Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 59 (всего у книги 117 страниц)
– Я же говорю, – настаивал один, – если это действительно так, значит, там тебе и каюк! – Да почему каюк-то, объясни толком. – Одного из споривших Жан знал, даже несколько раз беседовал с ним; этот водитель раньше служил в метро, семья его жила где-то близ Лиль-Адана; брови у него были черные, чересчур густые, а лицо с кулачок. Звали его Жюмель… – А потому, что открывать-то нужно изнутри! – Офицер, который водил гостей по гаражам, заинтересовался разговором. Второй споривший – высокий, угрюмого вида парень, с изжелта-смуглым лицом и жирными прядями черных волос – доказывал Жюмелю, что раз машина закрыта, а офицер убит или, скажем, серьезно ранен, и водитель ранен в руку, пусть даже легко, им отсюда уже не выбраться – гори заживо или жди, пока боши заберут тебя в плен, а то и прикончат… Настоящий несгораемый шкаф, снаружи никак уж не отопрешь без ключа… – Ну, а если я подоспею со своими молодцами? – спросил доктор Блаз. – Все равно ничего не выйдет, господин лейтенант, – ответил Праш, повернувшись к Блазу. – Придется оставить людей погибать в танке. – Но ведь это же нелепо, немыслимо! – Блаз обратился к танкисту, и тот утвердительно закивал головой: – Он прав. Я сам удивляюсь, как об этом не подумали…
Да, что и говорить, просто безумие. Изволите ли видеть, «не подумали»! Новость быстро облетела всех. Как, как ты говоришь? Да не толкайся! Видишь, вон тот маленький танк… Все столпились вокруг В-40. Больше всех были ошеломлены врачи. Танкист в конце концов уже примирился с этой мыслью: если танк подобьют, значит, экипаж погиб – это ясно… Но Фенестр никак не мог успокоиться: нет, как хотите, это невозможно, я просто не верю, чтобы нельзя было чего-нибудь изобрести… ну, инструмент, что ли… – Хирург сказался, – шепнул Сорбен Премону. – Вот, смотрите: я закрываю дверцу… – Фенестр со стуком захлопнул дверцу. – Предположим, что водитель ранен. – Фенестр встал перед танком: в смотровую щель смутно виднелась ручка. А если щель открыта, может, удастся достать ручку каким-нибудь стальным ломиком и повернуть? Можно-то можно, но ведь во время боя щель закрыта. В таком случае нужно попытаться открыть дверцу какой-нибудь отмычкой…
Каждый высказывал свои соображения. Праш, поднявший всю бучу, пояснил: – Тут нужен такой инструмент, чтобы с одного конца был ломик или отмычка, как вы говорите, а другой конец чтобы был изогнут, тогда можно будет зацепить ручку дверцы. Понятно? Сколько он должен иметь в длину? Примерно сантиметров восемьдесят… – Капитан-танкист, который уже изучил машину, уточнил: – Хватит и семидесяти пяти. – Верно, но нужно учитывать еще изгиб…
Мысль об этом приспособлении взволновала всех врачей санитарного отряда. Как же не предусмотрели заранее! Таким инструментом нужно снабдить каждого санитара или каждую группу санитаров… Гроппар шепнул Жану: – Слыхал? Мало нам груза, так еще какие-то ломики таскай! – Праш, отойдя в сторону, рисовал прутиком на земле инструмент, с виду похожий на английский ключ; Жокаст, кузнец из взвода Премона, тот самый, что играл по вечерам на гармонике, заинтересовавшись, подошел поближе. – А ты бы мог сделать такой инструмент, ты же кузнец? – спросил Партюрье. Жокаст задумчиво покачал головой… – Что ж, сделать-то можно, в деревне, где мы стоим, кузница есть.
Давэн де Сессак картинно воздел к небесам руки и обратился к Сорбену: – Можете говорить, что хотите! Вот она, ваша хваленая Республика… Сегодня пятнадцатое марта, через неделю весна, а теперь кузнецу Жокасту приходится думать, как сделать отмычку для танков, потому что, видите ли, эти господа не соизволили своевременно позаботиться. Подумать только! Жокаст! Дожили! К деревенскому кузнецу на поклон идем!
За гаражами была грязь, сплошная, непролазная грязь.
– А кто, кстати, тот тип, который первый сказал… ну, что танки нельзя отпереть?.. Кто он такой? – спросил главный врач Фенестра. И Фенестр ответил: – Это – Праш. Я вам, господин капитан, о нем уже говорил. Он у нас центр нападения, и очень недурно играет… До войны держал гараж в Дроме и водил грузовик…
II
– Так, значит, наш Летийель женится? – Что тут такого смешного? Мадемуазель Корвизар с упреком посмотрела на своего патрона, которого непонятно почему разбирал смех. С тех пор как господин Ватрен вернулся из армии, его словно подменили: то ходит мрачный, а то вдруг на него нападает веселость, в искренность которой Маргарита Корвизар не верит. – Вы видели невесту? По-вашему, она мила? Ну, знаете, в таком случае она дура! Ладно, ладно, Корвизаp… согласен, Летийель человек не плохой, но, между нами говоря, что она в нем нашла, чтобы… особенно, если она мила! Один его голос чего стоит, а брови… Ну разве же это муж? Ах, простите, пожалуйста… – Последние слова Ватрен сказал очень ласково и немножко даже сконфуженно. Он бросил взгляд на черное платье Маргариты Корвизар, носившей траур по матери; шутки сейчас неуместны.
– Может быть, она просто боялась остаться старой девой… – заметила мадемуазель Корвизар. Они сидели в кабинете адвоката. Маргарита только что кончила стенографировать. Веселость сразу слетела с Ватрена, ее как рукой сняло. Бог с ним, с Летийелем, не в нем тут дело! От пребывания в армии у Ватрена осталось чувство досады, неловкости; нарастала какая-то глухая тревога. Он был дома, в своем обычном костюме. И он не находил себе места. Словно ремень портупеи оставил след у него на сердце. Если не считать затемнения, жизнь в Париже как будто шла своим чередом – вот Летийель даже женится, – но это только так кажется. Ватрен помнил, как мальчиком он клеил бумажные домики с окошечками, с комнатками. Там у него жили жуки. Взрослые смотрели и говорили: совсем как люди. Парижане не понимают, что они тоже жуки… Министр просил передать, что ждет к себе Ватрена. Раньше Ватрен тут же побежал бы к нему. А сейчас… совсем не хочется! Погода стояла ясная. Почти теплая. Люди удивлялись тем умеренным условиям, какие русские поставили побежденным финнам. Это был уже почти мир. Так хотелось думать, что жизнь течет нормально. Ах, министр может подождать!
– От министра опять звонили… – сказала мадемуазель Корвизар. Она посмотрела на патрона. О чем задумался этот большой, грузный человек с тяжелыми веками? Он ей не ответил. О женитьбе Летийеля он, конечно, позабыл. Патрона, верно, задело за живое, что его отослали домой, ибо по возрасту он уже не годился в лейтенанты. Так, по крайней мере, объясняли себе окружающие. А у Маргариты Корвизар раза два при взгляде на него шевельнулась мысль, что он чего-то боится, ну да, боится. Но чего? И тут же на него опять нападал этот недобрый смех. Вот он вытер глаза своими пухлыми пальцами, положил тяжелую руку на колено, вот сейчас, как обычно, скажет: «Э, тоже мне пустыня Гоби!» Но в том-то и дело, что теперь он не вспоминал своей любимой поговорки, без которой нельзя было себе представить господина Ватрена, поговорки, которой обычно заканчивались у него и ворчанье, и смех. Он вдруг замолкал посреди разговора; ясно было, что мысли его где-то далеко. Пожалуй, приходило в голову Маргарите, он сейчас именно там, в своей пустыне Гоби…
Он облокотился на стол. На чисто выбритой щеке лежал солнечный блик. Ватрен всегда был чисто выбрит. Когда стареешь, надо за собой следить. Обрастаешь противной белой щетиной. Он провел рукой под подбородком, затем пониже, ощупывая, проверяя. Со свойственным ему ласковым цинизмом посмотрел на свою секретаршу. А он еще допытывался, чем Летийель мог пленить свою невесту… Странно, почему это женщины, в жизни которых не было мужчин, всегда смотрят затравленным зверем. Корвизар что-то от меня скрывает. Ну, это ее дело! Как она сказала: может быть, она боялась остаться старой девой… Ну, а вдовец, через десять лет он уже все равно что холостяк. Не боюсь же я остаться старым холостяком! А что, если предложить Корвизар руку и сердце? Он подавил смех. От итого у него немного покраснел лоб. Маргарита с недоумением, неодобрительно смотрела на патрона. Не может же он ей объяснить, что представил себе ее в постели, с бигуди на голове, а сам он будто бы встал и готовит ей кофе. Было от чего расхохотаться!
Маргарита Корвизар никогда бы не подумала, что смерть матери оставит такую пустоту в ее жизни. Какая это была долгая зима… Когда она о ней вспоминала, по телу пробегали мурашки: прежде, бывало, она думала: если бы мамы не было… нет, она этого, разумеется, не хотела, разумеется, даже не додумывала до конца. Конечно, это все равно, что сказать: если бы мама умерла, но она не додумывала свою мысль до конца. Такого желания у нее не было, боже упаси, какой ужас! Она очень любила свою старенькую маму, такую беспомощную, такую неудачливую, на нее, словно нарочно, валились все беды. Ее, Маргариту, конечно, тоже не назовешь счастливицей, но как же можно сравнивать! Мама до старости осталась ребенком, прожила жизнь, ничего не зная, не понимая, так и не привыкнув к мысли, что есть злые люди, которым ничего не стоит разбить ее куклу. Теперь все кончилось. Ее закопали в землю. Теперь она жила только в мыслях Маргариты. Когда Маргарита думала о чем-нибудь другом, тогда мама по-настоящему уходила из жизни. Просто поверить не могу, что я когда-нибудь думала «если бы мама умерла», точно я этого хотела… А ведь госпожа Корвизар самым своим существованием отравляла жизнь дочери. Она угнетала Маргариту. Деспотически с ней обращалась. Никуда от себя не пускала, ко всем ревновала. Отбирала все жалованье, считая это в порядке вещей. У Маргариты не было молодости. Теперь она осталась одна, никто ее не связывает. Но теперь уже поздно. И она тосковала по матери, не могла привыкнуть к тому, что матери нет, что старуха больше ее не изводит. Молодость прошла, осталось только одиночество. Маргарита так мечтала об отдельной комнате, чтобы никто туда не входил, чтобы ночью не слышать, как рядом кто-то кашляет, стонет, ворочается во сне… у нее нехватало духу изменить что-нибудь в квартире. После матери в шкафу так и остались клубки шерсти. Спасение было в одном – бежать из дому с утра, сейчас же, как встанешь. И возвращаться домой только к ночи. К счастью, партия нагружала ее работой. Маринетта говорила: «Слушайте, Жерар, вы себя не жалеете!» Она называла ее мужским именем из предосторожности. Но разве было чего опасаться? Маргарита или Жерар – это уж как вам угодно – никогда не думала об опасности. Она боялась только одиночества. Вот почему мысль о женитьбе Летийеля не казалась ей смешной, как Ватрену.
Иногда она упрекала себя, что даром получает жалованье. Дел у адвоката было не так много, в большом штате он не нуждался, и Маргарита под разными предлогами могла тратить служебное время на отлучки в пригороды, на явки, на налаживание связей. Во время отсутствия патрона это никого не удивляло. Летийелю было все равно, у него была своя секретарша, та самая, на которой он собирался жениться. Он подтрунивал над мадемуазель Корвизар, над ее нежной привязанностью к двоюродному брату, которого она часто навещала, то и дело отвозила ему сверточки в казарму, находившуюся где-то в окрестностях Парижа. Двоюродного брата пришлось выдумать. Впрочем, выдумала его не Маргарита. Это пошло с того дня, в декабре, когда бедняга Лебек, явившись к ней, выдал себя за ее двоюродного брата, и теперь, если Маргариты не было на месте, горничная неизменно говорила: «Мадемуазель Корвизар, должно быть, поехала к брату». И Летийель, довольный тем, что Маргарита не мозолит ему глаза, каждый раз, как она возвращалась в контору, не забывал осведомиться: «Как поживает ваш братец?» Маргарита благодарила за внимание, а потом опять просила разрешения отлучиться: в казарме так холодно, надо бы отвезти брату теплый свитер. Но что скажет на это патрон, когда вернется? Он не сказал ничего. Он витал в облаках. Слонялся без дела, читал книги или притворялся, что читает. Маргарита узнала, что он был у Левина и вел там странные разговоры. Маринетта поручила ей справиться об одном товарище, попавшем в руки полиции; его дело вел Левин. Адвокат был в большом волнении: это вполне понятно, он защищал депутатов-коммунистов, процесс которых должен был начаться в ближайшие дни. Когда мадемуазель Корвизар подошла к нему в здании суда, он отвел ее в галерею, вынул из портфеля бумаги, сделал вид, что просматривает их, откинул широкие рукава. В адвокатской тоге он казался таким смешным. Все они в тогах очень смешные. Война – а тут тоги, какая нелепость!.. Нос у Левина длинный, оттянутые книзу веки, лицо худое, бледное. Он шепнул ей: – Скажите, что вы думаете о своем патроне? Можно ему верить? Он говорит такие вещи… На днях пришел ко мне домой… Понимаете, мне надо быть осторожным, из-за процесса депутатов. Он попрежнему в приятельских отношениях с министром? Ведь министр человек не очень-то порядочный. Он всегда делал ставку на доносчиков. Как знать, может быть, Ватрена подослал он? В прошлую войну… Вы, конечно, скажете, что с тех пор много воды утекло. Но школа Клемансо живуча… Так вот, я…
Она как раз думала об этом разговоре, когда позвонили от министра, и равнодушие патрона поразило ее. Прежде Ватрен сам добивался свидания с министром и очень нервничал в ожидании, когда тот его примет. Возможно, что это равнодушие напускное. За сегодняшнее утро Ватрен раза три-четыре сказал: «Сейчас отправлюсь в суд!» и еще: «Что вы ко мне пристали с министром… мне необходимо побывать в суде… министр подождет!» А сам не шел в суд, тянул время, просматривал папки с делами. И не с последними, а с уже подшитыми, старыми, что было видно по корешкам. Часов в одиннадцать он сказал: – Странно, только сейчас многое стало мне понятно… – Потом поддразнил мадемуазель Корвизар ее братом. Горничная говорит, что он молодой человек красивой наружности, чуть-чуть косит на один глаз… Маргарита покраснела, как институтка. – Ладно, ладно, – проворчал Ватрен, – что он косоглазенький, это я так сказал! – Он пожал плечами, усмехнулся про себя и как-то сразу погрустнел. В конце концов, это ее дело! Тут раздался звонок на парадном.
Вошла женщина лет под тридцать, безвкусно одетая провинциалка. Юбка длинней, чем сейчас носят, блузка, синий жакет. Особенно безвкусной была шляпа, из тех шляп, что непарижане считают настоящими парижскими. Посетительница была не хороша собой и не дурна. Бесцветная блондинка с мелкими чертами, губы не подмазаны, брови с непривычки подведены неумело. – Я не знаю, дома ли господин Ватрен… Вам не было назначено? Утром он обычно уходит в суд… Сейчас взгляну, тут ли он еще. – На лице посетительницы отразилось такое разочарование, что мадемуазель Корвизар не решилась попросту выпроводить ее, как это, собственно, следовало бы.
– Кто там еще? – Право, можно было подумать, что Ватрен перегружен работой, что нет отбоя от клиентов. Он взял визитную карточку. – Мадемуазель Ядвига? Что ей здесь понадобилось? Просите… – Он встал, машинально взглянул на себя в зеркало, висевшее над топившимся камином, – центральное отопление не работало с начала войны, – ткнул ногой полено, которое откатилось в сторону, заметил, что нос немного блестит, зажал ноздри (левую большим пальцем, правую указательным), поправил галстук и обернулся к двери: – Мадемуазель Ядвига! Чему я обязан?..
Она здесь случайно. Как случайно? Собственно, это не совсем так. Мать послала ее в Париж по разным делам. Она просила ее повидать господина Ватрена. Они обе так привыкли к своему жильцу, что теперь скучают. Особенно мать. Адвокат заметил тоненькую золотую цепочку на шее мадемуазель Ядвиги, верно, с образком. А дома она как будто не ходила по воскресеньям к обедне. Ну, и что же? А все-таки он не мог сесть за письменный стол и разговаривать с ней как с клиенткой. Он пододвинул стул к креслу, на котором в несколько натянутой позе сидела Ядвига, и нагнулся вперед. Она повернулась к нему лицом; лицо было молодое и в то же время какое-то увядшее. Жакет плохо сидел на ней, обеими руками она сжимала сумочку. Она была в черных замшевых перчатках с цветным узором по краю, между рукавом и перчаткой видна была полоска голого тела. Она сняла перчатки. Ватрен поморщился. «Нудная гостья!» – подумал он.
Она принялась рассказывать обо всем, что случилось после его отъезда. Авуана сменил новый командир полка. Аббат из первой роты жалуется, что в полку теперь полное равнодушие к церкви. Офицеры, прибывшие в полк взамен демобилизованных, внесли дух какого-то светского сектантства. Так, так. – Я не ждал вас, дорогая мадемуазель Ядвига… Дело в том, что я обещал быть у одного из членов правительства… – Ядвига сконфузилась и встала. Она не хочет его задерживать. Уж и так она злоупотребила его вниманием. Она осмотрелась, ища перчатки, так как не помнила, куда их положила. – Простите, вы не видели, куда я положила перчатки? – Нет, он не видел. Сначала он заметил, что она уронила сумочку. Потом увидел, что она поднесла руки к глазам. – Вы плачете? Ну полно, полно же…
И вдруг она очутилась в его объятиях. Она только тихонько повторяла: – Лейтенант… Ах, лейтенант! – И угораздило же его! Как глупо, что он не может равнодушно видеть женские слезы. Смущенная, потерянная, она обвила обеими руками мощную шею Ватрена и прижалась щекой к его груди. Он подумал: для этого она и пришла, а я, дурак…
– Ради бога, – сказал он, – перестаньте, не надо плакать!
Мадемуазель Ядвига тихо всхлипнула. Заметьте, что между всхлипыванием и смешком не такая уж большая разница. К тому же смех часто не то, за что его принимают, смеяться можно и истерически. Так, в хорошенькое я попал положение! Министр меня ждет. А я не могу ни с того ни с сего… Он сказал: – Мадемуазель Ядвига, не сердитесь на меня, я… – Она не посмотрела на него, но провела рукой по его лбу. Странно. Что этой девушке надо?
Перчатки лежали с краю на письменном столе. Они увидали их одновременно, но ни тот, ни другой не пошевелились.
– Послушайте, – сказал Ватрен. – Я не могу оставить вас в таком состоянии… Министр меня ждет… Я должен уйти… Подождите меня здесь, снимите шляпу… Если вы проголодались, горничная даст вам позавтракать, я распоряжусь… Я скоро буду дома. Мы поговорим на свободе. Потому что это странно, вы не находите? Ведь уже второй раз… Первый раз еще могло быть случайностью. Мне даже стыдно: такой старый человек, как я…
– Лейтенант! – с упреком сказала Ядвига. Она поломалась, но недолго. Он открыл книжный шкаф: там юридические книги, а вот это – романы… Тут он вспомнил о Летийеле и его женитьбе и чуть не прыснул. Он со злостью посмотрел на Ядвигу: воображаю, какое у нее белье! Потом подумал: а кто его знает! Теперь порядочные женщины одеваются не так, как в мое время. Его уход был похож на бегство. Да так оно и было на самом деле.
К счастью, мадемуазель Корвизар ушла. Объясняться с ней не пришлось. Он отдал все распоряжения горничной. Та не выказала удивления. Уже на лестнице Ватрен опять подумал: и как это меня угораздило! Правда, случиться может со всяким, но раз обжегшись… Ладно, когда вернется домой от министра, он мягко выпроводит ее.
Министр не заставил его ждать… Он, не вставая, протянул Ватрену руку. Большой кабинет, окна которого были открыты, выходил в сад. Шел обычный для Парижа весенний дождик, такой мелкий, что, казалось, под ним нельзя промокнуть. Министр писал, наморщив нос. На столе у него стояло пресс-папье в виде тигра, работы Бари. Ватрен каждый раз усматривал в этом намек на Клемансо. Бронзовая фигура тигра на бледнозеленой с рыжими прожилками мраморной подставке.
– Так вот, дело обстоит очень просто: ожидается реорганизация кабинета. – Как? Правительственный кризис? – О нет, кризис – это громко сказано. В военное время кризисов не бывает. Перед лицом-то врага! Просто реорганизация. Завтра палата депутатов заседает при закрытых дверях. Результаты можно предсказать заранее… будут воздержавшиеся… вотум доверия пройдет ничтожным большинством… Теперь Даладье вынужден будет понять… Раз он не понял, что при голосовании в сенате единодушие было чисто условное. Сейчас нужно сильное правительство. Необходимо избавиться от умеренных, от тех, что хотели бы всем угодить. Нужно подлинно военное правительство, да-с!
Вот этого-то момента министр и ждал так долго… Ради этого момента он поступался очень многим, молча сносил обиды, щелчки по самолюбию, вот хотя бы после Мюнхена – тот обед с Риббентропом, на который его не пригласили. Все для того, чтобы быть на месте, когда положение изменится. Кто будет премьер-министром? Ну, разумеется, Поль Рейно. Они с Даладье окончательно разругались. Конечно, Рейно не без труда добился своего. Но за Рейно, дорогой мой, стоят англичане… Знаете, в среду сюда приезжал Уинстон Черчилль, так сказать, блиц-визит.
– Значит, англичане хотят свалить кабинет? – спросил Ватрен.
Министр пожал плечами, нахохлился, растопырил крылья. – Ну уж, сейчас же и свалить… Ведь мы воюем, мы должны считаться с мнением наших союзников. Надо добиться от них более щедрой помощи. Экспедиционный корпус носит скорее символический характер. Стоит только начаться завтра на северной границе, как в четырнадцатом году… Депутаты не могут простить Даладье, что он, по своему обыкновению, проморгал, упустил такой удобный случай, как Финляндия. Конечно, не очень-то это было легко – шведы уперлись на своем… Но так или иначе, тут он сел в лужу. Допустить разгром финнов, в то время как наша печать все время сообщала, что они вот-вот возьмут Ленинград! Повидимому, мы были плохо осведомлены… В общем, на Даунинг-стрит нам больше не верят. Даладье, из боязни контрмер со стороны немцев, не дал согласия на минирование Рейна, а с этим проектом носился Черчилль. Лондон хочет человека, способного вести войну. Вообще говоря, Поль Рейно склонен к наступательной политике. Хорошо, но где начать наступление? Гамелен давний сторонник наступления через Бельгию, но он хотел бы, чтобы начали немцы, а уж тогда мы, заняв оборонительные позиции… Тут они с Рейно никак не могут спеться. Рейно как будто склоняется к наступлению большого масштаба. В январе бельгийский король уже отказал нам… Может быть, если бы с ним вел переговоры Вейган… Самое существенное изменение в составе кабинета – это то, что туда войдут социалисты. Это необходимо сделать до весенних боев. Да, да, до весенних боев. Где – не важно, но бои будут. Ведь не думаете же вы, что мы с немцами будем продолжать игру в прятки? Да, кстати, мне сообщили, что Муссолини выехал в Бреннер, на свидание с канцлером Гитлером… Вы знаете, что вчера он принял у себя во дворце в Венеции личного представителя Рузвельта? Говорят, что дуче привезет ему ответ немцев… Все это, вы сами понимаете… Франции нужно правительство, настоящее правительство… Поль Рейно получит власть, ему останется только доказать, что он ее достоин…
Так иногда щебечут птицы на деревьях. Ватрен посмотрел на своего собеседника… Муссолини в Бреннере.
– Так вот, – сказал министр, – это еще не наверное, но, надо думать, я перекочую на площадь Бово[371]. И тогда вы будете мне нужны. Хотите вы быть у меня начальником канцелярии, дорогой Ватрен?
Ватрен посмотрел на министра. На площадь Бово? Начальником канцелярии в министерстве внутренних дел? Такое предложение после того, как тебя сочли слишком старым для лейтенанта… Вот это, конечно, компенсация.
Ватрена немножко лихорадило от предчувствия власти. Потом он пожал широкими плечами. Что-то проворчал.
– Что вы говорите? – спросил министр, кончая просматривать бумаги, принесенные ему на подпись длинным, худым человеком желчного вида. Он спросил «что вы говорите?» так же, как заметил бы «дождь все еще идет»… не думая. Ответ Ватрена его не интересовал. Он был в нем заранее уверен. Кто откажется от поста начальника канцелярии министра! Свои дела Ватрен передаст господину Летийелю. Он женится? А на ком? Министр спросил это потому, что, когда о человеке говорят, что он женится, обычно спрашивают: а на ком? Не все ли ему равно, на ком женится Летийель, хоть на женщине с бородой! Итак, Ватрен, решено? Как только у меня будут более точные сведения, вам позвонят. Вы хотели послужить родине, вот вам прекрасный случай. Предстоит великая чистка. Работать в министерстве внутренних дел сейчас очень интересно. Сарро? Ну, знаете, Сарро! Куда-нибудь его ткнут. Главное то, что будут удалены Бонне и компания.
Министр говорил, а Ватрен все мрачнел и мрачнел. В другое время, если бы ему предложили работу в министерстве внутренних дел, он, верно, не стал бы раздумывать. Министерство внутренних дел – это охранка, полиция. Не только полиция, но, во всяком случае, и полиция. Разумеется, в такой момент… В армии он оказался не нужен. Служить родине. Есть разные способы служить родине. Но значит ли служить родине…
– Господин министр, я хотел вас спросить… Процесс депутатов-коммунистов начинается на этой неделе… послезавтра… Отдает ли себе отчет правительство, какое значение может иметь неудачный процесс?
– Мы не дети.
– Я хочу сказать, для страны. Вы говорите, весенние бои. Разве можно вести бои, если народ будет против правительства? Вспомните семнадцатый год… Шмен-де-Дам[372].
– Знаете, в Информации у нас будет Фроссар, – сказал министр. – Это не тайна. Он выклянчил себе этот портфель… Что же вам не нравится в процессе коммунистов? Раз надо, так надо…
Бумаги были подписаны. Дождь перестал. В саду распускались первые листочки: бледнозеленые и такие трогательные. Послышался гул самолета.
– Вас одолевают сомнения? Да? Старая симпатия к Советам… еще со времен Женевы… Бриан… Россия уже давно не в Лиге наций… О, это, конечно, нельзя отнести к нашим удачам! И Италия, и Германия… Правда, мы остались в кругу друзей, но это уже не Лига наций… Еще в августе я был сторонником примирительной политики. Но с тех пор много воды утекло. Сейчас нельзя отступать, дело зашло слишком далеко… тут не только бельгийский вариант… Ведь не думаете же вы, что Вейган сидит на Востоке и нижет жемчуг? В любой момент мы можем напасть на Кавказ… чтобы отрезать Гитлера от нефти… или высадиться в Норвегии…
– В Норвегии? Но ведь финны заключили мир.
– Финны! Тут не в финнах дело. Эта провалившаяся интервенция преследовала две цели. Главная цель осталась: не пропустить железную руду в Германию… Но ведь министерство внутренних дел занимается не Кавказским или Норвежским фронтом… Я знаю, что вы в свое время заигрывали с коммунистами. Ну что ж, не вы один. Кроме того, я намерен принять крутые меры против всяческих пятых колонн. Тут даже может возникнуть немало затруднений, меня отлично знают, и Монзи не улыбается мое назначение на площадь Бово… да и некоторым другим тоже… Я уверен, что президент меня недолюбливает; в апреле тридцать девятого года, когда было предложено продлить срок его полномочий, я слишком открыто говорил, что не буду голосовать… Не знаю, чем он пленил англичан, но на его переизбрании настаивал английский двор… Лебрен влюблен в королеву, это всем известно! Но это же не резон… Еще сегодня утром я сказал это Макдональду[373], когда он вышел после совещания от Манделя… Он улыбнулся, но ничего не ответил. Лейбористы – лучшие эмиссары своего государства. Между ними и нашими социалистами такая же дистанция, как между барином и… приживальщиком.
– Макдональд в Париже?
– Уже отправляется обратно. Он приезжал по текущим делам… Вы думаете, только Поль Рейно должен разговаривать с нашими союзниками?
Министр был настроен жизнерадостно. А Ватрен как раз наоборот. Перед ним вставал берег канала, зима, лейтенант Гайяр, жалкий, раздетый, разутый полк, общая растерянность, полковник Авуан…
– Весенние бои, – повторил он. – Простите, господин министр, а по-вашему, мы готовы к весенним боям?
Министр пожал плечами. Кто это может знать? Даладье и Гамелен говорили то одно, то другое. – Уверяют, что у нас есть новое оружие… А потом, что вы хотите? Ведь не может же это тянуться без конца, не можем же мы вечно стоять друг против друга! Оборонительная война – вещь опасная. Особенно с точки зрения духа армии… Если мы хотим покончить с внутренней оппозицией, с недовольством, надо действовать. Главное преимущество вейгановского плана – захват русской нефти – в том, что это ускорит события, покончит с неопределенностью… Те французы, которые, подобно вам, дорогой друг, еще питают иллюзии насчет русских или еще сомневаются в том, какую роль играют коммунисты… так вот, им уж придется сделать выбор. Когда заговорят пушки, французы опомнятся… По-моему, в конце концов неважно, куда двинуться, важно сдвинуться с мертвой точки!
Вот как! Для того чтобы стала возможной настоящая война, нужны крутые меры. А если… Ватрену лезли в голову назойливые, хоть и неясные мысли, от которых он старался отмахнуться. Так. Значит, Гайяр… Да, но если есть лейтенант Гайяр, то сколько, верно, есть еще других, неизвестных ему. Других, которые все это считают безумием и преступлением… которые говорят: Финляндия, ну, Финляндия выпуталась… которым приход к власти Поля Рейно не придаст духу… В весенних боях он, Ватрен, не примет участия. Он демобилизован и будет воевать, сидя на площади Бово, в здании министерства, за черной с золотом решеткой, охраняемом полицейскими. Для Левина, для Гайяра, для стольких других, неизвестных ему, он, Ватрен… Ну, а если все же немцы перейдут в наступление… или мы опередим их и вступим в Бельгию?.. И опять над садами загудел самолет. Где добро? Где зло?
– Все же, что ни говори, – сказал он, продолжая думать вслух, – если мы вступим в Бельгию… ведь в четырнадцатом году мы именно за это упрекали Вильгельма II, ведь это значит расширение конфликта…
– Вы предпочитаете дать этот козырь Гитлеру? К тому же пока это только предположение… а потом, надо еще, чтобы согласились бельгийцы…
– Какие бельгийцы? Леопольд[374] или горняки Боринажа[375]?
– Социалисты. Если этого захотят англичане, то, вы отлично понимаете, бельгийские социалисты так же, как и наши… Там ли, в Скандинавии, на Балканах, на Кавказе, не все ли равно где, – важно продемонстрировать нейтральным странам нашу силу, ибо на их расчетах чрезмерно сказывается страх перед силой немцев… Ударим ли мы со стороны канала Альберта[376] или нет, все равно норвежская и кавказская операции как клещами охватят позиции русских… Итак, Ватрен, решено? Неужели же вас надо упрашивать?
Адвокат провел рукой по лбу. Что такое? Весь лоб был в каплях пота! Он посмотрел на министра и сказал так, как бросаются в воду: – Нет… нет. Простите меня, господин министр, я не тот человек, я уже не тот человек, какой вам нужен… возможно, это возраст… но… словом, у меня нет уверенности, я колеблюсь… в случае необходимости я не смогу принять нужное решение.
