же это значит? Неужели так оно и останется? Жорж не доверяет Гамелену, считая его политиканом. Какую штуку выкинул: прислал в поздний час копию телеграммы, но не сообщил ответа на нее. И вообще никаких указаний ему, Жоржу. А ведь он, Жорж, командует вооруженными силами на территории от Дюнкерка до Женевы. И уже четыре месяца он, Жорж, является не заместителем Гамелена, а главнокомандующим наземными войсками Северо-восточного фронта. Гамелен верен себе! Если даже бельгийцы на бумаге подчинены мне, то каким же способом я могу отсюда командовать бельгийцами, которым предоставлено два участка – один впереди Горта, а второй – впереди Корапа и Бланшара. Бийотт – другое дело. У Бийотта окажется еще одна армия в его группе – вот и все… Но, может быть, еще не поздно? Что делать? Телефонировать в Венсен Гамелену? К чему? Жорж вызывает к телефону генерала Шампона^[553], представителя французского командования при Леопольде (телеграмма Гамелена дает ему на это право) и через Шампона просит, чтобы король назначил ему на ДЗ аудиенцию. Затем телеграммой назначает генералу Горту на следующее утро свидание у Бийотта… Ах, этот Гамелен! Если бы пришлось действовать через Гамелена, что получилось бы? – только волокита. И ведь Гамелен нынче вечером дал согласие на передачу полномочий Бийотту – значит…

Бийотт катит в автомобиле, возвращаясь из Эш-ан-Рафай. Бийотт размышляет. Конечно, Корапу не следовало переходить через Маас. Но этого потребовал Жорж. Надо подчиняться приказу. И здесь и на Диле. Бийотт обязан приглушить протесты своих подчиненных и заставить их осуществлять принятые планы, не заботясь о всяких мелочах. Придерживаться планов. К тому же, если Жорж бросил армию Корапа за Маас, то только потому, что Хюнцигер… И зачем это Хюнцигеру понадобилось вылезать вперед без прикрытия? А что же делает Жиро? Где он?

Жиро далеко, на севере, и требует подкреплений. Требует самолетов для бомбардировки Мурдайкского моста на подступах к Бреде. Он попытался попросить самолеты у англичан, своих соседей. Но поскольку вопрос о взаимоотношениях с англичанами еще не урегулирован… К тому же англичане ответили, что все их самолеты заняты в операции по минированию Рейна… в пресловутой операции «Ройял-Марин», из-за которой так живо спорили накануне норвежской экспедиции; «Ройял-Марин» – конек Черчилля. Как этот самый «Ройял» сейчас мешает генералу Жиро!

Жиро, Бланшар, Корап, Хюнцигер… Это имена-символы, они вызывают представление о людях, едущих в автомобилях по дорогам или сидящих в КП^[554] – в комнате с картами, с телефонами, с ординарцами, которые дремлют на скамьях, – их будят, чтобы послать с пакетом… Приходят штабные офицеры с расшифрованными телеграммами. Из КП отправляют приказ… или нет, не надо, – приказ не годится, его разрывают. А тем временем огромная машина, пущенная в ход, продолжает работать. Приказы могут то тут, то там остановить какое-нибудь действие, отвести какую-нибудь дивизию, но большой сложный механизм, который так долго монтировали, строя в течение нескольких месяцев всякие предположения, придумывая планы, маршруты, комбинированные маневры, – механизм этот еще работает в ночь с Д2 на Д3, кое-как осуществляет замыслы тех, кто пустил его в ход, кто теперь забывает о нем. Хюнцигер, Коран, Бланшар. Когда они думают друг о друге, то для них Бланшар, или Корап, или Хюнцигер являются воплощением определенных частей этой вооруженной массы, слепых, движущихся, как заводные игрушки в маленьких лавчонках на новогоднем базаре. Почему Хюнцигер зарвался? Следовало ли Корапу переходить через Маас? Где же Бланшар пришел в соприкосновение с противником? А потом все это они выражают зашифрованным языком: – Алло, алло! Фош? Говорит Наполеон… Бюжо просит передать вам… – А в эту ночь с Д2 на Д3 тысячи и тысячи людей с волдырями на ногах шагают по дороге, и лямки вещевых мешков режут им плечи… или же, качаясь от одолевающего их сна, трясутся в грузовиках, в автобусах, разрисованных пятнами камуфляжа, едут на вездеходах, ждут бесконечные часы, не имея права ни уснуть, ни двигаться дальше… или же не сводят глаз с белого овала на стенке машины, идущей впереди, или же сидят в башне грохочущего танка рядом с офицером, который, быть может, знает хоть место назначения… а тем временем перепутанные телефонные линии, телеграфные аппараты, на которых работают мобилизованные чиновники под охраной солдат, лениво поигрывающих штыком, телефонные провода, протянутые связистами по спящим полям, точно громадный невод для рыбной ловли, – вся эта огромная сеть гудит позывными, звенит звонками, передает противоречивые приказы начальников… Так что ж, англичане не хотят посылать свои самолеты на предмостное укрепление Бреды? Бросьте говорить об английских самолетах – где наши самолеты? Те, которые вступили в сражение, сбиты… У нас недостаточно истребителей… Так чего же вы ждете? Затребуйте. У кого? Группа армий Бийотта дала все, что у нее было, Жорж не распоряжается авиацией, и Гамелен тоже. За действия воздушных сил отвечает Вюильмен. Штаб Вюильмена в Жуаре. И вот Корап или Бланшар, например, должны обратиться к Бийотту, а тот обратится к Жоржу в Ферте-су-Жуар, а Жорж телефонирует в Венсен Гамелену, а Гамелен вызовет Жуар… словом, чтобы получить самолет, надо потратить пять часов… За пять часов объекты бомбардировки меняются!.. Вот если бы англичане…

Все перелагают друг на друга ответственность: идет война – война союзников, война генералов между собой. Военная игра, выражаясь языком Фридриха II^[555] и Бисмарка^[556], Kriegspiel^[557], в которой сражаются цветными карандашами, в которой сталкиваются противоположные концепции, – но ведут эту игру не для забавы, как вели ее раньше в доме на площади Инвалидов, в Высшем военном совете, когда генералы, набившие себе руку в этой игре, делали вывод, что Гитлер, перейдя в наступление, должен будет за отсутствием горючего остановиться со всеми своими танками, – нет, на этот раз игра идет трагическая и азартная, как в казино, которым служит Бельгия, захваченная неприятелем, замирающая в ожидании. Идет крупная военная игра. Вам угодно взять карту? Беру две, играю Диль… военная игра… не зевайте, так не играют… пешка, две пешки и ферзь, я уже в Бреде… военная игра… гамбит, я форсирую Маас… военная игра, волнующая этих выхоленных, гладко выбритых игроков в чистых воротничках, стариков с живыми глазами, которые столько учились для того, чтоб им можно было в эту ночь, как раз в эту ночь с Д2 на Д3, судить и рядить, критиковать друг друга, выдвигать свои предложения, делать ход пешкой от слона, нажимать на кнопку звонка, кричать в телефонную трубку: – Алло… «Галиени»? Никак не могу соединиться с «Клебером», такая нелепость! А по-моему, следовало бы активизировать резервы в направлении «Аристотеля»…

И Хюнцигер, в первый же вечер поставивший «крокодилов» – то есть 71-ю дивизию генерала Бодэ – в тыл 10-го корпуса (за исключением полка в Вандрессе), не передав их, однако, в распоряжение Грансара, вдруг решает в ночь с Д2 на Д3 передать их этому генералу; один день потерян, передвижение Бодэ займет два дня; Хюнцигер, как видно, не очень уверен, устоят ли дивизии Грансара, пока подоспеет Бодэ, но в случае, если Бодэ не поспеет вовремя, скажут, что виноват Грансар. Хюнцигер ведет, как говорится, свою личную игру. Но если переброска подкреплений задержится, – виноват будет именно Хюнцигер: ведь это по его приказанию «крокодилы» 10 мая простояли весь день в тылу. Чтобы за двое суток достигнуть переднего края, им нужно будет ночью сделать шестьдесят километров, а это значит требовать от них слишком многого… В первую ночь можно только собрать разбросанные группы, которые были заняты сооружением укреплений.

IV

Еще накануне можно было их удержать. Но в ночь со вторника на среду беглецы подтвердили панические слухи, и утром 12-го числа^[558] все гражданское население снялось с места. На телеги, на ручные тележки грузили мебель, перины, подушки. Вытащили из самых недр домов вещи, долгие годы дремавшие в тайниках частной жизни, и теперь с пепельно-серого неба на них сеялся мелкий дождь. Стариков и старух усаживали на узлы с мягкой рухлядью между лоханями, кастрюлями и клетками с птицами. Все возы двинулись по выбитой дороге на запад. – Куда это вы подались? – спросил Рауль Бланшар у высокого худого бельгийца, который тянул под уздцы лошадь; рядом с ним шла жена, толкая тачку, где вперемежку лежали стенные часы, подсвечники, кофейная мельница. – Во Францию, стало быть, – ответил бельгиец. Рауль остановил машину у въезда на главную улицу – он возвращался из замка Геккеров, вез оттуда Жана де Монсэ и двух санитаров. С тревогой глядя на начавшееся переселение, он повторил про себя: «Во Францию». Было около восьми часов утра.

Вслед за машиной Рауля ехала вторая санитарная машина, где рядом с шофером сидел лейтенант Блаз, а среди носилок – Алэн Морльер. Блаз выскочил из кабины и засуетился. От подошедшего к нему штабного офицера он узнал, что со вчерашнего вечера здесь находится командир дивизии генерал Гревиль, расположившийся в конце деревни. Задержаны два-три подозрительных субъекта; они распространяли слухи, что подходят немцы, поэтому все жители и дали тягу. Сколько ни говори, не убедить их. Удирают со всем своим барахлом. Ну, в конце концов, если они вбили себе это в голову, пусть их. Генерал сейчас занят, понемножку нажимает на шпионов. На шпионов? Ну да – на тех мерзавцев, которых арестовали. Так… Морльер, голубчик, отправляйтесь-ка поскорее с санитарами на пункт. Партюрье, должно быть, приходится туго, если появились раненые… Я сейчас приду к вам, только доложусь генералу.

Почему же в школе, где помощник фармацевта Партюрье развернул перевязочный пункт, могли бы оказаться раненые? Ведь неприятель еще за каналом Альберта – значит, в пятидесяти километрах отсюда, – удивляется Алэн Морльер. – И даже с гаком, – подтверждает Жан де Монсэ. У дверей школы стоит Манак; завидев Рауля, он машет ему рукой. Старуха, решившая не уходить из деревни, сварила им кофе. В такую промозглую сырость неплохо выпить чего-нибудь горячего.

Помощник фармацевта Партюрье очень огорчился, узнав от Жана и Алэна (с запозданием на один день) о смерти курсанта Ла Мартельера. – Тот самый, которого мы встретили в Суаньи? Ах ты, господи! Такой славный парень!.. А как у нас? Все приехали? Где дивизионный санотряд? – Да, все приехали. Санотряд расположился в замке. Поставили палатку для операционной – на случай, если будет много раненых. – Почему же будет много раненых? Ведь боши еще за сто километров? – Ну, уж не знаю… вчера в оранжерее нехватало места.

Как бы в ответ на недоумение Морльера, слышится гул самолета. Он пикирует на деревню. Сбросил три бомбы. Все, кто был на улице, мигом распластались на земле, – видны только зады и спины. Затрещал пулемет. Бомбардировщик скрылся. Две бомбы упали в стороне от деревни, в поле; третья попала в чью-то брошенную лачугу, и она запылала. Вокруг собралась толпа зрителей. Теперь писаря из штаба дивизии строят из себя храбрецов, но стоит лишь посмотреть на них, сразу видно, что эти храбрецы сейчас только отпраздновали труса, – у них у всех колени запачканы грязью…

На большом квадратном дворе фермы, где находится штаб, бушует генерал Гревиль. Когда доктор Блаз явился туда, ему тоже попало: – Ну-с, доктор, вы зачем пожаловали? Ваше место на перевязочном пункте, а вовсе не здесь. И вот что: пришлите мне своих людей – всех, кто свободен. Надо вырыть здесь убежище.

– Но, господин генерал, мне санитары понадобятся, если будут раненые.

– Когда они еще будут, да и будут ли! Прислать сюда ваших людей, слышите? Мне надо вырыть во дворе убежище. Лентяев не присылать. Раненые!.. Скажите пожалуйста, у него будут раненые. Откуда? Немцы еще на канале Альберта…

Должно быть, и в самом деле остановимся здесь, раз генерал дал приказ вырыть убежище. На камни мощеного двора набросали груду кирок и ломов. Попробуй копни тут. Весело, нечего сказать! Все принимаются за работу. Пришлось послать и санитаров и Манака… Рауль был занят – осматривал свою машину. Монсэ и Морльер на всякий случай дежурили в школе. Санитары тихонько ворчали: землю копать не наше дело. Небось, студентов не посылают на работы.

– Удивительное дело! – говорит Блаз фармацевту Партюрье. – В санотряде мне объяснили, что здесь проходит передний край. А между тем танки еще стоят в резерве, кроме разведотряда… А легкие моторизованные части ушли вперед… вчера днем они нас обогнали… Однако по всему видно, что как раз в этих местах немецкая армия собирается нанести удар. По словам Давэна де Сессак, наши должны защищать брешь между Дилем и Маасом… но настоящая линия фронта организуется позади нас, на дороге Вавр–Намюр, и наши части должны только задержать противника…

– Как? Отсюда придется отступать?

– При вступлении в Бельгию мы получили приказ держаться на передовых позициях два дня, а потом отойти на линию фронта, которую организует, кажется, САПД…

– Что это такое – САПД?

– Ну, Североафриканская пехотная дивизия, разумеется! – Блаз был согласен с Партюрье: странный способ поднимать боевой дух и странный способ вести наступление – заранее говорить людям: занимайте позицию, но помните, что вы должны ее оставить… – Так как же? Какие части находятся между нами и каналом Альберта? Легкая моторизованная дивизия? Это, пожалуй, не очень внушительно… Смотрите, чья это машина катит сюда?.. – Из машины, остановившейся около школы, вылез полковник медицинской службы. Вот чорт принес! Сам начальник дивсанчасти Ламиран! Доктор Ламиран был ниже среднего роста, с круглыми плечами и короткой шеей, с черными седеющими усами; необыкновенно решительные движения придавали ему вид автомата. Для проформы он осмотрел перевязочный пункт, задал со скучающим видом два-три вопроса. Как у вас с имуществом? В чем-нибудь есть нехватка? Если чего недостает – сообщите. Удовлетворим немедленно. Медикаментов у нас уйма; просто даже нелепо таскать их с собой по дорогам. Вы знаете, куда эвакуировать раненых? Прекрасно. Раненых у вас сейчас нет? Хорошо. В случае переполнения можете по своей инициативе, минуя дивсанотряд, везти раненых прямо во Флерюс. Поняли?

– Но откуда же могут быть раненые, если противник находится на канале Альберта?

Дивизионный врач так и подскочил: кто вам сказал? Да немцы в семи километрах отсюда. А может быть, уже и ближе… Блаз и Партюрье чуть-чуть побледнели. Доктор Ламиран засмеялся: что, струхнули немножко? Но какой же это осел сказал вам?.. Да, видите ли… генерал говорил… А четверть часа назад он приказал вырыть убежище во дворе фермы: тут, очевидно, должна быть позиция.

Ламиран пожал плечами: – Ну, видите ли, генерал Гревиль… Я-то давно его знаю… Он мог и нарочно это приказать, чтобы никто не думал, что противник подходит… Это весьма доблестный офицер… но методы его несколько парадоксальны… Слушайте, Блаз, хотите сами убедиться? Садитесь со мной в машину. Я вас повезу посмотреть позиции. Со мной в машине мой помощник – Варнэ. Знаете его? – У лейтенанта Варнэ, рослого малого, вид был строгий и унылый, что до некоторой степени объяснялось размерами его носа, столь мизерными, что обладателю его как будто даже трудно было дышать. Блаз сидел рядом с лейтенантом, а Ламиран на переднем месте, в кабине водителя. Машина взяла с места рывком, словно оторвалась от земли, и казалось, что у нее такие же движения автомата, как у самого дивизионного врача. – Я, право, не понимаю… – сказал Блаз. – Ведь на Большой Гетте, в усадьбе Геккеров, наш санотряд поставил палатку для операционной… А если противник так близко…