Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 94 (всего у книги 117 страниц)

– Мадам Декер? – спросил Рауль и улыбнулся малышу.

Ну, конечно, это Элиза; волосы у нее вьющиеся, правда, они потемнее и талия пополнее против того, что говорил Декер, но глаза и в самом деле очень светлые, живые. Она сразу же сказала: – Кофе выпьете?.. Нет, нет, готов… – И подвинула кофейник на огонь, помешав в печке через конфорку. Обои на стенах были пестрые, цветастые. В одной комнате стояло кресло, стул и три табуретки, в соседней виднелась кровать с периной… – Может, настоечки? – Ну, кто от этого откажется! – Спасибо, товарищ, – ответил он, подчеркивая последнее слово. Элиза остановилась и посмотрела на него. – Вон оно что! – сказала она и усмехнулась. – Я-то, правда, не товарищ… ну, да вроде! – Она прищурилась, вспомнив, как Гаспар сказал ей, когда принес знамя секции: «Ты, сестренка, хоть и не в партии у нас, а все равно…» Этьен? Ну где же ему быть, как не в забое. Их смена заступает в половине шестого… значит, считайте, дома он будет часа в два, – пока душ примет, пока дойдет… Сейчас было всего десять часов. Рауль не мог отсутствовать столько времени, но он вернется, он не хочет мешать Элизе. – Ну, чего там! – возразила она.

Рауль был очень доволен. Вернувшись в школу, он так и сказал Прашу: —Товарищ тут один. Я побывал у него на квартире – пойду еще попозже, когда он вернется из шахты. Он горняк. Настоящий товарищ, понимаешь? Тебе тоже невредно бы послушать, простофиля! Он нам расскажет, как и что…

К несчастью, около одиннадцати пришел приказ сниматься с места. Отряд будто бы посылали вперед. Вперед? Ну да, поближе к фронту!

Только непонятно было, где он находится – этот самый фронт; насколько они могли ориентироваться, их везли на северо-запад, мимо Гарнса и грандиозных Кульмановских заводов. Они пересекли шоссе, и Жан де Монсэ успел прочесть на дорожном указателе: Ланс – налево, Карвен – направо. Потом миновали городок, который назывался Ванден-ле-Вией. А дальше – Вэнгль… Проехав немногим больше пятнадцати километров, колонна остановилась перед каналом; там были англичане, головной машине пришлось вступить в переговоры с английской дорожной полицией, после чего все переехали через мост, а за ним оказался город.

– Где это мы? – спросил Рауль. Жан прочел надпись: Ла-Бассе…

Было ровно двенадцать часов. И как только они приехали, немецкие самолеты начали бомбежку. Машины свернули, чтобы объехать центральную часть города, где, повидимому, было полно беженцев. А наверху такое шло представление!..

– Что с тобой, Рауль? – спросил Жан. – Бомбежка так на тебя действует?

– Нет, не бомбежка.

Рауль не мог успокоиться, что они уехали раньше двух, не дождавшись Этьена. Опять придется довольствоваться всяким враньем. А сверху так и сыпалось, так и трахало.

– Знаешь, Рауль, маршал Петэн…

– Что, что? Нет, уж погоди, пусть немного поутихнет, тогда и выкладывай свои новости.

* * *

Итак, по радио сообщили о реорганизации кабинета министров.^[641] Очередная перетасовка между министерствами иностранных дел и национальной обороны: Рейно отправил Даладье на Кэ д’Орсэ и взял на себя политическое руководство военными действиями, ответственность за них. При этом он подкрепил авторитет своего правительства двумя именами: маршал Петэн занял пост вице-председателя совета министров, да еще словно восстал из гроба Клемансо в лице своего сподвижника Манделя, получившего портфель министра внутренних дел вместо Руа, который вернулся в первобытное состояние. Одновременно Гамелен был просто-напросто отстранен: генерал Вейган, отозванный с Востока и прибывший накануне, возглавил военное командование. Недаром целых десять лет вспоминали слова Фоша: «Если Франция будет в опасности, призовите Вейгана». Так Рейно сразу козырял Петэном, Фошем и Клемансо. Он рассчитывал этим психологическим эффектом загладить все промахи.

Генерал Бийотт со своего КП в Бетюне приехал в Ланс, где находился штаб 1-й армии Бланшара, и сюда же в этот самый день прибыл из Лондона генерал Айронсайд. Утром был взят Амьен; получив это известие, генерал Горт и его начальник штаба присоединились к остальным генералам. И тут-то впервые Вейган вызвал Бийотта. Надо перераспределить войска по фронтам. Горт организует новый корпус – Frank Force – под командованием генерала Франклина^[642]. Решено было наступать в южном направлении, к Сомме, начиная от Арраса, и, кроме того, на востоке, в сторону Камбрэ; одновременно должно было начаться наступление на Амьен силами заново сформированной 7-й армии, во главе которой после исчезновения Жиро поставили генерала Фрера. Вейган собирался на следующий день посетить Северный фронт. Он сказал по телефону: «Будем драться, как звери», и это выражение произвело сенсацию. Возможно, Горт и Бийотт по-разному смотрели на происходящее: во всяком случае, после взятия Амьена англичане говорили о создавшейся обстановке в таких выражениях, словно речь шла об осажденной крепости. Наступление они называли вылазкой. Надо сказать, что генерала Горта со вчерашнего дня обуревали жестокие сомнения. Он вдруг прозрел. Но все еще не решался взять на себя ответственность за те меры, которые напрашивались сами собой. Однако в воскресенье, к концу дня, он послал доклад в Лондон, в военное министерство: необходимо отвести войска к портам, бросить снаряжение и погрузить экспедиционный корпус на суда. Фактически больше ничего не оставалось делать, но Горт еще воздерживался сообщить об этом французскому командованию, он ждал ответа от своего министра… В Париже, в Венсене, в Ла Ферте-су-Жуар разговор шел совсем иной. Тут рассчитывали на сосредоточение войск под командованием Бийотта: накануне, в воскресенье, Бланшар принял в Дуэ генерала Молинье, командира 25-й дивизии, возвратившейся из Антверпена, затем Альтмейера, который сообщил о прибытии трех дивизий 5-го корпуса, в то время как 4-й корпус генерала Эйма занимал позиции, выдвинутые к востоку, имея в резерве марокканскую дивизию генерала Мелье. Остатки 2-го корпуса с генералом Буше во главе направлялись к северу от Сансэ. Ла Лоранси устроил КП 3-го корпуса в Орши́. Все эти генералы были приглашены в понедельник днем в Ланс.

Тем временем поезда доставили из Бельгии через Булонь и Абвиль 21-ю дивизию, которая должна была идти на подкрепление частей генерала Фрера. Таким образом, психологический эффект Рейно подкреплялся блистательным военно-стратегическим маневром. Заманив в ловушку дерзко вторгшиеся немецкие танковые дивизии, французская армия намеревалась взять инициативу в свои руки.

* * *

В понедельник утром смятение, охватившее два дня назад Лилль и его пригороды, достигло предела. Все выходы из города были запружены беженцами, легковые и грузовые машины направлялись к Бетюнской заставе, к дороге на Ла-Бассе. Растерянность увеличивалась еще оттого, что в это утро стали заводы. Что же теперь будет? Людям не выдали заработной платы или сунули по нескольку сотен франков. У фабрики пищевых продуктов рабочие натолкнулись на запертые ворота; в наклеенном на них объявлении было сказано, что предприятие эвакуировано в департамент Луара и Шер. Толпа гудела, поносила правительство, имя Петэна здесь никого не могло успокоить. Рабочие собрались у входа в контору, грозили взломать двери. Директор оказался на месте, он велел открыть двери и выдать плату частично ввиду «чрезвычайных обстоятельств». И всюду та же картина – в Туркуэне, в Рубэ, в Фиве, в Обурдене, в Лоосе. Все слои населения перемешались, всем было одинаково плохо; люди, никогда не говорившие между собой, обращались друг к другу за помощью. Семья, имевшая две машины и одного шофера, предлагала вторую машину соседям, с которыми обычно не раскланивалась. Посреди всей этой лихорадки инженер со слезами на глазах говорил своим рабочим у ворот прядильни: я жизнь положил на создание нашей фабрики… и вот… в несколько часов… из-за политики правительства все гибнет! Хуже всего пришлось старикам, тем, которые целый век трудились, чтобы был свой угол, где бы умереть, убогий угол с дорогими воспоминаниями, кой-какой мебелью, семейными фотографиями, безделушками – со всем тем, что ни для кого постороннего не имеет цены… а теперь надо уходить… И они уходили под взглядами англичан, расположившихся на площадях, – в этот день войска передвигались во всех направлениях.

То же самое произошло в Буа-Блан, где администрация завода Дебре–Лертилуа даже не указала своим рабочим сборного пункта. Завод закрыт, и точка! Всем им оставалось одно – уходить. Но уходить так вот… Большинство ушло пешком. Главное, от чего люди теряли голову, был страх умереть с голоду где-нибудь на дорогах. Все кинулись за продовольствием. Некоторые почти ничего не брали с собой, кроме провизии. Из бакалейных лавок в один миг исчезли консервы. В магазинах шла драка. Ловкачи перепродавали по высоким ценам продукты, которые извлекли из собственной кладовки или ухитрились купить утром, как только открылись лавки. Стыд и срам! А впрочем, какую цену имели теперь деньги!

Хозяева не взяли с собой Селестину, несмотря на вопли Крошки, очень привязанного к ней, – она не могла бросить немощную старуху мать. Что теперь будет с ними обеими? Правда, Александр, в просторечии Зант, тот, что был сторожем в школе, мог бы посадить старушку на свой грузовичок. Его собственная семья состояла из жены и сына-подростка, но Зант уже вел переговоры с Фюльбером Дежаном, молодым рабочим с завода Дебре: тому тоже надо было увезти мать. По счастью, в конце концов все уладилось: управляющий соседним гаражом, у которого была полутонка и легковая, пришел к Фюльберу, умевшему править, с просьбой эвакуировать его легковую машину, – сам он с женой и со всем добром, какое только мог уместить, уезжал на полутонке. Таким образом, Зант увез Селестину с матерью еще рано утром, и до Ла-Бассе они добрались к полудню, как раз, когда на город посыпались бомбы; колонны расстроились, люди попрятались в подвалы. Выйдя из подвалов, многие увидели, что машины и повозки их разбиты вдребезги. Дома кругом пылают… От Ла-Бассе до Бетюна тащились весь день, настолько было запружено шоссе, многие уже начали голодать, то ли потому, что уехали впопыхах, то ли из-за отсутствия денег. В Бетюне находился КП 1-й группы армий, поэтому жандармы и войска усердно пытались сдержать огромную, жалкую, непрерывно прибывавшую толпу, которую надо было направить в сторону Сен-Поля.

Пятнадцатилетним подростком, в четырнадцатом году, Зант был интернирован, и он не имел желания повторять подобный опыт. Маршал Петэн! Для него это была только отрыжка далекого прошлого, и когда какие-нибудь горемыки, покинувшие родной кров, утешались этим именем, Зант смотрел на них с жалостью и раздражением. Петэн! Почему не Мистэнгет^[643]? За такие речи его чуть не разорвала в клочья группа бельгийцев у самого Бетюна. Счастье, что он был на машине. Лучше, от греха, ехать дальше. И они поехали дальше.

Фюльбер, тот, что на легковой машине, выехал позднее и дотащился до Бетюна, когда уже стемнело. Фюльбер – безусый юнец – женился в девятнадцать лет, и его жена, совсем еще молоденькая девочка, была беременна. Они все равно ушли бы как угодно, нагрузили бы велосипед и вели бы его: главное, захватить продовольствие, приданое будущего младенца, мамины заветные вещицы (как же отказать ей в этом!) и все ее сбережения. Небольшой груз… Бедная мама! Ей бы хотелось унести весь дом – то, ради чего до самой смерти трудился ее муж, сорок лет счастья, говорила она, потому что в памяти сохранилось только счастье… На машину так же нельзя было взгромоздить мамин дом, как и на велосипед. Кстати, велосипед за ненадобностью оставили в Лилле. Они сотни раз задерживались из-за воинских колонн и потому так поздно добрались до Бетюна. Там орудовали жандармы, давка была страшная, приходилось располагаться прямо на мостовой. Дежаны собрались заночевать посреди главной площади, возле разрушенных недавней бомбежкой, еще дымившихся зданий, хотя солдаты говорили, что это опасно. Город представлял собой огромный лагерь одичавших, отчаявшихся людей, одни протягивали руку, другие прятались, чтобы съесть свои запасы. Какая-то старушка просила кусочек хлеба у группы военных. Капитан инженерных войск крикнул ей: – Спрашивайте с вашего Народного фронта! – Бедная старуха собирала плату за стулья в одной из лилльских церквей и даже не поняла, что такое говорит господин офицер, да еще сердится на нее…

Все эти люди, уходившие куда глаза глядят, были, так же как Поль Рейно, одержимы образами той войны, но не призраки Фоша и Клемансо преследовали их. Из рассказов отцов и братьев и еще живых личных воспоминаний перед этой толпой неожиданных переселенцев вставал мираж моря. Добраться до моря… Это было стремление, унаследованное от четырнадцатого года: тогда уцелели те, кто добрался до моря. Толпа в движении подобна гигантскому котлу, где всякая брошенная мысль, вернее – слух, растекается, переплавляется и раздувается непомерно. Люди здесь самые разные: крестьяне, горняки, ткачи, мелкие лавочники, обыватели любого возраста, и во всех одинаково, но в разной пропорции нарастает страх и возмущение. При встрече с солдатами это прорывается наружу. Понятия у толпы простые: раз солдаты идут туда, откуда пришла она, – значит, они движутся на фронт, на восток или на север, навстречу неприятелю; а если они идут на юг или на запад, в одном с ней направлении, – значит, они дезертиры, подлецы и трусы, изменники, и толпа так и обзывает их, швыряет в них камнями.

Роковая и жестокая несправедливость, потому что в этот вечер фронт оказался на юге, у Арраса, и немецкие танки, занявшие накануне вечером Альбер, а утром Амьен, продвигаясь по прямой к югу от потока лилльских беженцев, достигли днем Дуллена, Абвиля в сумерках и перерезали единственный телеграфный кабель, соединявший 1-ю группу армий с главной ставкой, так что впредь сообщение между Бетюном и Венсеном могло идти только через Англию. Перед самым приходом немцев в Абвиль туда удалось пробиться первым подразделениям 21-й дивизии, отозванной из Антверпена, а именно разведывательной группе и передовому отряду под командованием капитана Орельена Лертилуа, отрезанному отныне от своей дивизии. Они очутились поздно вечером в Оннивальских дюнах, между Оннивалем и Олтом. Орельен припомнил, что жил здесь ребенком на даче, примерно в 1903 году. Он только что узнал о взятии Абвиля. Что сталось с Армандиной и Жаком, с Крошкой, с фабрикой? У его старой приятельницы, госпожи де Персеваль, была дача в Пари-Пляже, где она всегда жила в это время года. Успела ли она бежать? Мы уже по эту сторону Соммы… Эх, почему так поздно призвали маршала! Но, во всяком случае, маршала призвали – не все еще погибло.

Командир одного подразделения, вырвавшийся из Абвиля, рассказал Орельену про ужасный случай: транспорт заключенных из Лоосской тюрьмы очутился в Абвиле в тот момент, когда было сообщено о приближении немцев. Конвойные испугались, что арестанты воспользуются суматохой и убегут, приставили их к павильону для оркестра и расстреляли. Офицер рассказывал это не ради самого факта, в общем довольно обычного; но арестованные были почти все коммунисты, и знаете, что они кричали перед смертью? «Да здравствует Франция!» «Да здравствует Сталин!» Нет, вы только подумайте!

IV

Аэродром опустел, самолеты покинули его позавчера, в воскресенье; открытые настежь ангары словно зевают от тоски. Сторож при складе горючего задрал голову: самолет… кружит над Норран-Фонтом. Неужто и этот будет бомбить? Но самолет снизился, и стало видно, что на нем трехцветные знаки.

Вдали, за летным полем, на дорогах, колыхалась пьяная от усталости и страха человеческая масса, скрипучее море детских колясочек и подвод, пешеходов, катящих велосипеды, машин, которые, того и гляди, остановятся за недостатком бензина; ревущий скот, который гнали в гуще людей женщины, захватившие со своей фермы только кнут; семьи с тележками, нагруженными фотографиями в рамках, статуэтками пресвятой девы и подушками, малыши на плечах у отцов, солдаты, шедшие в разных направлениях. Тут же пронзительно гудели военные автомобили, прилив не спадал, люди истерически рыдали, падали на колени…

Самолет опустился на траву посадочной дорожки, как полагается, трижды подпрыгнув, и пробежал по пустынному полю… Дверца отворилась, сбросили трап: в сопровождении штабного офицера, осторожно ставя ноги в черных сапогах на серые ступеньки, спустился низенький человечек, похожий на летучую мышь, – бескровные уши без мочек, тонкие, словно шрам, губы, острый нос, беспокойно бегающие глаза, полное отсутствие бровей на костлявом лице, кепи в белом чехле, пушистый шерстяной шарф на шее, короткая шинель с широкими отворотами, мягкий воротничок и штатский галстук. Новый главнокомандующий явился произвести смотр войскам Северного фронта, но никто не встретил здесь Вейгана, и ему пришлось рыскать из деревни в деревню в поисках телефона, чтобы вызвать «Жаворонка», иначе говоря 1-ю группу армий, Бийотта. Его штаб должен быть в двадцати километрах на юго-восток отсюда, в Бетюне, но кто теперь что знает? Может, «Жаворонок» на месте, а Бийотта там вовсе нет?

Все это – одиночество и толпы бегущих людей, хаос и бесконечное равнодушие, встретившие нового главу вооруженных сил Республики, после того как он вернулся из Бейрута во Францию по телеграфному вызову, полученному 17-го числа от Поля Рейно, и 19-го днем явился в Париж, к председателю совета министров, который принял его в присутствии маршала Петэна… все это сливалось с сумбуром, царившим у него в голове с той минуты, когда капитан Гассер вручил ему телеграмму: «Прошу незамедлительно возвратиться в Париж… Ваш отъезд желательно не разглашать…» В самом деле, как не быть у него в голове сумбуру? Он не забыл своего краткого пребывания в Париже в начале месяца и слов Поля Рейно относительно Гамелена, и что ж? Гамелен разбит… Чего же теперь потребуют от него, Вейгана? Давно ли он устранен от всего интригами политиканов? Все это бурлило в нем, как густое вино, – злорадство, предвкушение власти… он знал, что ему предложат, и вот ему это предложили… правда, он старик, но подтянутый, крепкий, как старый дуб, самое время достойно увенчать жизнь, начатую в боях. Не все же ему быть обойденным командными должностями. Теперь он восторжествует над всем и против всех перед лицом истории, ибо Фоша нет и призывают его, Вейгана… Как теперь посрамлен его давнишний недруг, Даладье! От военных дел он отставлен, и ему остается только плести интриги с послами…

Во всем, во всем этом было и величие и горечь, как в той картине поражения, на фоне которой генерал Вейган бесплодно провел целое утро во вторник 21 мая 1940 года… один с Гассером, на ветру, посреди летного поля, вспоминая воскресное свидание с Гамеленом, который ничего еще не знал, но подозревал и хорохорился… Удивительные минуты бывают в жизни… Один, после того как в воздухе его аэроплан обстрелял неприятель, – это было при перелете через Канш, немного дальше Монтрея… значит, правда, что немцы достигли моря, как предположили вчера вечером в Венсене, после того как была прервана связь с Абвилем… Один, наедине с самим собой, с пустынным полем и катастрофой, один перед лицом своей судьбы…

В водоворот беженцев из Лилля влились колонны из Дюнкерка, и когда бежавшие из Дюнкерка или те, что шли из Кале, слышали, как с надеждой говорят о море, они недоуменно смотрели на говоривших… В это утро за Бетюном толпы беженцев из Лилля стали растекаться по всем направлениям.

Те, чьи машины могли еще двигаться, добрались на рассвете до Сен-Поля, и среди прочих – полутонка, на которой ехали Зант с семьей и Селестина с матерью; чтобы старуха не упала, ее пришлось привязать к креслу, затиснутому среди разного скарба. Но их засосала толпа пеших, и они теперь тоже еле плелись. Начиная от Сен-Поля дороги на юг были преграждены жандармами, и, кроме того, этих переселенцев без компаса неудержимо влекло к морю. Монтрей, Этапль, Ле-Туке – это уже почти побережье. К середине дня беженцы были в Эдене, и тут дорожная полиция, жандармы, к которым они обратились, посоветовали тоже: идите к морю! Но при этом сами сообщили, что неприятель утром занял Монтрей… Так зачем туда идти?.. Ну, как же! Чтобы не попасть в окружение. – Да раз они в Монтрее! – закричал Зант. Он, жена и сын стали советоваться между собой. Остается одно: вернуться в Лилль. Легко сказать! Навстречу этому людскому приливу? Можно попытаться проехать кружными путями, долиной Тернуазы, в сторону Лиллера, обогнуть Бетюн с севера…

Дежаны, те, что на легковой, девятнадцатилетний юнец с матерью и беременной женой, выехавшие на полсуток позже, застряли в это утро при выезде из Бетюна – аккумулятор сел. А люди толпами шли мимо, и сотни глаз скользили по ним равнодушным взглядом. Даже в девятнадцать лет бывают минуты отчаяния! Наконец, решение было принято – они бросят все, вместе с машиной… Эх, будь здесь велосипед, на него можно бы погрузить кое-какие пожитки, но его в последнюю минуту оставили дома: к чему он, раз есть машина… Сложили в узел самое необходимое и повесили узел на палку, концы которой Фюльбер и его мать положили себе на плечи, так что их убогое достояние болталось между ними… Молоденькая жена ничего не несла – куда ей, с таким животом! Уходя, они оглянулись и увидели, что кто-то уже обшаривает оставленную машину. Мать ничего не сказала. Однако она знала, что непутевые руки пускают сейчас по ветру все, что напоминало ей прошлое, покойника-мужа, ее родителей, которых теперь уже все позабыли. Шли они медленно, в сторону Сен-Поля. Все шли в сторону Сен-Поля. Только бы дорога не повредила Жанне в ее положении! Постой, мама, давай поменяем плечи, все-таки легче будет… И вдруг – неожиданное счастье: кто-то окликнул их с подводы. Да это возчик с угольного склада в Буа-Блан. Эй, женщины, влезайте поживее! Мама, Жанна! Как легко стало идти! И ничуть уже не раздражают обходы, остановки… Где это мы находимся? На дорогу снова смотрится девятнадцатилетними глазами… Надо пропустить солдат!

Солдаты. В то утро они были повсюду, – это продолжалось грандиозное передвижение, начатое ночью, переброска частей для сосредоточения сил, отход в тылы, высылка разведок ввиду предстоящего наступления. Всю ночь колонны английских войск шли на юг. Это были дивизии и бригады, которые входили в состав новой Frank Force и должны были объединиться под начальством генерала Франклина, а его КП находился в Вими, рядом с КП генерала Приу, командира кавалерийского корпуса.

С наблюдательного поста, расположенного на возвышенности, где, словно залог союзнической дружбы, раскинулось канадское кладбище – бессчетные белые кресты и тщательно ухоженные могильные холмики, – французские генералы с затаенной радостью следили за стягивающимися английскими войсками. Дело в том, что они почувствовали уклончивость Горта, и только вчерашнее вмешательство генерала Айронсайда успокоило их… В Frank Force, кроме двух частично моторизованных дивизий, составлявших до сих пор тыл боевых позиций по Шельде в районе Лилля, входит также бывшая Petre Force^[644], которую немцы в воскресенье утром потрепали у Перонна и которая полуокружена в районе Арраса, отрезана от танков и кавалерии. Только на рассвете Frank Force сменила легкую мотодивизию, оборонявшую позиции к востоку от Арраса, и та отошла на запад от города, заняв на реке Скарпе участок почти в пять километров. В начале дня была предпринята контратака, в результате которой вновь удалось создать плацдарм к югу и вокруг Арраса – англичане на востоке, французы на западе. В сорока километрах оттуда стояла армия Фрера, и этот плацдарм был протянут к ней как отправная точка, как мысок надежды. Армия Фрера, в свою очередь, должна была выступить на соединение, чтобы прорвать кольцо, в котором очутились армии Северного фронта… Но стоявшая на востоке, еще дальше англичан, наша легкая мотодивизия не тронулась с места, меж тем как 1-я мотодивизия, вновь собранная южнее Дуэ, послала танки сомюа на запад от Вими в поддержку контратаки, хотя одна из ее частей еще была отрезана от нее и находилась чорт знает где, на востоке, в районе севернее Камбрэ.

Генерал Вейган, улетев около полудня с того же аэродрома в Норран-Фонте, почти не задержался в Булони, откуда накануне выехала General High Quarter^[645] Горта, обосновавшаяся теперь в Вимерэ. Генерал Вейган направился по шоссе в Ипр, где встретился с членами бельгийского правительства, а затем также с королем Леопольдом и с генералом ван Оверстратеном. К концу свидания приехал и генерал Бийотт. Ждали Горта, но он не явился.

А не явился он потому, что был в это время на позициях по линии Шельды, где совещался с командирами трех английских дивизий, стоявших фронтом на восток, и решал вопрос об оставлении занимаемых ими позиций и об отходе на пограничную линию Мольда–Аллюэн, иначе говоря, к тем дотам и противотанковым заграждениям, которые проходят через населенные пункты Рубэ и Туркуэн, позади Лилля. Конечно, таким образом освобождались дивизии для Южного фронта, для поддержки контрнаступления.

Тем временем западнее Аррасского выступа немецкие танки, обойдя его, приближались к району Сен-Поль… Еще дальше на запад другие танки, накануне занявшие Абвиль, в это утро, поднимаясь к северу, достигли Монтрея и около половины пятого пополудни, пока Горт был на Шельде, а Вейган нетерпеливо поджидал его в Ипре, вышли к Булони, подвергавшейся налетам пикирующих бомбардировщиков; защищать Булонь пыталась 21-я дивизия, едва успевшая вернуться из Антверпена по железной дороге, та самая 21-я дивизия, которой, видимо, не суждено было добраться до армии Фрера, где по плану ей надлежало быть.

* * *

Элуа Ватбле совсем ослаб. И немудрено. Шутка ли для такого молодца изо дня в день только кипяток с каплей жира и какими-то ошметками да один ломтик хлеба! – В Бетюнской тюрьме не лучше кормили, – заметил Нестор. – А мне от этого легче, что ли? – фыркнул Элуа. Когда столько времени проживешь на таких харчах, собственных запасов уже нехватает. Элуа был замечательным работником и едоком тоже знаменитым. Жена жаловалась, что с ним – одно разорение. Вот теперь у нее экономия на провизии, а она опять недовольна! – Ничего не скажешь, хозяйка у тебя хоть куда, – восторженно подхватил Нестор Платьо. Можно подумать, что ему удалось отведать тех оладушков, которые у них отобрали полицейские. И свиньи же, кстати сказать. Нет, Нестор говорил так потому, что мадам Ватбле добилась свидания с мужем. Это ли не хозяйка!

В камере они сидели вчетвером. Третий был Додольф. Ученик-горняк из Острикура. Старший из семерых ребят в семье. Отец не мог уже работать – ревматизм скрутил. Додольф все время спал. Говорил, что хочет выспаться загодя. Перед чем выспаться? А четвертый?.. Его в компанию не принимали… скользкий субъект. Понятно, почему его к ним посадили. По его словам, он из Абвиля. Возможно. И в Абвиле тоже водится всякая пакость. – Любопытно, кого назначают к отправке? – спросил Нестор. Откуда Элуа было знать? Они оба предпочитали остаться в Лоосе: у них не было охоты путешествовать. И что за фрукт этот капитан, который вызывал их одного за другим и пытался выведать все сведения? Он-то и назначает, кого отправлять.

– Уж и въедливый! Ну, да и я не дурак.

Нестор за словом в карман не лез и рад был почесать язык насчет капитана. От капитана он перешел на полицейских вообще. И при этом покосился на абвильского жителя. Еще не родился на свет тот полицейский, который бы его, Нестора, заставил сказать лишнее. И за что только им деньги платят! Постой… я тебе не рассказывал, какой со мной был случай?

Когда Нестор рассказывает, в рассказе принимают участие и лицо его, и руки, и ноги. Ему пятьдесят лет, и морщинки у него не только от привычки хитро прищуриваться. Однако их не заметно, они точно скрытая усмешка притаились по уголкам глаз и губ, у переносицы; но стоит ему отмочить что-нибудь или поддеть кого-нибудь – они тут как тут! Сам он точно и ни при чем, только морщинки смеются за него. Да в глазах озорные огоньки. Может, он и не очень красив, ну, да тут все одинаково хороши, небриты с… страшно сказать, с каких пор!

– Вышел этот случай примерно в начале марта, – заговорил он, забавно сморщив лицо. Абвильский житель так навострил уши, что того и гляди уколешься! Работал-то Нестор в Либеркуре, а домишко у него был в Лансе. По Лилльской дороге в сторону Карвена, чуть подальше Голландского поселка, почти что в самом Луазоне. На гудронный завод он ездил поездом. Удобство небольшое, но что поделаешь. Из-за англичан он в самом начале войны, в сентябре, остался без работы. Спасибо еще, что его тогда же не засадили. Выбирать не приходилось. В самом Лансе трудно было устроиться. Надо сказать, что на гудронном заводе хозяева были не плохие. Им наверняка посылали доносы, однако они с этим не посчитались. На мелких предприятиях так бывает. Правда, судя по корпусам, завод не маленький, но рабочих и служащих там было не больше сотни. Из них – человек тридцать служащих в конторе. До войны гудрон поступал из Германии, из Англии и в небольшом количестве от нас. Теперь работать приходилось на скудных заводских запасах и французском сырье. Ветка, отходящая от железнодорожной магистрали Париж–Лилль, подавала цистерны прямо на заводской двор, – кстати, и расположен-то он между железной дорогой и шоссе. Гудрон из цистерн сливают в приемники. Оттуда гудрон перекачивают в подготовительные баки и кубы для перегонки. Иначе говоря, на заводе имеется двоякая аппаратура – одна с баками, а в другой гудрон прямо поступает в перегонные кубы, это более современная последовательная система кубов. Ну, понятно, пользуются ими вперемежку…

– Какое мне дело до твоего завода? – перебил Элуа. – Что ты с ним пристал?

Молодежь – народ нетерпеливый. Надо же объяснить, что перегонный цех, где он, Нестор Платьо, работал кочегаром, обслуживало всего девять человек, по три смены в сутки: один кочегар при кубе, один кочегар при котле и один – перегонщик, не считая старшего мастера для надзора. Значит, выходит, трое рабочих зараз. Он-то, Нестор, был при котле. Это куда лучше, чем возиться со смолами. Смолы – это остатки, из которых делают брикеты; они стекают из кубов в большой резервуар во дворе, чернющие такие, что прямо страсть! И сразу твердеют, потом изволь их разбивать; если день солнечный, от них идут испарения, обжигают руки, лицо, болячки от этого прикидываются. А крепкие, как камень, и вонь от них – дух захватывает. Летом приходится работать по ночам.