Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 117 страниц)

– Что тебе еще нужно сделать? Развезти ребят по бабушкам… И покончить со всякими делами.

– Но ты же не хочешь, чтобы я показывалась на улице Лепик?

– Незачем. Я пойду туда с чемоданом, заберу твои зимние вещи, а консьержке скажу, что собираюсь отвезти их сюда… Ты ведь знаешь, что предложено эвакуировать из Парижа стариков, женщин и детей. А ты, когда все уладишь и часть вещей оставишь у мамы, сдай остальные на хранение на одном из парижских вокзалов и привези квитанцию мне; при первой же возможности я съезжу за ними на такси…

– А где мы с тобой встретимся?

– Скажем, у заставы Майо? Нет, лучше не надо. Помнишь, где кафе «Моцарт»? Там уж ни один чорт нас не знает! Итак, решено, что бы там ни было, в будущий четверг в пятнадцать часов в кафе «Моцарт»…

– А если что-нибудь помешает тебе, да и мне тоже…

– Ничего не помешает. Впрочем, все возможно… тогда на следующий день там же, в тот же час… и так до скончания века…

– Ты все шутишь… Постараюсь прийти в первый день… А ты, смотри, не делай глупостей… А письмо-то Изабеллы Баранже… я ведь его толком и не прочла… Куда я его сунула? А, вот оно, в кармане. Слушай, ты знаешь, который час? Наверно, давно уже звонили к завтраку! Скорее, бежим!

И она во весь дух помчалась вниз с дюны..

– Эй! Эй! Погодите, мадам! – кричал он. – Так себя не ведут!

Аннета смеялась. Воздух проникал прямо в легкие, волосы разлетались во все стороны, морской ветер овевал ее, кожа была пропитана солью, ноги обожжены солнцем. Она смеялась и бежала, переполненная великой гордостью: партия оказала доверие Мишелю… доверие Мишелю… И партия не ошиблась… Мишель, Мишель!

– Ах, сорванцы! Откуда вы взялись! Отстаньте от меня! До каких пор вы будете шататься по дюнам? К завтраку давно звонили!

– А ты сама, мама? – крикнул возмущенный материнской несправедливостью этот дьяволенок Фрэро, весь с головы до пят вымазанный углем, с разрисованными щеками и привязанным веревочкой белым пером посреди лба. Племя команчей внезапно напало на Бледнолицую Сквау, и Молчаливый Ягуар скакал вокруг нее, заложив руки за спину, перегнувшись вперед, и кричал: – Пау-пау-пи! Пау-пау-пи! – это был воинственный клич племени. Остальные, включая и Морского Конька, подбежали и повисли на маме своего предводителя; позади всех бежала Буклетта, теряя мокасины, обсасывая на ходу бутерброд, вывалянный в песке, и перекрикивая всех, в том числе и чаек. Вдруг Ястребиный Глаз выпустил мать и выпрямился, горделиво потрясая оружием, на руке у него болтался браслет из жуков – атрибут верховной власти.

– Пау-пау-пи! Пау-пау-пи! Папа! Папа!

Для Аннеты опасность миновала, индейцы напали теперь на почтовую карету Мишеля. И мог ли бледнолицый вождь, при всем своем умении владеть карабином, мог ли он стрелять в нападающих, когда плоть от плоти его, собственный сын, самолично лез на приступ, испуская дикие вопли, вцепившись в дождевик, с риском разорвать его, и с азартом хлопая одной голой пяткой о другую. Не будь этих кровных уз, неведомых никому, я не поручился бы за скальп путешественника!

Теперь они шли степенно, как полагается порядочным родителям, и Аннета сказала, следуя за течением своих мыслей: – Кстати… – Мишель улыбнулся, зная по опыту, что при таком начале дальше будет что-нибудь совсем некстати; она увидела его улыбку и приплюснула ему нос ладонью, состроив при этом очень страшную гримасу, и настойчиво повторила уже с нетерпением: – Кстати, почему ты ничего не говоришь о Патрисе Орфила? Эдит я лично всегда терпеть не могла… карьеристка, зазнайка, плохой товарищ, язык у нее невозможно распущенный, думает кабацкими словечками подделаться под народ… Если она со своим Патрисом переметнется на ту сторону, – уж кто-кто, а я плакать не буду!

IX

– Сесброн – другое дело, – сказал Альбер Устрик, – для него все просто: стал на эту дорожку и иди до конца. Подлецом ему, что ли, быть прикажешь? – Он говорил своим обычным южным говором, прерывая речь длинными паузами и глубокими вздохами, от чего невольно думалось, будто у него тяжело на сердце. Гильом не скоро понял, что этому не надо придавать значения. Да в конце концов, возможно, у Устрика и было тяжело на сердце. В общем, Гильом Валье предпочитал молчать, Устрик же любил поговорить, а потом, с тех пор как Устрик принес ему «Юманите», они особенно сблизились. Устрик говорит не так, как Пезе. Простонародный выговор как-то не идет к нему, а когда он произносит слово правильно, оно звучит нарочито.

– Раз ты не подлец, так что же здесь удивительного, что ты ведешь свою линию… вот если бы ты переметнулся, это было бы удивительно… Что же прикажешь Сесброну делать… куда ему свернуть? Никуда он не свернет… Сесброн – честный малый… Но меня не интересует, как он стал на этот путь… это произошло незаметно, понимаешь, незаметно… все к этому вело…

Они отправились побродить вдвоем и по привычке пошли по дороге к крепости, но на этот раз прошли мимо: их влекло в низину, к реке. Широкие поля, перерезанные невысокими изгородями. Среди густой низкой поросли змеятся ручьи. Перейдя долину, которую местами вдруг закрывали стоявшие стеной камыши, они очутились перед фермой. Гильом подумал, глядя на это почти испанское строение: прямо американский Дальний Запад; они сошли с дороги и по тропинке в камышах вдвое выше человеческого роста стали пробираться к рощице, за которой, по всем признакам, была река. Заброшенный дом, снова поле… на поле работают женщины. Устрик остановился посмотреть: старые женщины… идут, не разгибая спины, не подымая головы. Он вздохнул.

– Часто спрашивают кого-нибудь: почему вы не в партии?

Гильом порезался, сорвав на ходу осоку. Он пососал палец и вспомнил день в Савойе, когда он задал тот же вопрос Роберу Гайяру…

– А вот себя никогда не спросишь, почему ты в партии… Как это получилось?.. Очень это удивительно, – правда?

Гильом смущенно усмехнулся, пожал плечами. Что на это ответишь? Он качнулся всем своим могучим телом и сказал: – Чудны́е вы, интеллигенты!

По дороге встретился мостик, неизвестно зачем проложенный посуху. Возможно, в другое время года это был самый заправский мост.

– Сядем? – предложил Устрик и сел на перила.

– Ну, конечно, – снова заговорил он, – выходит, я, по-твоему, интеллигент! Интеллигент… Как же это я вдруг стал интеллигентом? Меня и вправду считают интеллигентом, а ведь родители мои – крестьяне. Если бы и я был крестьянином, если бы я остался крестьянином… вероятно, я не был бы в партии…

– Почему? – спросил Валье. – Есть и крестьяне коммунисты. Пезе, например…

– Ну, конечно, есть… есть такие… Да наши края… захолустье, знаешь, Черные горы, пока-то туда идеи дойдут… И газет-то почти никогда нет… – В сущности ему хотелось поговорить о своем детстве. И он не думал лишать себя этого удовольствия. На небе тем временем собрались большие, тяжелые тучи, они колыхались вместе с верхушками деревьев. Оглянешься назад – старая крепость словно стоит в воздухе, возвышаясь над простиравшейся вокруг равниной. Деревья скрывали городок. О современности напоминала только мачта линии высокого напряжения.

– В этих местах много дрались, – сказал учитель. – Альбигойские войны… Если бы не эта мачта… Да, здесь знают, что такое быть крестьянином… Зáмков как будто не видно, а для крестьян все осталось по-старому… зáмок еще стоит, только его не видно… Ты порезался? Чем это?

– Осокой, – ответил Гильом.

– Осокой? О чем бишь я говорил?.. Да, жизнь, знаешь, у нас тяжелая. Мать у меня еще не старая, а посмотреть на нее – старуха. Что за жизнь! Ни минуты отдыха, муж, дети, скотина, земля… Она не хотела, чтобы моя жена, если бы я женился…

– Почему ты не женился?

– А по-твоему, это просто? Учителя женятся на учительницах: он обучает мальчиков, она – девочек… это дело подходящее, на два жалованья прожить можно… А у тебя другая на уме… Мать не хотела для невестки крестьянской доли, а что я мог предложить той девушке – быть женой учителя? Молчи, молчи, ведь все равно скажешь глупость… а потом, жизнь не переделаешь, уж какая есть…

– А мы как раз хотим ее переделать, – сказал Гильом.

– Ну, конечно, конечно… Мать всегда думала: сын увидит другую жизнь. Отца такие слова до белого каления доводили: чем он лучше нас? Такой же, как мы. Мы так живем, и он проживет. С тех пор как свет стоит… Если бы я остался в деревне, я бы, как и он, тоже считал, что ничего нельзя изменить… что ничто не меняется… один год урожай хороший, другой – плохой, вот и все… Мать с отцом ссорились. Вся беда в том, что я хорошо учился… вот это и не давало матери покоя…

– Ты жалеешь?

– Я же тебе сказал, – вот это-то и непонятно. Я уже не крестьянин. И хоть я отлично знаю, как все шло одно за другим, все-таки какой-то момент ускользает… Был ли я уже интеллигентом, когда кюре вбил матери в голову послать меня в Сорез к доминиканцам? Сорез в тридцати километpax от нас, в Тарне. Что бы из меня вышло, останься я у доминиканцев? Потом мне дали стипендию, и тогда родители послали меня на эту стипендию в Тулузу… они куска не доедали… тогда я этого не сознавал… куска не доедали… Мать о невестке думала. Она говорила: в моей жизни ничто не переменится – скотина, дети, муж, земля… а твоя жена, сынок, не так заживет… В пятнадцать лет я читал, но как читал – запоем… исхудал даже…

– Ну, сейчас этого что-то не заметно!

– Закваска у нас хорошая, мы все народ крепкий… в пятнадцать лет я еще думал, что, работая, смогу подкопить денег, выйти в люди, чего-то добиться… Я об этом мечтал… не для себя… для матери… Я думал: она еще молода, мама-то… я дам ей денег, пусть отдохнет… Прошли годы…

Гильома всегда забавлял здешний говор… Устрик тоже не отделался от него – раскатывал «р»: прррошли…

– Она так рано состарилась! Уже в сорок лет… Для нее жизнь не изменится, для моих детей – еще может быть, если они у меня будут… Ты думаешь, я хочу, чтобы мой сын был учителем? Вот в этом-то разница между мной и отцом… Я, как ты сказал, интеллигент…

– Да ведь это не в обиду тебе!

– Я и не обижаюсь. Я интеллигент… Для тебя, верно, все было просто… стал коммунистом… Двинемся дальше?

Они продолжали свой путь. Конечно, для Гильома все было просто. Его отец до раскола был социалистом. В двадцать первом году, после Турского конгресса, он не захотел примкнуть ни к тем, ни к другим и отстранился. Он остался во Всеобщей конфедерации труда, работал в небольшой строительной мастерской. Жили они в Женневилье. – Ты что сказал? Что погода портится? Ничего, под деревьями не промокнем.

– Там, в Черных горах, люди совсем другие. Когда я туда попадаю, мы друг друга не понимаем… У меня было два брата. Младший пошел в матросы и уехал. Его убили в Дакаре во время драки… но старший, Гаспар, дома. И мы не понимаем друг друга, а ведь он мне брат. И не потому, что он говорит на местном наречии. Я своего языка не забыл. Но то, что он говорит, и, пожалуй, еще больше то, чего не договаривает… Мне кажется, у него на меня зуб за то, что родители сделали для меня, а для него не сделали… да, не сделали… Ты думаешь, я могу с ним говорить о политике? Он встает, берет кнут, сплевывает, ему больше по сердцу разговаривать со скотиной… для скотины у него всегда слова находятся…

Валье помнит, как лупил его в детстве Фирмен, когда они играли на улице, как он, Гильом, чтобы щегольнуть перед другими мальчишками, стащил трость отца, которую тот вырезал в войну четырнадцатого года… Он верил в своего старшего брата, как в господа бога, а брат вступил в Коммунистический союз молодежи. В то время Фирмен работал учеником у Виснера. Для отца главное было профсоюзное единство, он не хотел примириться с мыслью, что он и сыновья могут быть в разных профсоюзах. Это было в тридцать первом году, во время походов безработных. События тридцать четвертого года решили все: молодежь не осталась в стороне. С тех пор и шрам у него, у Гильома, на лице. Все было очень просто. Ему было восемнадцать лет в ту памятную ночь девятого февраля, когда они с отцом пришли на бульвар Мажанта. Там к ним присоединились и социалисты. Он как сейчас видит человека, который, взобравшись на скамейку, держал речь. Чуднó, из рассказов Устрика выходит, что у его матери, да и у него самого было такое чуждое, такое непонятное Гильому желание: быть не тем, кем ты есть. Для них, для Валье – для обоих братьев и для отца, – вопрос был только в одном: Всеобщая конфедерация труда или Унитарная конфедерация труда^[195]. Но попробуй один из них, Фирмен или он, заикнуться, что они не хотят больше быть рабочими, уж и влетело бы им от папаши по первое число! Да это даже в голову не могло прийти! Не быть больше рабочим… Мы мечтаем о таком мире, где рабочие будут иными, но все-таки рабочими… Мать Устрика только о том и думала, чтобы ее любимый сыночек не крестьянствовал, как она, а сам Устрик сейчac сказал, что не хотел бы видеть своего сына учителем! Гильом вспомнил товарища, которого послали учиться в федеральную партийную школу. А потом он стал партийным работником. Когда ему пришлось уйти с завода, для него это было трагедией, да, трагедией! А ведь работал он на химическом производстве, очень вредном для здоровья…

– Нечего сказать, хороши. Приперлись! Куда теперь идти? Пожалуй, лучше вернуться обратно, той же дорогой – здесь не пройдешь. Не видишь разве – колючая проволока!

Гильом встрепенулся. Вот задумался-то: ничего не слышал, что говорил Устрик. Устрик рассказывал о матери. Он, должно быть, сильно любит свою старушку. – Вот как, тут не пройти? Боишься штаны порвать? – По ту сторону проволоки рос частый кустарник. Трава доходила им до плеч, над головой вились рои мух. Река тут же, рядом, очень близко. Подняться вверх по течению, и все. Небо совсем заволокло.

– Ну, а как же ты в конце концов стал коммунистом?

Должно быть, Устрик только и ждал этого вопроса. Стоит дать им повод – и таким охотникам поговорить, рассказать о себе, удержу не будет. Пока Устрик говорил о крестьянах, о своей жизни в деревне, Валье слушал и понимал. Но теперь, когда пошел рассказ про экзамены, про споры, которые он вел с товарищами об СССР, про то, чем у них набита голова, про все эти вопросы – как это по-ихнему? – проблемы… Выходит, Устрик вступил в партию именно потому, что перестал быть крестьянином, потому, что стал интеллигентом. А для Гильома все было наоборот: для него партия была его классом, логикой его класса. Она была утверждением его класса, но только Гильом так бы не выразился. Устрик мог думать: останься я тем же, кем был мой отец, – я бы не стал коммунистом. Деклассированный, что и говорить. А вот его старик, все равно, как бы он там ни путал – может быть, потому, что работал в такой маленькой мастерской, где хозяин недалеко ушел от рабочего, – будь он у Виснера, как Фирмен, он обязательно поступил бы так, как Фирмен. Гильом был твердо убежден, что он просто нашел ту дорогу, которую искал его отец. Ведь не остался же старик у Блюма… А какой окольный путь проделал Устрик, прежде чем прийти к пролетариату! Может быть, и в самом деле в наше время все дороги, как говорится, ведут в Рим… А кроме того, теперь у нас есть ясная цель. Видишь, куда идешь. Есть такая страна, где это уже существует. Не то что раньше, когда это были только мечты. Так что все их проблемы…

– Видишь ли, я… для меня все учителя…

Гильом сделал неопределенный жест, и Устрик, разумеется, не мог понять все, что в него вложено: жест этот относился и к поклоннику Мишлины, который пригласил ее в прошлом году в «Очаг молодежи»; по всему ясно, что этот хлыщ, Поль Дюма, – троцкист. А в общем, мозгляк какой-то! Не к чему и ревновать. И все же, как только Гильом вспоминал его, в нем закипала ревность. Относилось это и к тем, кто говорил чепуху об СССР, кто не желал верить очевидности. Конечно, нельзя валить всех учителей в одну кучу с такими типами. Но Гильому, помимо его воли, все учителя казались в какой-то мере Полем Дюма.

– Ты читал «Сын народа»^[196]? – спросил Устрик. Ну, конечно. Только причем тут это? Как у них, у таких людей, голова устроена! Верно, думая о Поле Дюма, Гильом чего-нибудь не дослушал, не иначе.

– Тебе не кажется, что было бы хорошо организовать в казарме школу? Сидишь там, только зря небо коптишь…

В первый момент Гильом чуть не прыснул: видно, соскучился без своих школьников! А потом… не так уж это глупо.

– Надо спросить Сесброна…

– А он, по-твоему, не интеллигент, так, что ли? – сказал Устрик.

– Конечно, интеллигент, но…

Все дело в этом «но». Самое важное всегда как раз то, что недосказано. Устрик думает обо всем, чего он не договаривает. О том, что лежит у него на сердце, что показалось бы странным Валье, рабочему, и о чем он не может говорить со своим старшим братом – крестьянином. Обо всем, что он накопил за долгие бессонные ночи, за всю свою молодость. Чего не знало старшее поколение в его семье. И временами он чувствует какую-то свою вину за то, что знает многое, чтò еще не известно другим… точно он украл это знание… Но только временами… чаще же он гордится, чванится этим своим превосходством. А что бы сказал Гильом, если бы знал, что Устрик тайком пишет стихи? Разве можно в этом признаться! И не столько из-за насмешек, сколько из-за той пропасти, которую это признание вырыло бы между ними. – Так, догулялись! Вот вам и дождь пошел.

– Надо куда-нибудь спрятаться, льет здорово!

– Боишься промокнуть?

Хорошо им, деревенским, для них дождь – дело привычное. Сесброн… разница та, что Сесброн не стал бы никогo донимать своими переживаниями.

* * *

Ну, и вымокли же они! Не мешало бы зайти в казарму переодеться. – А во что? – спросил Гильом и расхохотался, вспомнив свой гардероб. Устрик был приглашен в город к знакомым на обед. – Ах, так, бросаешь меня одного. Ну и ступай… – Воскресенье кончалось неудачно. Утром на футболе он здорово наигрался, но все-таки…

– Нет, нет, – перебил его Устрик, – уж вместе, так вместе. Знаешь, я им сказал, что, может быть, приведу с собой приятеля. Что ж, конечно, приводите, будем очень рады вашему приятелю, сказали они. Да нет же, нет, это не такие люди. Вот увидишь, пропустим стаканчик, сыграем во что-нибудь…

Гильом вытер шею и голову и выжал платок. – Вечеринка? Но ведь они меня не знают… – Он сказал это просто так, чтобы привыкнуть к этой мысли, в душе он сразу решил пойти с Устриком в гости. – Что это за люди?

– Увидишь. Электротехник с женой. Но мы идем не к ним. У них малюсенький домишко за консервной фабрикой, канарейка в клетке, огородик; только там чувствуешь себя не в своей тарелке: очень уж на виду, вся улица знает, кто входит, кто выходит. Соседи такие, что положиться нельзя. Ведь это он дал мне… ну знаешь, то самое, что я тебе тогда сунул…

Ах, так. Ну, в таком случае он, конечно, пойдет. Значит, это свои, товарищи из здешнего городка. Очень интересно.

– А к кому же мы идем, если не к ним?

– К ее родным. У тещи бакалейная торговля. Ну, а там, когда закроют ставни… в задней комнате, за лавочкой, и спокойно, и совсем неплохо… Там же они и стряпают. Бабка никому не мешает. Старушка маленько выжила из ума. Сидит себе в углу и, бог ее знает, о чем думает… как-то спросила меня, лучше ли президенту Карно.

Бабушка Гильому нисколько не помешала. Не помешали ему и деревенские родственники, приехавшие в гости. Да и приглашали-то как раз на гостинцы, привезенные этими самыми родственниками. Лавка была еще открыта; их сразу же провели в темную, заставленную вещами заднюю комнатушку, обсушиться у печки. – Зимой мы и камин топим: когда ветер, печки недостаточно, – сказала мадам Гальен, добродушная хлопотливая толстуха, со старым, но гладким, без морщин лицом в коричневых пятнах, оставшихся от прежних веснушек. Бабушка сидит у камина, хотя он и не топится, повернув лицо к несуществующему огню; она вяжет. У ног ее выстроилась батарея жестяных коробочек с лоскутками, катушками, клубочками – хватит на целую мастерскую.

В лавке две молодые женщины отпускают товар последней покупательнице – мамаше с двумя ребятами. – Мама, – зовет одна из них таким забавным, словно воркующим голоском: – Детская мука еще есть? – Как же, как же, – отзывается мадам Гальен, – подожди, сейчас иду! – Деревенские родственники тоже здесь. Муж с женой – костлявые, загорелые; они прифрантились для визита к городской родне. И может быть, Устрик и разучился разговаривать с собственным братом с тех пор, как вышел в интеллигенты, но с этой деревенской четой он нисколько не стесняется, тараторит на местном наречии, хлопает себя по ляжкам, а те смеются, болтают. Чуднó, право, точно совсем другой язык, ничего не понять, ровным счетом ничего. Жене вдруг стало неловко, она извинилась перед Валье. Перешли на французский язык. Ну и учитель, чорт бы его драл, все-то он знает: и как сеять клевер, и когда скот в горы на подножный корм выгонять! Мадам Гальен воюет с кастрюлями – кастрюли все синие с белыми квадратиками по ободку. Пахнет вкусно. В печке жарится птица, и еще что-то томится на медленном огне в какой-то длинной штуке.

Гильом даже осовел от тепла, и только приход электротехника Годо с женой оживил его. Мадам Годо недавно оправилась после родов, на руках у нее бело-розовый пушистый сверток: младенец с соской во рту таращит глазенки, пускает пузыри. Мадам Годо – красивая высокая брюнетка, с очень белой кожей. На ней платье с короткими рукавами, кофточка едва сходится на набухшей груди, сама она какая-то томная, словно все еще не может прийти в себя от того, что произвела на свет такое чудо! «Красивая женщина, думает Валье, – и почему он не мобилизован, этот сморчок, наградивший ее младенцем? Что это я, ведь он же свой, товарищ!» Годо ниже жены, поджарый, остроносый и такой веселый, живой – ртуть, да и только! И какая копна волос! Он-то и передал Устрику «Юманите». Что это – он как будто хромает! Видно, очень горд своей женой, делает агушеньки малышу. Сказал: – Здравствуйте, господа, – и как-то бочком, отскочив, пожал им руки. – Ах, это тот приятель, о котором вы мне говорили, господин Устрик? Честь имею… – Кто же он, в конце концов? Товарищ или нет?

Устрик подмигнул, ткнул его в бок, представил ему Валье как одного из лучших футболистов… – Тут нет ничего удивительного, он из Рабочего спорта. – Годо предостерегающе поднял очень черные брови, покосившись на деревенских родственников. Устрик кашлянул, почесал в затылке, перевел разговор. Потом, улучив минуту, шепнул Гильому:

– С крестьянами… надо поосторожнее… Это не товарищи.

В разговоре, однако, чувствуется, что Годо не только поэтому величает Устрика «господином». Речь заходит о недавнем убийстве Калинеско, которое произошло в Румынии. Вы знаете, кто это был? Годо говорит, что его убили, как Кирова. Валье находит, что этого и сравнивать нельзя. Самое интересное сейчас – демаркационная линия в Польше, между немцами и русскими. Или я ничего не понимаю, или это очень предусмотрительный ход. – Стоп! И дальше ни шагу! – сказал Сталин Гитлеру… Но внимание Валье уже отвлечено: обе девушки стоят теперь на пороге комнаты. Они молчат. Это хозяйская дочка и жена молодого Гальена, который сейчас в Эльзасе – сестра и невестка мадам Годо. Хозяйская дочка смотрит на Гильома. А может быть, Гильом смотрит на нее. Она похожа на свою сестру, жену Годо, только поменьше ростом, и что-то есть в ней необычное, может быть, ее улыбка, которой она щедро дарит все и ничего в отдельности, а иногда она так мило высовывает кончик розового язычка, прямо кошечка! Еще совсем молоденькая, но грудь развита, а бедра – как у мальчишки. Не умеют здесь одеваться. Ну что это на ней за платьишко, белое в цветочках… Смутно вспоминается Мишлина. Деревенская родственница пререкается с мадам Гальен, она предлагает помочь, а у мадам Гальен свой взгляд на вещи: виданное ли это дело – заставлять гостей работать? А деревенский родственник считает себя обязанным поддерживать разговор с господином Валье. Он запомнил его фамилию – господин Валье, а Гильом не расслышал, как их назвали. Верно на крестьянина произвел впечатление мундир спаги, он упорно толкует об одном: как у них в деревне отбирали лошадей. Ничего не поделаешь – реквизиции, пришлось отдать, а кони были хорошие. По пяти тысяч франков с головы заплатили. В этом году это еще туда-сюда, потому что урожай уже убран (он тоже произносит урррожай, убррран – как Устрик). Но не сейчас, так после, все равно надо покупать лошадь; да как еще все обернется на будущий год? И сколько придется за них платить на будущий год? А потом, хоть это и скотина, а вырастишь ее сам, так привыкаешь к ней, вот и жалко…

Нет, Гильом не ошибся: улыбка предназначалась не кастрюлям и коробкам с печеньем. Девушка не сводит глаз с него. Может быть, не такая уж она девочка, как кажется. А ресницы-то какие длиннющие…

– Пора закрывать! Скоро восемь! – крикнула мадам Гальен. Стоит только на шаг отойти от нее, и она уже кричит, словно в поле. Невестки переглянулись. – Ступай ты! – Нет, ты ступай… – Они стояли обнявшись. Жена Гальена была курносая, сутулая и смотрела исподлобья. Мадам Гальен рассердилась: – Да ну же, Клеманс! – Клеманс пожала плечами и, не сказав ни слова, пошла закрывать ставни. Хорошо бы пойти ей помочь…

Ее зовут Клеманс. Имя как имя. Пожалуй, что и красивое. А пожалуй и нет. Клеманс…

– Зачем ты упомянул про Рабочий спорт? – шепнул Гильом Устрику. Тот усмехнулся: – А ты, дурень, думаешь, что в Корбьере знают, что это такое? – Надо сказать, что и господин Годо, хоть и предостерегал других, очень непоследовательно спросил сам: – У вас в полку, как слышно, есть новости… господин Сесброн? – Откуда вы знаете? – удивился Устрик. Годо ухмыльнулся с важным видом. Возможнo, что в Корбьере не знают и того, кто такой господин Сесброн, во всяком случае деревенский родственник не спросил, кто это такой.

– В городе все узнаéтся. Меня вызвали в префектуру, там требовалась починка… – Устрик сейчас же заинтересовался: – В префектуру? – Да, Висконти, депутат от Восточных Пиренеев, обедал вчера у префекта и рассказывал об этом. – Откуда этот сукин сын пронюхал? Ах, простите, мадам Годо!

– Дело в том, господин Устрик, что Висконти в комиссии по иностранным делам, так же, как и господин Сесброн…

Он называл его «Висконти» без всяких церемоний, а Устрика и Сесброна величал «господин Устрик», «господин Сесброн». – …Ну, так вот, в тот день, когда приехал господин Сесброн, примерно, с неделю тому назад, Висконти как раз ехал парижским поездом в Перпиньян… и видел господина Сесброна. Можете себе представить, как его заинтересовала эта встреча… и вот вчера, на обратном пути, за обедом у префекта он на все лады перемывал косточки господину Сесброну!

– Кто это господин Сесброн? – спросил наконец деревенский родственник.

– Тоже депутат, – сказал Годо и заговорил о другом. Гильом слушал, как хлопали затворяемые ставни, и, когда Клеманс вернулась и с укоризненным видом поглядела на свои руки, будто занозила их о ставни, Гильом не выдержал и невольно извинился:

– Как это я не догадался помочь вам, мадемуазель…

Она рассмеялась ему в лицо, заняла свое прежнее место на пороге комнаты и продолжала молча, вызывающе смотреть на Гильома.

– А стол кто за вас, лентяек, накрывать будет? – крикнула мадам Гальен, отходя от плиты и вытирая о передник сальные руки. В комнате было жарко, да и сидели все чуть не друг на друге. Женщины выдвинули на середину комнаты длинный стол, достали из черного шкафа, стоявшего по другую сторону камина, приборы, посуду.

– А как сегодня, радио послушаем? – осторожно спросил Устрик; после того как пробило восемь, ему, видно, не сиделось на месте. В здешней обстановке он совсем изменился, это был не прежний Устрик. Валье с любопытством смотрел на него. Устрик выговаривал слова по-местному, как и все остальные, исчезла нарочитость в выговоре.

– Ну, конечно, – отозвался Годо, как показалось Валье, с какой-то неестественной ноткой в голосе. И прибавил громко, таким забавным фальцетом: – Давайте послушаем музыку… а то всё известия да известия… Сегодня послушаем музыку, идет?

Гильом не стал ломать голову над тем, есть ли в этих словах какой-то скрытый смысл. Его начинало смущать то, что на него так пристально глядит девушка. Его тянуло прикоснуться к ней… ну не то, чтобы тянуло… Устрик опять шепнул ему на ухо: – Обычно мы слушаем Москву… на этот раз не повезло! – Почему не повезло? Ах да, родственники…

Вообще, Устрик чувствовал себя здесь, как дома. Казалось, у них с Годо общая тайна. Гильом был бы очень удивлен, если бы узнал, откуда такая дружба: дело в том, что Устрик читал Годо свои стихи во время прогулок по бульвару.

– Я знаю статьи господина Сесброна, – сказал Годо. – Его легко читать. Он пишет очень понятно.

– Он в «Ла Депеш» пишет? – спросил деревенский родственник, но Годо оставил его вопрос без ответа.

– Я помню, во время истории с Рейнской областью, когда Сарро сказал, что не допустит, чтобы направили пушки на Страсбург…

– A-а, Сарро! – подхватил деревенский родственник: это имя было ему известно.

– Кто тогда защищал Францию, кто? – продолжал Годо, пропустив мимо ушей его замечание. – Висконти сказал префекту: будьте настороже, Сесброн опасный человек! Вот сволочь…

Мадам Гальен, которая уже звала: садитесь за стол, садитесь, – сказала с упреком: – Что у тебя за разговор, Жюстен! Помоги лучше жене, ведь у нее наш ангелок на руках. Нет, постой, вот тебе ключ, поди принеси вино.

– Я принесу, – сказала Клеманс, подхватив ключ, который мать бросила на стол. – Кто со мной?

Гильом встал. Девушка повернулась к зятю и показала ему язык.

Было уже почти темно, когда они вышли на маленький дворик; в конце дворика – курятник, в нем полная тьма, толькo видно, как там шевелятся белые перья, а может, и нe белые, ну, словом, светлые. Погреб тут же рядом. – Подержите-ка дверь… – Она наклонялась, брала бутылки, передавала ему. Всякие бутылки – и высокие, и пузатые, и пол-литровки из-под минеральной воды – они цедят вино из бочки во все, что есть под рукой… И чего это у него так бьется сердце? Она выпрямилась и не сразу закрыла дверь. Она стояла совсем рядом, почти касаясь его. Он видел ее сияющие глаза, не просто смеющиеся, а сияющие. В темноте белело ее лицо. И платье; как куры белели в курятнике…

Она сказала: – А я еще умею свистеть, – и она засунула два пальца в рот и свистнула. Он не мог ее обнять – руки у него были заняты бутылками. Как странно пахнет соломой. Он подумал, кто тот оболтус, который был с ними тогда вечером в кино? Ведь это же те самые девушки, что сидели впереди него на «Кавалькаде». Наконец-то вспомнил! С той самой минуты, как он почувствовал на себе вызывающий взгляд девушки, его все время мучило, где он ее уже видел.