Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 117 страниц)

Сесброн повернулся к Фажону: – Знаешь что? Эти господа, наверно, хотят, чтобы им дали адреса и телефоны. У тебя нет при себе телефонного справочника?

Этьен встал. Один из компании Лангюмье, видимо, колебался. Он подошел к Этьену и сказал ему: – Слушай, это трусы и сволочи, а я не буду предателем… – и он ушел вместе с Фажоном. Вот собачья погода! Жюльетта Фажон и Бернадетта ждали в кафе на углу Бургундской улицы и улицы Лас-Касас. – Наконец-то! А Сесброн? Почему он с вами не пришел? Ах нет, вот и он. – Послушай, Люсьен. Мы заждались тебя… Здесь не очень-то уютно. Не такое уж приятное место! – На бархатном диванчике, напротив их столика, сидели какие-то два господина и читали газеты, держа листы прямо перед глазами. Сесброн еще не привык к новым порядкам. Он сказал: – Я попробовал было еще поговорить с ними… Да какие могут быть разговоры с такими людьми! Они ведь утверждают, что цель оправдывает средства. Я им сказал: ничто не может оправдать измену принципам, да и к тому же измену принципам никак уж нельзя именовать «средством». Средством к чему? Знаешь, Этьен, когда говорят: «цель оправдывает» и так далее, я всегда думаю – в чьих глазах хотят оправдать эти самые «средства»? В глазах тех людей, которых «тонкие политики» обманывают, употребляя средства, оправданием коих якобы является некая скрываемая ими цель… или в глазах тех, кого они обманывают, провозглашая некую цель, чтобы оправдать постыдные средства…

– Хорошо, хорошо. Ты прочтешь нам свой краткий трактат о морали в другом кафе, – перебил его Этьен. – Говорю тебе, здесь неуютно…

Люсьен поглядел на господ, закрывшихся газетами, повернулся к Бернадетте и увидел, что она смеется: – Ах ты, философ! – Он и забыл, какая она хорошенькая. Милая белокурая Бернадетта с побледневшим личиком.

На следующий день с утра валил снег, – такого не было за всю зиму. Люсьен, у которого перед глазами все еще стояло бледное зимнее солнце Лангедока, с удовольствием смотрел из окна на белую ватную пелену, окутавшую город… Вон сколько снегу навалило. Верно, для того, чтобы приглушить шум, который поднимется в палате… На сей раз председательствовал сам Эррио. Кто хочет получить представление о моральном уровне Эррио, пусть вспомнит, какую позицию он занимал в те дни и, в частности, его речь на этом заседании, ибо это точное мерило: он весь тут как на ладони. Может быть, найдутся люди, которые скажут, что позиция Эррио свидетельствует о его душевном благородстве, бесспорной порядочности, возвышенном образе мыслей и сердечной чистоте. Но это только доказывает, что об одном и том же не все судят одинаково; то, что одни считают очевидным, для других отнюдь не является таковым. Коньо, которому Сесброн сообщил эти наблюдения, придя в клинику навестить его и рассказать о вчерашнем заседании, ответил, что это уже не ново: был такой мыслитель Паскаль, который очень хорошо выразил эту мысль… – Паскаль не знал Эррио, – возразил Сесброн. – И он не стал бы искать ему оправданий. Паскаль был мистиком из породы мятущихся душ. Он не называл себя демократом. Он не председательствовал в парламенте Республики…

Во время речи председателя Сесброн и Фажон, умудренные опытом позавчерашних событий, благоразумно стояли в коридоре у дверей зала заседания – выжидали, пока Эррио кончит свое выступление. Из тамбура входных дверей выполз в сопровождении швейцара старик Барт, депутат от того округа, где родился Фажон. Он принялся увещевать обоих коммунистов: – Дорогой Фажон, я, конечно, не имею права давать вам советы… (Обычное вступление непрошенных советчиков.) Но подумайте хоть немного о своем отце, которого я очень хорошо знал. Ведь ваш отец был радикал-социалистом… – У Сесброна отец тоже был радикалом, – когда-то был, а в тридцать седьмом году вступил в коммунистическую партию. Разумеется, Фажон послал Барта ко всем чертям. К тому же из зала донесся шум рукоплесканий: Эррио кончил свою речь.

Этьен и Люсьен вошли в зал. Словно в клетку к диким зверям. Депутаты делали вид, что не замечают вошедших, или же нарочно загораживали им дорогу, чтобы заставить их пробираться стороной.

Когда они проходили мимо Филиппа Анрио, тот бросил какую-то оскорбительную фразу. Люсьен обернулся, хотел ответить, но Этьен взял его за плечи и тряхнул: – Оставь, не связывайся!.. Разве ты не видишь, что они стараются спровоцировать инцидент?.. – Перед скамьями правительства стояли Ромэн Висконти и Доминик Мало и, наклонившись, разговаривали с Монзи. Господин Монзи проявлял скептицизм в отношении известий о решающей победе Финляндии. Висконти заметил Люсьена и, повернув голову, бросил ему: – В Каркассоне мне говорили, Сесброн, что вы хороший солдат… Настала минута показать это! – Не беспокойтесь, покажу! – ответил Люсьен, которого Фажон подхватил под руку и потащил дальше.

Места в крайнем левом секторе, где обычно сидели коммунисты, теперь захватили социалисты, спустившиеся для этого с верхних скамей амфитеатра. Но Парсаль, Лангюмье и другие сидели в первом ряду. Должно быть, они отхлопали себе все ладони в честь Маннергейма…

– Что тебе сказал Висконти? – шепнул Фажон Люсьену, садясь рядом с ним. Сесброн повторил слова депутата от Восточных Пиренеев и добавил: – Он всегда был шпиком паршивым…

В тот день борьбу надо было вести не за трибуну на данном заседании, а за право выступить с трибуны во время прений, которые должны были начаться через пять дней, во вторник. Задача была такова: добиться, чтобы палата обязалась предоставить во вторник слово Фажону. Пусть нехотя, скрепя сердце, а все-таки обязалась бы. Надо хорошенько представить себе обстановку на этой сессии: около пятисот человек собралось с единственной целью совершить беззаконие, лишить определенное число представителей народа депутатских полномочий. Беззаконие – это не риторическая фигура, не полемическое выражение. Они знали, что совершают беззаконие, прекрасно отдавали себе в этом отчет, потому что и в тот день, и затем в комиссии, которая рассматривала законопроект, внесенный правительством, и во время прений господа депутаты с бесконечными ораторскими оговорками насчет того, что закон этот носит совершенно исключительный характер, очень мало соответствующий духу конституции, все-таки доказывали, что принять его необходимо, и спорили только по поводу формулировок мотивировочной части, по поводу всяких «принимая во внимание», из которых вытекает законодательное мероприятие. Они корили правительство, зачем оно заставляет их вотировать этот закон, когда оно прекрасно могло бы обойтись и без парламента, имея в своем арсенале уже существующие чрезвычайные декреты, или же использовать для расправы с депутатами-коммунистами тот предлог, что они привлечены к суду, – ведь большинство из них было арестовано уже три месяца назад… почему, спрашивается, до сих пор им не вынесли приговор?..

Сесброн сказал Фажону: – Они ни за что не дадут тебе говорить, поднимут шум и не дадут говорить. Для них слишком важно заглушить своим воем голос партии и в то же время скрыть махинацию, которая ставит их в затруднительное положение. – Фажон поднялся со своего места. Испытывал ли он колебания в эту минуту? Вся свора вокруг зарычала. И вдруг сверху, с трибун для публики, раздался женский голос, молодой звонкий голос, крикнувший от всего сердца: – Давай, Этьен! – Все обернулись. Наверху забегали служители. Многие депутаты задрали головы вверх. Это Жюльетта, не выдержав, крикнула, чтобы подбодрить мужа.

А Фажон, воспользовавшись этим инцидентом, уже говорил с места своим спокойным, ровным голосом с тулузским выговором. Сесброн смотрел на трибуны. Он плохо различал, что там делается. Наверху должны были быть в тот день все три: Жюльетта, Бернадетта и Лиза, свояченица Раймона Гюйо. В зале размахивали руками, кричали… Наконец Эррио, не переставая потрясать колокольчиком, сказал Этьену: – Ну, хорошо. Вношу вас в список. Вам будет предоставлено слово в прениях. – Итак, шестнадцатого… Это должно было произойти шестнадцатого…

XVI

Рауль прекрасно знал, что не застанет дома ни Полетту, ни малыша, и все же, когда он открыл дверь, ему стало не по себе: и это их чистенькая, всегда такая прибранная квартирка! На красной перине лежал слой пыли, велосипед был прислонен к кровати; ни звука, ни шороха, как будто в доме покойник. На стене – портрет Марселя Кашена в рамке с черно-золотой резьбой; висел он немножко косо, потому что когда по улице проезжали грузовики, дом сотрясался сверху донизу. Бланшар как-то не думал о том, уберет ли Полетта портрет со стены и все-таки сейчас у него сильно забилось сердце: увидеть в нынешнее время, в январские дни 1940 года, старика Марселя! Рауль закрыл за собой дверь. Вот он и дома.

Все-таки ему страшно не повезло. Ну что стоило бы отпустить его на две недели раньше! Когда на утренней поверке в Ферте-Гомбо имя Рауля прочитали в списке отпускников, он сразу же подумал, что не застанет своих дома, и крепко выругался, так что Декер даже ткнул его локтем в бок: ведь сам Бланшар все время поучал товарищей, что настоящий рабочий таких слов не произносит… Рауль тогда же подумал: Полетта находится неизвестно где, малыш у бабушки в Дроме, а в квартире на улице Кантагрель – ни души. Конечно, от отпуска он не отказался, этого еще нехватало! А все-таки не повезло.

Рауль положил узелок на стол. Перед уходом Полетта сняла клеенку, и теперь она, навернутая на палку, стояла возле буфета. Первым делом Рауль взялся за велосипед. Приподнял его, пустил переднее колесо, осмотрел передачу. Удовлетворенно улыбнулся – что за Полетта! Даже втулку не забыла смазать. В комнате холодище. Как там малыш – не мерзнет ли? Одно дело бегать в башмачках в Париже, другое – в Дроме… Ночь как-нибудь тут можно проспать, благо есть перина. А пока не сходить ли пообедать? Может быть, встретится кто-нибудь из товарищей, узнаю новости… Когда Рауль поднимался к себе, консьержки на месте не было, а теперь, спускаясь, он в темноте нечаянно толкнул ее: – Боже мой, да это господин Бланшар! А я-то вас не узнала, да и немудрено при нашем теперешнем освещении! А вы не знали, что ваша супруга уехала? Знали?.. Зайдите-ка на минуточку ко мне…

В швейцарской было тепло; отопить такую конурку – дело несложное. Приятно пахло жареным луком, на маленькой черной плите тушилось рагу, и вся крошечная комнатка напоминала пеструю цветочную беседку: старуха Фюмьер делала искусственные цветы на продажу. Цветы были повсюду. – Вы уж не взыщите за беспорядок… – Да что вы, мадам Фюмьер, – здесь у вас просто рай земной!.. Ну, как ваш муж? – Он еще не вернулся с работы. Но, может быть, вы его подождете… – Так вот, мадам Фюмьер хотела сообщить следующее: после отъезда Полетты… они приходили еще два раза, – шпики то есть, – спрашивали, что она делает да куда уехала, и все такое. – Я им ответила, что знать ничего не знаю; по-моему, она должна скоро возвратиться; верно, на рождество к своим родителям собралась… даже письма не велела пересылать… Тогда они потребовали почту; слава богу, там был один только прейскурант из магазина. Но они даже в этот прейскурант вцепились и унесли… Самое разумное, конечно, не ночевать здесь.

На прощание Блачшар решил сказать мадам Фюмьер что-нибудь приятное; он неопределенно мотнул головой в сторону роз и спросил: – Значит, эти штучки нынче в моде? Опять их на шляпки нацепляют? – Нет, – возразила мадам Фюмьер, – нынче цветы берут больше для могилок.

Все-таки эту ночь Рауль решил провести дома. У него имелись на этот счет веские соображения.

В маленьком кафе на улице Жанны д’Арк было пусто. Вместо прежнего хозяина за стойкой торчал какой-то незнакомый тип. Он с жаром толковал о Финляндии, о том, что финны забрали целую кучу пушек и танков, что 44-ю дивизию разнесли – ну просто в пух и прах… Не признал Рауль и официантки, которая выносила из маленькой кухоньки, расположенной в глубине помещения, тарелки с жареной картошкой. А где Арсен? Мужчина за стойкой покачал головой: – Арсен? Позвольте, позвольте… – Рауль предпочел прекратить расспросы. Раз этот тип не знает, кто такой Арсен, хотя Арсена знал весь квартал, лучше помолчать. Ну что ж, стаканчик белого вина никогда не повредит, особенно если к нему заказать салат из лука. Во всяком случае, не стоило болтаться здесь, в тринадцатом округе, где Рауль был известен всем и каждому. Посетители косились на его нарукавную повязку. И все-таки Рауль решил не снимать ее: если потребуют увольнительный билет, пожалуйста, – на сей раз все в полном порядке.

Рауль вспомнил прошлый свой отпуск. Каких-нибудь два месяца назад это было, а будто сто лет прошло с тех пор. Тогда его отпустили всего на одни сутки, но в канцелярии капрал, – как же его звали? Кажется, Беллам, да, Беллам… – выправил ему документ так, что вышло, будто отпуск ему дали на три дня. Пускай в Ферте-Гомбо хватятся, наплевать! Из-за трех дней в Париже стоило отсидеть неделю. Главной его заботой было установить связь с партией. Рауль пошел на завод Виснера, поговорил с товарищами и сразу же убедился, что теперь всем этим спорам насчет пакта раз навсегда положен конец, потому что после роспуска партии все прояснилось, даже в самых тупых головах. Даже в голове Тото… на что уж, казалось бы, завзятый анархист… Через Бендера Раулю удалось связаться с товарищем, которому поручили восстановить местную партийную организацию. Это был старый приятель Бланшара еще по заводу, позднее перешедший на партийную работу. Он сообщил Бланшару, что, действительно, почти все связи в парижском районе восстановлены, хотя со времени роспуска партии не прошло и полутора месяцев. Он же дал Раулю один адрес в Мо, которым тот, впрочем, так и не воспользовался. Во-первых, из Ферте не легче вырваться в Мо, чем в Париж, а когда ему, наконец, удалось пристроиться на грузовик, который вез в Мо провиант, нужного человека не оказалось дома. Дверь заперта, – видно, куда-нибудь уехал. Но вернемся к началу ноября. Тогда Рауль решил прежде всего установить контакт с профсоюзом. Его мучил один вопрос. Ему казалось, что на заводе занимают в этом вопросе неправильную позицию… В тот приезд Рауль с шиком разъезжал по всему Парижу на такси, чтобы избежать не суливших добра проверок отпускного свидетельства. Возил его на своем стареньком рыдване шофер Бабен, приятель Бендера. Улица Матюрен-Моро. Такая же, как и всегда. Вылезем из машины и войдем – что тут думать-то. Три каменные ступеньки, узкий двор, окруженный бараками, дверь направо. Висит вывеска: Профсоюз металлистов. Пока все идет гладко. Товарищи оказались на месте. Готье, казначей профсоюза, сказал Раулю: – Этакая неудача, Тембо только-только ушел. Ты, должно быть, разминулся с ним. – Это был последний день отпуска… Выйдя на улицу, Рауль увидел двух типчиков, которые поджидали его, небрежно опершись о дверцу машины. – Военнослужащий? Документы при вас? – Как это они смекнули, что Рауль военнослужащий? Видно, у них был особый нюх по этой части. – А что вы здесь делали? Отпускное свидетельство есть? – Все сошло гладко, и Бланшар объяснил, что он – член профсоюза; пожалуйста, вот моя профсоюзная карточка – металлист… а сюда он заходил по делу: говорят, будто мобилизованным выплачивают пособие. Ну, он и решил справиться… Кто не видел, как эти типы схватились за профсоюзную карточку, тот много потерял… Вертели ее так и этак, смотрели на свет, словно она прозрачная, взвешивали на ладони, чуть ли не на зуб пробовали… и наконец с нескрываемым сожалением вернули ее владельцу. Должно быть, завзятые коллекционеры, и им обидно было выпускать из рук такой редкий экземпляр. В те дни профсоюз металлистов только что выселили с Ангулемской улицы. И на улице Матюрен-Моро, тоже со дня на день ожидали налета. Один парень из третьей роты, расквартированной в Мальморе, ездил в начале декабря в Париж и рассказывал потом Бланшару, что полиция перехватала бог знает сколько людей; одному Готье удалось скрыться. В профсоюзах нынче засели люди вроде Беллена, Шевальма, Дюпакье, то есть как раз те, которых рабочие всегда терпеть не могли; без помощи полиции им бы не пробраться в профсоюзные органы… Теперь Раулю оставалась одна дорога – на завод. На следующее утро он сел на велосипед и отправился к Виснеру.

Вот о чем он думал еще со вчерашнего дня. В самом деле, раз нет ни Полетты, ни малыша – куда ему девать свой отпуск? Во-первых, хочешь, не хочешь, а кушать каждый день надо. Во-вторых, слоняться без толку по Парижу – покорно благодарю. Достаточно с него армии, где зря убиваешь время. Когда человек привык работать, он такого случая не упустит. Да, впрочем, и не он первый это выдумал. Все мобилизованные рабочие, приезжавшие в отпуск или временно освобожденные после болезни, устраивались на свой завод. Их охотно принимали на десять дней, на две, на три недели. Администрации выгодно было хотя бы на время заполучить квалифицированного рабочего. Мобилизация все перевернула вверх дном. Сейчас еще дело кое-как наладилось, а раньше, вплоть до конца октября, завод фактически не работал. За редкими исключениями (кузнецы, литейщики), всех позабирали в армию. Квалифицированных рабочих начали бронировать только с недавних пор. Всюду набирали женщин и обучали их мужским профессиям. Они работали не только шлифовальщицами, но и на токарных станках, чего раньше почти не бывало. Контролерш, например, ставили на те машины, к работе которых они присмотрелись за долгие годы, проведенные в контрольном отделе, а на их место брали новеньких, потому что контролер – это только звучит внушительно, а на поверку – ремесло нехитрое, механическая работа; каждый может быть контролером.

* * *

Начальник отдела личного состава принял Бланшара довольно любезно. – Как же, как же… я вас прекрасно знаю… Подождите-ка… – он порылся в картотеке. – Бланшар Рауль? Как же это вы не забронированы? Ну ладно, раз вы здесь, тем лучше. На сколько дней? На десять? Не особенно жирно. Но все-таки лучше десять дней, чем ничего… – Бланшар поглядел на начальника. Он тоже его прекрасно знал. Раулю не требовалось лазить в картотеку, чтобы вспомнить, что господин Фалемпен – гнусный лицемер, что в 1936 году, в период подъема рабочего движения, он только что на брюхе перед рабочими не ползал. Фалемпен был из тех, что разыгрывают перед рабочими «отцов родных». Интересно, как он вылез в начальники? Уж слишком вежлив, наверняка, совесть нечиста. Даже не будучи великим знатоком, нетрудно было определить, что Фалемпен усиленно подражает в костюмах и повадках инженерам и самому хозяину. Правда, костюмчик на нем более темных тонов, галстук поскромней. Он был не из самых важных шишек. Скорее, из небогатой мещанской семьи, а может быть, даже отец или дед его были рабочими, но теперь этот Фалемпен готов на все, лишь бы только забыли о его происхождении… Воткнул в галстук булавку с жемчужиной, а на безымянный палец насадил золотой перстень с головой химеры. Но к концу августа 1939 года он стал совсем иным, чем в тридцать шестом: грубил по любому поводу, оскорблял. Бланшар пришел тогда к нему с делегацией – рабочие протестовали против произвола дирекции, решившей выплачивать жалование после работы. Рауль никогда не забудет, как молниеносно преобразился этот мерзавец. От «отца родного» и следа не осталось! Даже в самые тяжелые времена с рабочими так не разговаривали. По его нестерпимо грубому тону Рауль понял, что на сей раз сомнений быть не может, – война. Уродятся же такие подлецы!

Бог ты мой, до чего же странно очутиться снова у своего станка, – кругом грохот, в воздухе носится металлическая пыль, рабочие молча двигаются по цеху, проплывает мастер, изредка сосед кинет тебе слово, будто говорит сам с собой… А в руках у тебя деталь, ты потихоньку вертишь ее в пальцах, чувствуешь на ладони ее тяжесть и ворчишь про себя: «Попадись мне только этот щенок, который ее обтачивал, приходится после него самому подправлять напильником…» Позади Рауля работали две старушки. Их он тоже вспомнил. В августе они были в другом цеху. Он как-то перебросился с ними двумя-тремя словами насчет пакта, им хотелось знать правду. Старушки пришли в цех недавно и попали на завод не через профсоюз. Обе проработали у Виснера лет по двадцати на контроле. Сейчас их поставили на шлифовку деталей. Они знали, что Бланшар – коммунист. Встретили его тепло, как своего. В первый же день они сказали: – Видели вы эти пакости, господин Бланшар? – И одна из старушек ткнула пальцем в жирный заголовок, протянувшийся через всю полосу «Эвр», – речь шла о Финляндии. – Это что! – подхватила вторая старушка. – «Попюлер» еще гаже!

На своем станке старушки шлифовали детали, изготовляемые здесь же на заводе. Сейчас шли детали мотора какого-то неизвестного Раулю типа. За работой старушки не могли разговаривать: не особенно поговоришь, когда шлифовальным камнем требуется снимать с цилиндра сотые, а то и тысячные доли миллиметра. Работа, что называется, деликатная. Это, впрочем, не помешало одной старушке передать Бланшару поручение Бендера. Так, так!

Товарищи хотели поговорить с Раулем. Встречу назначили в кафе, у Бриссо. Как, оно еще существует? Бриссо был членом муниципалитета, коммунист, здешний житель; его кафе находилось в двух шагах от завода. Перерыв теперь бывал в полдень. Надо сказать, сейчас не то, что в мирное время, когда работа шла в три смены, непрерывно, круглые сутки. Со времени мобилизации и затруднений с броней не удавалось избежать простоя машин. И никакие вербовки не помогали. О восьмичасовом рабочем дне даже и речи не было. И так как теперь сверхурочные часы не оплачивались в повышенном размере, то на заводе работа шла всего в одну смену; люди корпели с семи тридцати утра до десяти часов вечера, а нередко и позже. Можно себе представить, что делалось в обеденный перерыв, когда все выходили разом. Подымался оглушительный гомон. Кто жил поблизости, усаживался на велосипед, чтобы перекусить дома, остальные забегали в ближайшее кафе – как были: мужчины в комбинезонах, женщины в серых халатах…

Итак, Рауля уже поджидали в кафе Бриссо. Самого Бриссо успели исключить из муниципального совета, но арестован он не был, о чем с большой радостью сообщил Раулю Бендер, встретившийся с ним у заводских ворот. Бриссо, толстый, невозмутимый брюнет, стоял с засученными рукавами за стойкой. – Пройдите в заднюю комнату, там вас уже ждут… – Рауль не раз бывал в этой комнате, которая еще до войны служила местом собраний. Сейчас, конечно, все было по другому, но, во всяком случае, лучше, чем в полку. В Ферте-Гомбо просто не поверят, когда я им расскажу… Собралось не менее двадцати человек. Женщин только две. – Смотрите-ка, и он здесь! – И ты тоже! – Ну, как жена? – Вот этого парня Рауль никак уж не ожидал встретить, – думал, что его давно угнали в Африку. Оказывается, нет, доехал только до Марселя, а потом отпустили, – как раз подоспела броня. – А ты что здесь делаешь? Не надоело еще спорить? – Да, да, это он, Тото, самолично. По своему обыкновению, свертывает цыгарку и вдруг говорит обиженным тоном: – Чего же тут странного? Я теперь в партии…

Все окружили солдата. Так уж повелось. Всякий раз, когда на заводе появлялся отпускник. – Чем тебя потчевать? – Пожалуй, стаканчик белого. – А ты, Бендер? – Они шумно рассаживались за столики. – Я лично выпью кофе, нет, без всего.

Очевидно, здесь не так уж опасно, раз они рискнули собрать столько народу. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд, а через несколько минут стало совсем похоже на настоящее собрание. Председательствовал высокий парень из кузнечного цеха. Кузнецы всегда пользовались почетом. «Вопросы есть?» Все заговорили разом. Тогда председатель поднял обе руки: прошу по очереди! Дайте-ка кто-нибудь карандаш. Сосед подал кузнецу огрызок карандаша, и тот стал записывать вопросы на клочке бумаги. От усердия он даже высунул кончик языка. Прочитал вопросы про себя. Потом прочитал их вслух. И, наконец, стал оглашать по пунктам, чтобы Бланшару легче было отвечать.

Конечно, не все вопросы имели прямое отношение к рядовому Бланшару, прозябавшему в Рабочем полку где-то в Мюльсьене. Вопросы были такие, как обычно задают на собраниях. Какие настроения в твоей казарме? Что думают о событиях коммунисты? А беспартийные? А социалисты? Чем вы занимаетесь? Что говорят о финской войне? Верят ли солдаты в Советский Союз? Что говорят о Сталине?

Рауль решил прежде всего объяснить, что это за воинская часть, в которую он попал. Он рассказал, как они болтаются без дела, какое им придумали дурацкое занятие, о линии Авуана. Крестьянам, которых там меньшинство, дают продолжительные отпуска, остальные, понятно, воют; несмотря на приказ, не отпускают одиннадцатый год. Рассказал о недовольстве, о полицейских шпиках в полковых и ротных канцеляриях, о том, как роются в пожитках «подозрительных». О тех, кто внезапно исчезает после налетов охранки…

Рауль мог бы говорить без конца. Как жадно смотрели на него! Как вдумывались в каждое его слово! Здесь собралось двадцать коммунистов. И это через три месяца после роспуска партии, в то самое время, как полиция рыскала по всей стране, разыскивая Мориса, Жака и Бенуа; в то самое время, как депутаты-коммунисты были брошены в тюрьму, все организации разгромлены, разграблены, в помещениях остались одни голые стены. А вот они собрались здесь, как будто ничего и не произошло, собрались и стараются вникнуть в трудности, с которыми приходится сталкиваться их товарищу Бланшару. Ведь каждый прибывший из армии обогащает их представления о событиях чем-то новым, а из этих рассказов можно составить себе общую картину, сделать выводы, не бесполезные для партии и для борьбы. Для борьбы.

У Рауля были свои вопросы к товарищам. Но это лучше сделать не при таком большом стечении народа. К тому же слушатели, по всей видимости, проголодались. Кое-кто уже вытащил кусок хлеба и начал жевать, другим нужно было поспеть домой, чтобы позавтракать до окончания перерыва. – Тебе надо будет выступить и на собрании членов профсоюза. И знаешь что, товарищ, было бы неплохо, если бы ты по этому случаю сказал о Советском Союзе, о Красной Армии… понимаешь, противопоставить Красную Армию армиям капиталистических стран… У тебя, по всему видно, материала хватит.

– А как дела в профсоюзе? – Дела идут отлично. Организация полностью восстановлена. Надо было восстановить – и восстановили. Вначале приходилось, конечно, трудно. Требовалось подобрать новых людей, сколотить актив… Нет, нет… Я не о верхушке говорю. Наверху, в центрах, сидят всякие Жуо, Шевальмы. Это, конечно, совсем другое, но не о них речь. Здесь, на заводе, профсоюзная организация крепкая. Возглавляют ее наши, нами выбранные товарищи. Да, да, у нас немало профсоюзных делегатов-коммунистов. Но не только коммунисты, есть и очень хорошие парни из сочувствующих, разные есть из непартийных… но все серьезный народ, – люди, для которых интересы рабочих – кровное дело… И потом, надо тебе знать, что Жуо, Шевальм и компания – это официальное руководство, а есть еще другое, настоящее, местонахождение которого неизвестно…

– Это дело! – сказал Бланшар. – А вот как насчет тех молодчиков, которые, помнишь, в августе пытались восстановить рабочих против партии? На заводе у Виснера всегда было полно дориотистов, а теперь к ним, небось, подбавили профессиональных шпиков и провокаторов…

– Возможно, – ответил Бендер. – Но профсоюзные делегаты-то – все наши, хорошо известные нам люди. Мы им верим… А ведь мы не маленькие! Верно, Тото?

Да! Ведь и Тото здесь, Тото в партии. Это, пожалуй, еще более любопытно, чем сегодняшнее наше безумство – собраться вот так, почти открыто, в январе сорокового года! Пожалуй, еще убедительнее… подумал Рауль. Как раз в этот день газеты сообщали об инциденте, происшедшем в палате во вторник, девятого, а некий академик опубликовал статью, в которой доказывал, что победа финнов ставит Германию в затруднительное положение.

* * *

Если бы даже пребывание Рауля в своей квартире на улице Кантагрель не было опасно по ряду обстоятельств, ему все равно пришлось бы перебраться в гостиницу, поближе к заводу. Ведь работа шла в одну смену, люди гнули спину по семьдесят два часа в неделю, а то и больше. Официально рабочая неделя была увеличена с сорока восьми до пятидесяти четырех часов, а тарифные ставки не увеличили. Рабочий квалификации Бланшара получал двенадцать франков в час, – без сверхурочных часов это составляло 576 франков в неделю. Но сверхурочные часы оплачивались как обычные. Люди доходили до полного изнеможения, а после работы тащись на велосипеде куда-нибудь к Итальянской площади! Рауль мечтал только об одном – скорее лечь в постель, иногда даже не раздеваясь, даже не помывшись. Он уж немного отвык от своей работы… странно… но он отвык.

Поселился он в гостинице на площади, прямо напротив завода. Уж ближе нельзя. Ему повезло: оказалась только одна незанятая комната – накануне из нее выехал другой рабочий, которого лишили брони и отправили в армию… Дело в том, что этот товарищ участвовал в делегации, явившейся к Фалемпену требовать восстановления повышенной оплаты за сверхурочные часы: это было одно из главнейших требований, за которые боролись рабочие. Пожалуй, еще важнее, чем борьба за восьмичасовой рабочий день. Очевидно, администрация сообщила об этом рабочем военным властям, и он получил повестку. Так или иначе у Рауля была теперь комната. Конечно, комната – комнатой, а товарища очень жалко… Комната сдавалась за пятнадцать франков в день. Ни сантима меньше. Сами видите, – как раз напротив завода. Не угодно, – охотники и без вас найдутся.

В этой комнате можно было только ночевать. Узкая, как гроб. Да-а, дамочку сюда не пригласишь. Воздух спертый, хоть целый день держи окно открытым, – все равно не поможет. Добавим, что только человек, страдающий манией преувеличения, мог назвать окном эту крохотную форточку. Кровать была одновременно и жесткая и мягкая. Жесткая потому, что матрац был жесткий, а мягкая потому, что с одной стороны пружины ссели и матрац провисал, ляжешь – и как в яму провалишься. Но когда ты протрубил тринадцать-четырнадцать часов за станком, когда у тебя в глазах темно, спину разломило и руки сводит, потому что все время делаешь одно и то же резкое и короткое движение, – раз, два… тогда мягко ли, жестко ли – валишься, как подкошенный, на свой одр, и тут уж не спишь, а дрыхнешь без задних ног. Заметьте к тому же: шесть дней работаешь, а седьмой отсыпаешься.

Десять дней – срок небольшой, но и не такой маленький. За такие десять дней многое узнаешь. Здесь товарищи продолжали беседовать с рабочими о событиях, не скрывались, – если нужно, говорили, что они коммунисты. Нередко заходил разговор о Финляндии: правда ли, что русские разбиты потому, дескать, что у них нет командного состава; говорят, они расстреляли всех генералов. Убедительнее всего, когда говоришь с людьми прямо, не скрывая своих убеждений. Трудно передать, с каким отвращением относились рабочие к тому, что во Франции изображалось тогда, как война с врагом. Даже некоторые газеты вынуждены были заговорить о подобных настроениях. Да и условия работы во многом способствовали укреплению единства. Все, кто получил броню, рассматривались как мобилизованные на данном заводе, и за ними был установлен жесточайший надзор. Один раз не явишься на работу – хлопот не оберешься. Приноси не только справку от врача, но и из полиции. Это распространялось и на забронированных, и на женщин, и на стариков, не годных к военной службе. И никаких переходов к другим хозяевам! Перейти было бы нетрудно, так как рабочих рук нехватало, – но ты был прикован к Виснеру. Да что говорить! Каторга, и все тут!