Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 117 страниц)

– Всеобщая конфедерация французских предпринимателей…

– Ну хорошо. Но это мне еще ничего не говорит. Ты скажи, что за штука эта конфедерация.

Мерсеро пояснил: – У рабочих – Всеобщая конфедерация труда, а у хозяев – Всеобщая конфедерация предпринимателей. Понял?

– Ах, так… ну, ладно. Я тебя перебил, ты сказал, что твой отец…

– Да, папа стал одним из секретарей ВКФП, но все-таки он не забыл, что сам происходит из рабочих, не забыл опыта своей молодости. Нет. В этом отношении глаза у него открыты. Только он считает, что виноваты обе стороны. На рабочих тоже лежит вина, раз они не хотят понимать трудностей, с которыми должен бороться хозяин, жертв, которые надо приносить, чтобы на предприятии все шло гладко, чтобы рабочие не лишились куска хлеба, когда что-нибудь не ладится. Рабочие всю ответственность взваливают на хозяина, хотя он, в конце концов, тоже страдает от существующего режима, является жертвой политической системы… Понимаешь? Однако вот профсоюзы… Профсоюзы – это прежде всего организации классовой борьбы.

При этих словах Жан навострил уши. Он не очень-то ясно представлял себе, что такое профсоюзы… Его отец говорил о профсоюзах с негодованием, но у аббата Бломе были на этот счет совсем другие взгляды, только он не излагал их в беседах с Жаном, чтобы не восстанавливать сына против отца. Словом, в семье господина де Монсэ профсоюзы были отнесены к таким предметам разговора, которых лучше не касаться при детях… И, предоставленный собственному воображению, Жан рисовал себе профсоюзы чем-то вроде масонских лож, какие описываются в романах Дюма-отца… масонство времен графа Калиостро. Может быть, Серж Мерсеро объяснит ему, наконец… Вот, например, он сказал сейчас, что у рабочих – Всеобщая конфедерация труда, а у хозяев своя конфедерация… – Так что же это вроде хозяйского профсоюза? – Пожалуй, можно и так считать. – Но ты же сказал, что профсоюзы – это организация классовой борьбы, так я уж теперь и не понимаю. – Вот непонятливый! Конфедерация предпринимателей – это и похоже на профсоюз и вместе с тем совсем не похоже, – я так сказал для упрощения, для наглядности, но ведь хозяева – это хозяева, а не рабочие… Что это ты!.. – В самом деле, Жан почувствовал себя круглым дураком. Надо же было подать такую идиотскую реплику. Вздумалось бы ему продолжить параллель дальше, он, пожалуй, сказал бы, что господин Мерсеро подстрекатель, который бунтует хозяев. Вот что значит говорить не подумав.

– Но если подвести итог, – продолжал Серж Мерсеро, – то хотя хозяева, конечно, во многом виноваты, профсоюзы виноваты куда больше. Хозяева, даже когда они действуют неправильно, все-таки руководствуются интересами французской промышленности, добиваются ее процветания, хотя бы и за счет рабочих. А рабочие слушают вожаков, говорят об интернациональном марксизме, они связаны с иностранной державой… В случае войны опасность всегда представляют именно рабочие, всегда! – и в четырнадцатом году и сейчас. А хозяева всегда думают о родине, это само собой понятно!

Жан не очень уверен, что это само собой понятно. Он возвращается к профсоюзам. Значит господин Мерсеро не хочет, чтобы рабочие организовались? – Да нет, хочет. Вопрос только – как им организоваться. Нельзя, чтобы они создавали исключительно рабочие организации. Это опасно: они противопоставляют себя всей остальной нации. А разве можно допустить, чтобы рабочие стремились навязать свою волю хозяевам, вместо того, чтобы усердным трудом внушить к себе уважение. Иногда, правда, объединения рабочих достигают кое-каких результатов, но эти результаты совершенно искусственны. Папа говорит, что организация труда, – понимаешь, труда, а не лени! – это старая традиция, прерванная революцией восемьдесят девятого года. У нас веками существовали цеховые корпорации. А профсоюзы – что это такое? Новые, наспех созданные организации, они отдают рабочих в руки смутьянов, а те ведут их к таким целям, про которые отнюдь нельзя сказать, что это подлинные цели рабочих. Механизация…

Тут Жан совсем уж запутался. Так значит, главные враги рабочих – это профсоюзы? Мерсеро пожал плечами:

– Я только повторяю тебе то, что говорит папа. Может быть, он прав, может быть, нет, – не знаю… Профсоюзы – это одна из форм того строя, при котором мы живем. А он не вечно же будет существовать. Война, пожалуй, поможет изменить этот строй. А у нас что делают? Несмотря на опасность измены, которая гнездится среди рабочих, среди тех, кто делает танки, пушки и тому подобное, профсоюзы не разогнали. Сменили только головку: вместо вожаков-коммунистов там теперь вожаки-социалисты. Вот и все! А чтобы избавиться и от этих господ и от профсоюзов, надо изменить весь строй.

– Ты в самом деле думаешь, что строй изменят?

– Так, по крайней мере, считает папа. Но изменится строй или не изменится – для нас, молодежи, важно, по-моему, одно – свобода личности, и нам нет дела до всей этой грызни между хозяевами и рабочими!.. Нам надо сохранить свободу личности для жизни, полной приключений, возможность которой открывается для нового человека, для человека нашего, а не прежнего поколения… Нам нужна свобода личности…

Какие громкие слова: «свобода личности», «жизнь, полная приключений». Совершенно ясно, что Серж Мерсеро и не собирается стать врачом. Когда Жан сказал это Сержу, тот заговорил о Клемансо. Клемансо тоже начал свою карьеру врачом. Начал! Но Жану мало дела до карьеры Клемансо или Сержа. То будущее, которое он пытается представить себе, – это будущее доктора де Монсэ, повесившего на входной двери медную дощечку со своей фамилией. А имеет ли право этот доктор мечтать о Сесиль, о любви? Слово «любовь» бросил в разговоре, конечно, Жан. Серж пожал плечами:

– Любовь? Что ты под этим понимаешь? Женщин? Ты читал письма Бонапарта к Жозефине? А потом Бонапарт стал императором Наполеоном и выбрал Марию-Луизу… Женщины… Тут все зависит от того, как смотреть на них, – как на средство, подхлестывающее энергию мужчины, чтобы он смелее делал карьеру, или как на цель. У каждого есть свой наркотик или тоническое средство, если хочешь. Таким средством могут быть и женщины. Но свою свободу отдавать нельзя. Ты понимаешь меня? Голова должна оставаться ясной. В нашем мире, где все меняется, где все может стать и залогом успеха и причиной провала, нужна ясная голова, чтобы достигнуть успеха, иначе ошибешься, не поймешь, куда тебя несет, и попадешь не в то русло… Женщины! Конечно, путь великих честолюбцев усеян женщинами. Но если станешь канителиться с женщинами – все пропало! Будешь только супрефектом^[277].

– Я тебе не о женщинах говорю, я говорю о любви.

– Какую роль играет любовь в современном мире? На этот вопрос трудно ответить. И нет такой концепции, которая не менялась бы с течением времени в ходе истории. Любовь – это уже понятие устарелое. Мужчинам, которым нужно решать проблемы нашего века, когда все приобретает грандиозные масштабы – мировые масштабы, – таким мужчинам не до любви… Любовь – это хорошо было во времена местного соперничества: Ромео и Джульетта в противовес Капулетти и Монтекки.

– Так чем же, по-твоему, заменить любовь?

– Не знаю. Понимаешь, мы накануне колоссальных перемен. Это как в политике: папа хочет заменить профсоюзы корпорациями, а ты вот спрашиваешь, что я поставлю на место любви. Тут можно только строить предположения. Может быть, вместо женщины, которая всегда хочет быть единственной целью в жизни мужчины, вместо любви – великого мифа, означающего поглощение мужчины женщиной, – будет иное чувство, которое родится из сотрудничества мужчин в приключении, своего рода мужское содружество, дух общности, как в спортивных командах. Сообщничество, – вот именно… самое подходящее слово – сообщничество… Оно связывает сильнее всего, крепче всего. Сообщничество…

Жан слушал Сержа, не прерывая, но все больше чувствовал отчуждение от него. Пусть себе Мерсеро не верит в любовь, пусть строит какую-то систему человеческих отношений на основе отрицания любви, – это его дело. Не так-то легко убедить Жана де Монсэ, что любовь – отжившее чувство, чисто словесное обозначение уже исчезнувших чувств. И если из-за любви рушатся планы честолюбцев, если любовь становится целью, что тут плохого? Не знаю, чего ждет от жизни Серж, но я жду от нее только одного – любви Сесиль. Что мне все эти слова… «успех», «добиться успеха». В чем добиться успеха? Зачем? Да только скажите мне: «Вот там Сесиль» – я и слушать-то Мерсеро не буду, брошу его со всеми его рассуждениями о дружбе, о духе общности, о спортивных командах и обо всем прочем. Только бы Сесиль была тут. Ничего мне больше не надо. Очень мне нужно располагать свободой личности для изменения существующего строя, для приключений, для удовлетворения честолюбия. Единственная свобода личности – это… Жан вспомнил Жозетту. Ему стало стыдно. Он изменил Сесиль. И из-за этой истории с Жозеттой, хотя теперь уже можно было, пожалуй, сказать «из-за позабытой истории», он весь залился краской. Свобода личности, единственная свобода личности – это любовь. Жить только для Сесиль, жить для того, чтобы ждать ее. Жить для нее, только для нее одной. Ей отдать все свои мысли, все сердце, весь пламень души и тела.

Он посмотрел на Мерсеро. Хороший костюм на этом долговязом парне, а мускулов-то у него нет. Разве это мужчина? Актер какой-то.

– На чем же должно строиться сообщничество мужчин? – говорил Серж. – Где сообщничество – там преступление. Преступники изобрели для себя особые законы, у них есть своя рыцарская верность друг другу. Во все времена великие начинания людей становились возможными благодаря своего рода преступлениям, совершавшимся сообща: крестовые походы, религиозные войны… А загляни в современную историю, возьми-ка антиклерикализм Комба^[278]… Надо бороться против тех, против кого борются и другие. Возьмем наше поколение – какие трупы будут соединять нас?

Ну, поехал! Опять трескучая тирада! Валяй, милый мой! Как будто и без этого не видно, куда ты гнешь, все ясно и без твоих разглагольствований. Совершенно ясно! Тридцать пять лет назад был антиклерикализм. А теперь – антикоммунизм. Не нужно иметь университетский диплом, чтобы это понять.

VI

Давным-давно настала скверная погода, но Франсуа Лебеку небо казалось безоблачной лазурью. На душе у него было легко и радостно от того, что все шло как по маслу. Роретту благополучно перетащили на другую квартиру, с восковок, подготовленных Мишлиной, быстро отпечатали «Юманите». Небольшая заминка вышла с распространением – пришлось изменить распорядок. Кроме того, арестовали паренька на Одесской улице. Следовало пока держаться оттуда подальше… Лебек сигнализировал, чтобы этим занялись наверху. Но, в общем, все шло как нельзя лучше. Только вот Мирейль почему-то начала мудрить: заявила, что, поразмыслив, она считает более безопасным печатать листовки не по вечерам, а, напротив, в дневные часы, когда в доме ходьба, суета и никто не обратит внимания на постукивание ротатора, потому что все привыкли к стуку ее швейной машины. Завтра и послезавтра лучше совсем не приходить: она ждет гостя.

Однако Лебек решил, что никакие неприятности не сокрушат его оптимизма, даже туман, которым оправдывали налеты немецкой авиации на Париж; даже то, что напечатано было сегодня утром в «Попюлер» о репрессиях против коммунистов. Относительно газетных статей о Финляндии и о «давлении, оказываемом Советским Союзом», он думал: не вотрете очки, фальшивками за километр несет! А пока что Прибалтийские страны… и даже англичане вспомнили, что двадцать лет назад они были за линию Керзона^[279]… В банке Лебек замурлыкал не арию тореадора, а другую: «Цветок, что ты мне подарила». Эти вокальные упражнения остановил удивленный взгляд Гриво. А потом вдруг Лебека вызвали в директорский кабинет. Директор сразу, без обиняков, заявил:

– Мне уже неоднократно сообщали о листовках. Я никогда не мешал вам придерживаться каких угодно взглядов и действовать согласно вашим убеждениям – вне банка, хотя… Но в банке вы являетесь банковским служащим, а при нынешних обстоятельствах это для вас большая удача – вас не взяли в армию. Война…

– Но, господин директор, какие у вас основания думать, что эти листовки…

– Ну, разумеется, сейчас вы скажете, что вы тут ни при чем! Может быть, вы и в самом деле тут ни при чем. Но разве вы когда-нибудь выражали несогласие с германосоветским пактом?.. Нет, не правда ли? Ну-с, так вот, вам предоставляется возможность доказать, что вы ни при чем в этой истории с листовками. Да, да, я буду великодушен: достаточно вам заявить мне, что вы несогласны со Сталиным – большего я от вас не требую, – и я поверю или сделаю вид, будто верю, что вы тут ни при чем. Коммунисты – надо им отдать справедливость – способны солгать в чем-нибудь другом, но в таких вопросах они считают для себя ложь недопустимой… Ну-с, что же вы не отвечаете?.. Вы несогласны со Сталиным?

– Господин директор, вы сами сейчас сказали, что в банке я являюсь банковским служащим… Я не обязан отвечать на ваш вопрос.

– Прекрасно. Вы на него уже ответили. С этого дня вы не состоите у нас на службе.

– Я обращусь в арбитражный суд.

– Пожалуйста, господин Лебек, можете обращаться в арбитражный суд. Хотите, я вызову сейчас вашего профсоюзного делегата? Господин Сомез немедленно даст вам все разъяснения, касающиеся ваших претензий…

Вот мерзавец! Франсуа, проходя мимо Гриво, бросил ему: – Готово! Выставили! – Гриво поглядел на него, покачал головой. Это было неизбежно, он этого ожидал. Лебек в своей клетке уже подсчитывал кассу, – незачем терять здесь время. Только вот как быть теперь со связью? Как сообщить Шарпантье?.. В окошечко просунули пачку банковых билетов. Лебек поднял голову. Как раз Шарпантье. Вот удача!

Шарпантье, сохраняя невозмутимый вид, принялся тихонько отчитывать Лебека:

– Больше недели в четырнадцатом округе нет «Юманите»…

– Да что ты! Мы выпустили в понедельник, а сегодня только еще пятница…

– Нечего вилять, понимаешь?

– У меня были затруднения с печатанием…

Гриво вдруг закашлялся. Закашлялся, как чахоточный. Что это с ним? Ага, директор. Лебек с сосредоточенным видом быстро пересчитывал кредитки. А Гриво-то каков?.. Значит, он понимает, что Шарпантье… Директор ушел в свой кабинет. Шарпантье наклонился к окошечку, носом к решетке, согнул спину, отставил назад ноги, навалился локтями на барьер, сложил вместе ладони и в этой небрежно-доверительной позе шипел сквозь металлическую сетку:

– Устраивайся, как хочешь, а изволь выпустить…

– Я понимаю… Но, знаешь, меня уволили. Надо найти другой способ…

– А вот эту сумму, господин Лебек, занесите на другой счет, – и в окошечко просунулась вторая пачка банковых билетов. – Тебя знают в кафе «Версаль»?

– Это слишком близко отсюда. Лучше бы в районе Фальгиера… Постой, там есть маленький бар…

– Хорошо. В четверг, в десять часов. Повторная явка через неделю…

В пачке кредиток были запрятаны инструкции и сложенный номер «Юманите».

А все-таки… ведь если Гриво догадывается… Ну и пусть… Я ведь нынче решил быть оптимистом. Пусть меня увольняют, пусть наши дают мне нагоняй, не стоит расстраиваться. И еще эта идиотская история с Жан-Блэзом. Что это Мартина выдумала! Две недели ее шуточка не выходит у него из головы. Правда, Мартина была тогда на меня зла, ревновала, а я как будто был виноват. До чего ж она у меня ревнивая! Ну, а в банке пусть говорят, что хотят, я сейчас шапку в охапку – и прощайте. Пойду прямо в профсоюз, не все же там такие, как Сомез. Где-нибудь найдется для меня место… Мне же надо содержать маму и Лолотту. Не шутите. А все-таки сегодня солнце в небе. Хоть и не греет, а солнце. И вообще нельзя унывать. Все устроится. А партия права. Значит, надо живей поворачиваться. Главное, сейчас же постараться выпустить что-нибудь. Если Мирейль согласится, можно сегодня же вечером напечатать. Наплевать, что она велела приходить в дневные часы. Мало ли что! Не хочу терять еще один день. Надо пойти к Мишлине: очень хорошо будет, если она успеет до восьми вечера отстукать восковки.

Дождь полоскал небо всю ночь, погода стояла холодная, но небо было голубое – первый раз за много дней. Франсуа не обескуражил даже кисло-сладкий прием, оказанный ему в профсоюзе, – в этот день его бодрость была неуязвима. Он улучил минутку, чтобы забежать к Жан-Блэзу. А в самом деле, до чего красив, чорт этакий! Но, к счастью, не позволит себе ухаживать за женой своего друга. Да еще какого друга! Франсуа Лебека… Жаль только, что он лепит какие-то несуразные штуки… Не поймешь в них, что к чему.

– Ну как, принес, наконец? Где твой багаж?

– Какой багаж? Ах да, Роретта?.. Нет, знаешь, мне что-то не нравится физиономия твоей прислуги. Положительно не нравится.

– Да ты, оказывается, эстет, Франсуа! Правда, на Венеру она не похожа. Ну, ничего… В следующий раз я найму Грету Гарбо.

Не надо говорить Мартине, что меня уволили… Сейчас не стоит. Вот если найдется другое место, тогда можно и сказать, – приятной вестью сгладить неприятную. У Мишлины все как будто было в порядке с тех пор как от нее унесли Роретту. Она получила от Гильома открытку: в футбольном матче его команда в пух и прах разбила морскую пехоту. А как Лемерль? Не знаю. Вот уж несколько дней не появляется… – Так зачем же мы такой тарарам подняли? Видишь, товарищ, – все в конце концов устраивается. Весной правительство попадет в здоровую передрягу, ему придется дать объяснение народу, рабочий класс скажет свое слово… Послушай, в четверть одиннадцатого я, как обычно, принесу тебе сверток. Встретимся у кино, во время антракта… А как у тебя на работе? Жаль того мальчика, который провалился… Сволочи! Все равно мы не перестанем действовать.

Ну уж если Шарпантье и теперь будет недоволен, то он просто придира. Быстрота рекордная! Сейчас забегу домой. Надо поужинать, да и Мартина меньше будет беспокоиться. Кроме того, надо взять сложенный листок с инструкциями; Шарпантье называет его «гармошкой». Зачем я оставил его дома? Вдруг без меня придут с обыском… Надо вечером отдать его Мишлине.

– Ты опять уходишь? Наверно, к этой веснушчатой? Ну, Франсуа, дождешься ты…

– Мартина, не будь такой ревнивой! Это смешно!

– Я вовсе не ревнивая. И ничего тут смешного нет. Сегодня после обеда приходил какой-то, спрашивал тебя. Мне он очень не понравился.

– Что ж, одет неэлегантно? Вы очень требовательны, мадам. Как его фамилия? Он не сказал тебе? Ты спросила, как его фамилия?

– Он фамилию не назвал. А так как господин Лебек последнее время молчит, точно языка лишился, то и я теперь привыкла помалкивать. Он сказал, что зайдет еще раз.

По-моему, ночью работать гораздо лучше. На авеню дю Мэн совершенно спокойно. А Мирейль сама не знает, чего ей надо: сегодня одно, завтра другое. Ведь там очень удобно. Швейцара нет, входи, кто хочет. Потому-то старый «сатир» и выбрал этот дом. Придет же человеку такая дикая затея – пугать бабенок на темных лестницах! Как бы не спутать – третья дверь направо. В прошлый раз ошибся дверью – попал в уборную.

– Ах, это ты? – сказала Мирейль. – Я же тебе говорила: приходи только днем. Вот досада, я жду одного человека… Ну, ладно, говори скорей, что надо сделать, а то не успеем. Хорошо еще, что пришел пораньше…

Скажите, пожалуйста! Неужели завела любовника? Похоже на то. Ах ты, веснушчатая! А ведь товарищ Табуро призван в армию! Нехорошо поступаете, сударыня.

– Помоги мне снять трубу. Ой, горячая какая! Возьми газету, а то руки испачкаешь. Ну, тяни!

Пока снимают трубу и извлекают из тайника Роретту, вся комната наполняется дымом, но хуже всего вставлять эту окаянную трубу обратно.

Восковки лежали на столе, а Мирейль, взобравшись на стул, доставала с верхней полки шкафа бумагу, спрятанную под картонками, придерживая их одной рукой. Вдруг в дверь постучались. – Ах, чорт возьми! – вырвалось у Мирейль. – Он уже пришел! Сейчас выйду! – крикнула она во весь голос и, повернувшись к Лебеку, пояснила: – Я его не впущу, скажу, чтоб пришел попозже…

Франсуа только успел подумать: «Бедняга Табуро!», а Мирейль уже приоткрыла дверь и выглянула в коридор, как кто-то толкнул дверь плечом: – Полиция… – Кончено.

Нечего и пытаться изобрести какое-нибудь объяснение: весь этот беспорядок в комнате, бумага, восковки, ротатор… Не стоит и голову ломать! Главное, не позволять себе думать о Мартине, о детях. Полицейских было трое; сначала они удостоверились, что у арестованных нет оружия… потом один спустился вниз стеречь у входа, а двое других, начальник и его подручный, принялись обшаривать все углы, отпуская при этом грязные шуточки. Оскорбительно было то, что в комнате женщины они не сняли шляп. – Стой на месте, не шевелись! – заорал на Мирейль главный шпик. Неизвестно, что она хотела сделать, казалось, она ничего вокруг не замечала, ее беспокоила какая-то мысль. Шпики все перевернули в шкафу вверх дном. Хлоп! – картонки полетели на пол. Потом стали рыться в мусорном ящике. Чего они ищут? Ведь все улики у них перед глазами. – Это еще что такое? – спросил второй полицейский. – Выкройка для зимнего спортивного костюма, – вежливо ответила Мирейль. – Для зимнего спортивного костюма? Ишь ты! Мадам любит наряжаться.

Они как будто не понимали, что Мирейль – портниха. Главный шпик стал ощупывать зингеровскую машину. – Оставьте! – крикнула Мирейль, – еще сломаете что-нибудь! – Им-то что. Подумаешь, важность.

Главный просмотрел документы Франсуа: женат, двое детей, стыд какой! Потом пошли вопросы, не поймешь, чего они добиваются. Ах вот в чем дело, им, оказывается, очень хотелось дознаться, где находится Жак Дюкло^[280].

– Не знаете? Ну, конечно! Влюбленные голубки этого не знают. Посмотрим! Если скажете, где находится Жак Дюкло, можно будет столковаться. Хорошо вам платят за вашу работу? Неужели даром стараетесь? Вот дурачки! Подождите, дорого это вам обойдется! Пошли!

Второй полицейский защелкнул наручник на запястье Франсуа Лебека – теперь полицейский и Лебек были прикованы друг к другу. Главный подошел к Мирейль. Дальнейшее произошло, как в кинофильме – в дверь постучались, Мирейль крикнула: —Уходи! – Полицейский зажал ей рот ладонью, а второй шпик, позабыв, что он скован с Лебеком, бросился к двери. Франсуа уперся, оба упали на пол, а дверь все-таки отворилась, и вошел человек в габардиновом пальто, в низко надвинутой на глаза шляпе, а за ним – третий полицейский, карауливший у входа; он подталкивал вошедшего, приставив к его спине револьвер.

Главный полицейский всячески издевался. Вот они каковы, эти коммунисты… Распутная баба! Принимает у себя мужчин прямо с улицы, а кроме того, имеет смазливого хахаля. – Ну-ка, цыпочка, выкладывай все на чистоту… – Что ж тут выкладывать? Все и так яснее ясного. Бедняга, попавший в засаду, оказался испанцем, – он не мог скрыть этого, как не мог скрыть и то обстоятельство, что прописан у госпожи Табуро и получает по этому адресу письма: одно письмо лежало на камине, и на конверте полицейские прочли «Антонио Гарсиа»… А живет он, повидимому, где-то в другом месте. От радужного оптимизма Франсуа Лебека вдруг не осталось и следа. «Так вот почему Мирейль не соглашалась! Ну, конечно, ведь ее муж был связан с испанцами. Она была права… А я заставил ее. И часы встреч изменила, – это тоже не прихоть, не фантазия…» Лебеку было очень стыдно, что он нехорошо думал о Мирейль…

Что это испанец ответил главному полицейскому? Должно быть, того задело, и он сразмаху ударил Антонио по лицу. «А что бы я сделал, если бы меня вот так ударили по лицу?» – подумал Лебек. Но видя, как Антонио выдержал удар, не дрогнув, не моргнув глазом, как будто даже не почувствовал его, Франсуа понял, что это за человек, и невольно покачал головой: «Его из-за меня схватили… Что я наделал! Как я виноват перед партией! Погубил такого человека!..»

– Машина ждет? – спросил главный у шпика с револьвером.

– Ждет, господин начальник.

Тогда полицейские сковали вместе испанца и Мирейль. Франсуа повели, как он был, – в одном костюме, без пальто. Один из полицейских заметил это: – Чей коричневый балахон на стуле лежит? Твой, что ли? – Да. – Полицейский накинул ему пальто на плечи, Франсуа кое-как продел в рукав одну руку и засунул ее в карман. Вот чорт! В кармане «гармошка»! Пока полицейские опять шарили по ящикам, собирая вещественные доказательства, вся энергия Лебека была направлена на то, чтобы пальцами левой руки изорвать в клочки сложенный листок. Спускаясь в темноте по лестнице, он думал: выброшу клочки или проглочу… Но куда там! Полицейский, к которому он был прикован, заметил, что арестованный делает какие-то странные движения и зажег электрический фонарик: – Мерзавец! Отдай сейчас же! Взгляните, господин начальник, что у него в кармане… – Полицейские подобрали обрывки бумаги, там были непонятные слова, написанные заглавными буквами. – Ну, это специально для вас, Жюль… Вы ведь любитель разгадывать ребусы, – сказал начальник. На улице ждал автомобиль, похожий на фургон для развозки товаров покупателям. – Дорогу дамам! – третий полицейский грубо подтолкнул Мирейль в поясницу.

Только не думать о Мартине. Не думать о Мартине…

* * *

А в это время Мишлина писала длинное письмо Гильому. К несчастью, вышли все марки, а купить уже некогда, – надо успеть к антракту дойти до кино. Собираясь на свидание, она не могла отделаться от мысли, что в этот вечер ее арестуют. Особого страха она не испытывала, но хотела все предусмотреть. Если в сумочке у нее найдут письмо к Гильому, сразу узнают, где он находится, и его тоже притянут. Решила оставить письмо дома, но ведь могут нагрянуть и без нее. И Мишлина разорвала конверт. Если найдут письмо, не узнают адреса… Завтра надо вложить письмо в новый конверт и по дороге в контору опустить в ящик.

Она чувствовала себя очень усталой. Хорошо было бы сегодня никуда не ходить. Лебек ее мнения не спрашивал, он страшно гордился своей выдумкой – этими встречами возле кино во время антракта. Но он ли придет к ней со свертком, она ли принесет этот сверток домой, – консьержка одинаково может заметить. Лебек смотрел на дело иначе; ему нравились эти романтические встречи, когда дребезжит звонок, возвещающий антракт, и люди рассматривают в фойе фотографии кинозвезд, покупают эскимо или бегут в маленький соседний бар, а призрачный свет синих лампочек, горящих у входа, придает всему таинственный вид. В тот вечер шла американская картина с Дороти Ламур в главной роли. Эта актриса нравилась Гильому. Мишлина остановилась у ярко размалеванной афиши, где Дороти Ламур была изображена девушкой-островитянкой, одетой только в цветочные гирлянды.^[281] Кино было самое что ни на есть семейное, разумеется, влюбленные парочки устраивали здесь свидания, посетители – все мелкий люд, жители этого квартала; многие здоровались друг с другом. И все-таки Мишлина всякий раз дрожала за Лебека. Что, если он не придет? Она решила считать до пятисот, не торопясь, очень медленно, и только после этого начать дожидаться Лебека. Но, досчитав до четырехсот пятидесяти, сказала себе: буду считать до тысячи. Какой пронзительный звонок, так и сверлит в ушах! А Лебека все нет…

Кто-то сказал за ее спиной: – Здравствуйте, мадам Валье… – Мишлина не очень удивилась. Она обернулась и сначала не узнала молодого человека, который с ней заговорил. Потом вспомнила. – Ах, это вы, м-сье Жан. Вот встреча! – Оказывается, он живет теперь в этом квартале. Вот как! И она тоже. – Да, благодарю вас, Гильом здоров… – И никаких неприятностей из-за его убеждений?

Вопрос, в сущности, был естественный, но ведь о таких вещах не принято спрашивать. Мишлина немного покраснела. А впрочем, что ж, брат Ивонны Гайяр не мог не знать об убеждениях Гильома, и, стало быть, в его вопросе нет ничего удивительного. Она быстро проговорила: – Нет, пока у него все благополучно. – И тут же подумала: значит, Жан не сомневается, что Гильом остался верен своим убеждениям. Да и ее ответ тоже означал, что Гильом не изменил своим взглядам. Но ведь она была едва знакома с Жаном, встречала его раза два у Ивонны, и только. Однако достаточно было одного вопроса и неосторожного ответа, и они уже как будто стали близкими друзьями.

– Вы в кино были? – спросил Жан.

Мишлина совсем не умела лгать и ответила: – Нет, я жду тут одного человека… – Ведь если Лебек придет, разумнее будет не показывать Жану, что она скрывает эту встречу. Жан воскликнул с детским недоумением. – Ах вот как! – Он тоже не умел лгать. Мишлине стало смешно. – Да нет, вы не подумайте… Это товарищ… У нас не совпадают часы работы. А вы знаете, что у меня будет ребеночек? – Нет, Жан не знал. – И скоро? – Нет еще, только весной. – Жан улыбнулся: – Весной? Все ждут весны… Как вы думаете, весной будут перемены? – Мишлине не хотелось продолжать такой разговор. Оттого что Франсуа запаздывал, она нервничала и теперь ухватилась за эту встречу с Жаном. – А вы? – спросила она. – Вы были в кино? – Нет, он не был в кино, просто проходил мимо. Звонок трещал, как кузнечики в поле. Мишлина беспокойно озиралась: неизвестно, с какой стороны придет Лебек.

Люди возвращались в кино смотреть, что будет дальше с Дороти Ламур. А Лебека все не было. Жан и Мишлина умолкли. Жан видел, что она тревожится. Он сказал: – Может быть, зайдем в бар? Ваш товарищ наверняка заглянет туда… – Мишлина согласилась.

Они заказали по чашке кофе. Время от времени Мишлина приоткрывала дверь, выглядывала на улицу. Никого. Значит, он не придет. Что же могло случиться? Он всегда так точен. Боже мой, его схватили!.. Как того юношу на Одесской улице. Что же теперь делать? Вернуться домой? Или еще подождать? Жан де Монсэ рассказывал ей о своих занятиях, о том, что недавно был у сестры: на Гайяра в полку смотрят косо… из-за его убеждений…

Странно, опять эти слова – из-за его убеждений. Мишлина до сих пор как-то не вдумывалась в них. Из-за его убеждений. Все, что с нами случается, – это из-за наших убеждений. И вот, Франсуа тоже… Из-за его убеждений… Мишлина вздрогнула. – Как странно! – сказала она. – Людей преследуют за убеждения… как в давние времена.

– А это очень важно, – заметил Жан. – Идеи, за которые людей преследуют, – великие идеи…

И эти слова дошли до смятенного сердца Мишлины. Значит, Жан с нами, раз он так говорит. Когда он упомянул о весне, я сразу подумала: конечно, он не может идти против Ивонны. Прежде всего, она ему сестра… Мишлина чувствовала безрассудную потребность довериться Жану, но еще противилась этому желанию. Если Франсуа каким-нибудь чудом… Но ведь чудес не бывает. Не будет чуда. Бар закрывался: там дозволялось торговать только во время антрактов в кино – бар был придатком кино.