Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 74 (всего у книги 117 страниц)
– Погоди, – сказал Жан. – Граница!
Было без четверти три. Бельгийские таможенники и толпа жителей – мужчины, женщины, дети – махали носовыми платками, фуражками и кричали: «Да здравствует Франция! Да здравствует Франция!»
– Чуднó все-таки! – пробормотал Рауль Бланшар. – Ему вспомнилась другая граница и то, что было там год назад… Вдруг один из таможенников подошел к дверце машины и что-то бросил в нее, крикнув: – На, товарищ, держи! – Бланшара щелкнула по носу пачка сигарет…
В Кьеврене высыпало на улицу все население, люди точно с ума посходили. Откуда взялось у них столько французских флагов? Вывешены вперемежку с бельгийскими. Впереди санитарных машин двигались танки, в открытом люке высилась фигура офицера-танкиста.
Грохот, лязг гусениц и восторженные крики. Девушки, обезумев от радости, бросаются к стальным чудовищам, и у каждой полны руки подарков. В санитаров летят апельсины; женщины протягивают солдатам кружки пива с белой шапкой пены… Раздаются звуки «Марсельезы».
Ехали теперь побыстрее, но все же не обгоняли танков. За Кьевреном мотоциклисты-связные передали приказ: санитарным машинам стать у обочины дороги. А потом из проезжавшей легковой машины офицеры спросили, что это за колонна. Блаз вылез из кабины. – A-а, доктор! Как поживаете, доктор? – Оказалось, те самые офицеры-танкисты, вместе с которыми столовались в Конде. Блаз рассказал о своих злоключениях. – Подождите, сейчас все устроим. – Мотоциклисты понеслись по шоссе, но на этот раз для того, чтобы передать новый приказ: пропустить санитарный отряд… Перемена декораций: до Боссю-ле-Монса ехали со скоростью шестьдесят километров в час – все-таки обогнали танки на пять километров!
Пейзаж менялся, равнина, простиравшаяся по обеим сторонам дороги, стала волнистой. Вот и Боринаж. На горизонте появились холмы, вокруг выросли фабричные трубы, черные и синеватые терриконы разной высоты; в небе, над заводами, несмотря на то, что уже шла война, тянулись широкие ленты дыма. Белые домики, похожие на творожные сырки, ярко окрашенные ставни, в окнах тесно прижавшиеся друг к другу женские и детские лица; на ветру развеваются пестрые полосатые занавески, словно флаги какой-то неизвестной страны. Какие тут все белокурые! А у ребятишек волосы, как лен! И вдруг целый дождь цветов… Цветы, цветы… Где они взяли столько цветов? Поди, с самого утра бросают. Красные, желтые и какие-то большущие лиловые. – Это что за цветы? – спрашивает Бланшар у соседа, и Жан краснеет: он и сам не знает, а ведь у него был собран такой хороший гербарий. Опять тащат подарки: сигареты, бутылки пива и вина, фрукты, букеты. Девушки вскакивают на подножки машин, целуют солдат… и опять толпа кричит: «Да здравствует Франция!» Но теперь уже на все это почти не обращают внимания – все затмила сирень: люди бегут к машинам с огромными охапками сирени, дорога усыпана сиренью; танки проходят по ковру из сирени; танкистов в мгновение ока засыпали цветами, и они стоят в своих башнях, похожие на языческих богов.
– Ты, слушай… слушай! – говорит Бланшар. Ну еще бы, как Жану не слушать! Из этой душистой лавины сирени вырывается песня. Ее поют неистовым хором… «Марсельеза». – Все-таки, понимаешь, приятно… – говорит Бланшар. Жан смотрит на него. Почему же «все-таки»? И опять вспомнилась Ивонна. Он вглядывается в Бланшара. Кто его знает, насколько этот Бланшар…
Все новые и новые селения. Слева над домами высится колокольня старинной церкви, а кругом бушует толпа. Дождь сирени не затихает… В машину Морльера влетела целая колбаса. Меж черными буграми – зеленые лощины, у подножия терриконов мирно щиплют сочную траву пегие коровы. Блестит на солнце вода в узких каналах. Тянутся стены из розового и бурого кирпича. Еще одно селение, тесно стоящие дома; опять дождь сирени. Во время остановки к машине Партюрье подбежал растерянный, взволнованный Железка. – Слушай, где же это у них столько сирени растет? Просто уму непостижимо! – Правда, удивительно! И трава тоже. Кругом уголь, сажа – и зеленая трава! – Орню… Кареньон… Жеммап…
В Жеммапе отряду опять пришлось стать в хвост танковой колонны, и Жан успел заглянуть в машину Партюрье, сообщил ему, по настоянию Бланшара, насчет бензина… Несмотря на восторженное настроение, Жан вспомнил о горючем и забеспокоился. – Быть этого не может! – воскликнул Партюрье и повернулся к шоферу Манаку. Манак подтвердил: так оно и есть. Партюрье хотел было вылезти из машины, но тут колонна тронулась. Около Монса, на первой же остановке, фармацевт побежал к Блазу. Вот так история! Шофер Блаза тоже подтвердил: горючего хватит самое большее километров на двадцать пять…
– Ах, дьявол!.. Ну, сообразим что-нибудь, когда выедем из Монса.
Вот и Монс. Партюрье, разглядывая карту, отметил, что этот город, казавшийся огромным после крошечных поселков, разбросанных вдоль дороги, стоит между речками Труй и Эн. Он начал было что-то говорить и вдруг умолк. Справа от дороги тянулись заводы; заводские дворы с целыми горами угольной пыли были огорожены почерневшими решетчатыми изгородями с цементными столбами, и за этими изгородями стояли люди – черной, неподвижной, безмолвной толпой. Одни мужчины. Рабочие. И может быть, их молчание не так бы чувствовалось, если бы в ушах еще не звенели восторженные крики, если б не красовались на машинах букеты сирени – везде: на дверцах, на стеклах, на радиаторах, на башнях танков; если б не лежали в ногах груды подарков, если б в горле еще не чувствовался холодок пенного пива, если б губы еще не горели от крепких поцелуев незнакомых девушек…
– Замечаешь? – спросил Жан у Бланшара.
Тот мотнул головой и вытянул губы, как будто хотел присвистнуть. С другой стороны дороги раздалось несколько жиденьких приветственных криков, и танки въехали в город. Тут пошло по-другому: женщины махали ветками сирени с яркими, красноватыми гроздьями цветов, опять поднялась буря криков.
Но теперь и у Бланшара и у Жана камнем лежит на сердце это молчание рабочих. Почему? А кругом опять такое шумное ликование. Посмотри на этих людей, они же встречают нас совсем иначе… Проехали по городу… впрочем, по окраине города… Канал остался позади, слева, и скоро исчез из виду. С какой-то площади повернули направо и поехали мимо нарядных особняков по бульварам, обсаженным высокими деревьями. Здесь люди махали флажками… Машины обогнули город и двинулись на север по Брюссельской дороге…
– Вот, понимаешь, какое дело, – вдруг сказал Бланшар. – Представь, вдруг у нас сорвется!.. А тут, понимаешь, сигаретами, пивом угощают… Нет уж, право, не надо мне их сирени. Бросают цветы, а сами, верно, думают: французы подоспели, они нас защитят, и мы опять по-старому будем ходить в кино…
Жана покоробили эти слова. Но он вспомнил молчание рабочих, и что-то кольнуло его в сердце. Что, если у нас ничего не выйдет?.. Нет, есть вещи, о которых просто невозможно думать в такой день, в такую волнующую минуту жизни. Морльер сейчас только сказал: «После того, что мы видели тут, и умереть не жалко!» И я его понимаю. Ну, а вдруг ничего не выйдет?
Удивительно, что нет самолетов. Правда, в районе Монса их колонну некоторое время сопровождали два самолета. Кажется, из разведполка… Ясное голубое небо. Самолеты повернули и полетели обратно, в сторону Франции…
Пейзаж теперь иной. Угольный бассейн кончился. Везде зелень, деревья, поля. Домиков мало. Вот опять поселок. Почтовое отделение, кафе близ дороги, несколько ферм, церковь… Машина Блаза остановилась. Стала и вся колонна. В чем дело? Господа офицеры вылезли из кабин. Тогда один за другим повыскакивали на дорогу санинструкторы и санитары, всем хотелось размять ноги. Здесь было довольно тихо, прибытие колонны не произвело сенсации. Партюрье, Блаз и дантист отправились на почту. У ворот – бензиновая колонка. Надо же, наконец, уладить это дело… А времени уже четыре часа. Не пора ли закусить?
– Проголодался я, – сказал Дюпати. Морльер поддразнивал: – А мы с водителем на пару съели колбасу. – Но некоторым не повезло – им достались только сигареты. Ну что ж, будем производить товарообмен… – Эй, кто хочет меняться? – кричит Вормс. – Даю букет сирени за жареную баранью ножку. – Не пропадем, пустим в ход неприкосновенный запас. – Ну уж нет, дудки! Неприкосновенный запас – это и значит неприкосновенный, – не смей к нему прикасаться и во всей неприкосновенности предъяви при демобилизации. – Чорт! Как же без заправки? Кстати, насчет заправки, – как вы думаете, раздобудут бензину?
Господам офицерам приготовили яичницу, да еще с колбасой. Вы на помощь к нам прибыли? От бошей спасать? Тут уже говорят с акцентом. Чувствуется, что попали за границу. Провинция называется Эно. Всем как-то странно: мы уже в Эно. Особенно удивляется дантист. – Вот что… послушайте… Нам бы надо достать бензину. А то застрянем в дороге. – Хозяева кафе – двое мужчин и женщина – переглядываются. Как же это так? Неужели во французской армии нет бензину для машин? Да, видите ли, мы из авангарда… Выступить, сами понимаете, пришлось внезапно… Не предусмотрели! Бельгийцы покачивают головой: что-то подозрительно. Французская армия, такая образцовая армия… Не верится! Ну что ж, раз уж так вышло… Бензин, конечно, найдется. Вам сколько надо? У нас шесть машин, литров по тридцать на каждую. Ох, по тридцать? Многовато! Может, обойдетесь сотней литров? Офицеры совещаются. Сто литров! Две машины будут идти всю ночь – надо налить полные баки. Значит, на остальные четыре машины – пятьдесят литров. Маловато! Ну, уж как-нибудь… Зубодёр ведь остановится в Экоссине, может быть, он в дороге у танкистов разживется.
– Это еще вопрос, – говорит дантист. – Когда мы были в Конде, я, знаете ли, имел по этому поводу разговор с одним водителем танка, а потом с тем самым лейтенантом, – ну, помните, у которого такой странный подбородок, вернее, у которого совсем нет подбородка…
– Выражайтесь точнее, друг мой… – говорит Блаз.
– Ну, так вот. Этот водитель из танкового батальона, оказалось, мой земляк – уроженец Франконвиля. И он мне сказал, что его как раз беспокоит вопрос о горючем. Баки у них маленькие, и поэтому танки не могут долго двигаться без заправки… самое большее – пять часов. Да и то только сомюа. А с В-40 дело обстоит так: на каждый эшелон дают одну цистерну с бензином. Но если идет сражение, то, как вы думаете, не полезет же эта самая цистерна на поле боя? Погодите, погодите минутку!.. Берите кишку, наливайте…
– Самое большее – на пять часов? – переспросил Партюрье. – Вы заметили, что мы их обогнали?
– А может, впереди еще другие идут? Постой, слышишь, дурень?
На дороге опять загрохотало: шли танки; украшенные сиренью фары казались огромными глазищами с лиловыми подглазницами.
– Ну, хорошо… Так что же сказал этот лейтенант… с подбородком или без подбородка?
– Лейтенант? Он мне объяснил, – продолжал свой рассказ дантист. – Это все вопрос концепции. Немцы – сторонники применения танков для самостоятельных действий… Пускают танки вперед, иной раз на пятьдесят, даже на сто километров… Ну, им, разумеется, нужно, чтобы за ними бежали вдогонку цистерны. А у нас господствует другая теория: танк сам по себе ничто… он поддерживает пехоту или идет впереди… все дело в том, чтобы захватить определенную территорию и удерживать ее. Танк расчищает – пехота занимает. Иными словами, танк – оружие сопровождения, поэтому у нас он никогда не вырывается вперед, ясно? Ну, значит, ему и не нужно больших запасов бензина или множества мощных цистерн. У нас так считают: если танк может двигаться пять часов – этого больше чем достаточно. При нашей концепции танку много бензина не требуется…
Блазу такая концепция, видимо, кажется не очень убедительной. Ну, хорошо. А как же расплатиться за сто литров? Дать расписку для оплаты властями? У бельгийцев сразу делаются кислые физиономии. Что ж, понятно… А все-таки чепуха ужасная! Ладно, из своего кармана заплачу… Потом с Гурденом сосчитаемся… Да уж не отвильнет, обязан вернуть…
Хозяева кафе разглядывают деньги, полученные от доктора, передают друг другу кредитки, смотрят их на свет, потом хохочут. Эти деньги в Эно хождения не имеют… Как же быть? Бельгийцы подталкивают друг друга локтем, возвращают деньги французам. Ну ладно, ладно. Пусть это будет наш скромный вклад… Бейте хорошенько Гитлера. Славные люди! Отряд трогается дальше.
В Суаньи – водоворот. Стоит колонна танков, вокруг – толпа, восторженные крики. Офицеры-танкисты выбрались из своих машин. Их сейчас же обступили. Смотрите-ка, ведь это курсант Ла Мартельер! Такой миловидный и симпатичный белокурый юнец, краснеет от каждого слова. Ого, как его окружили девушки! Партюрье замахал рукой. Ла Мартельер узнал его и подошел к машине Блаза. От Ла Мартельера услышали кое-какие новости. Во-первых, полковник, к которому должны были явиться в Кенуа, находится сейчас в Суаньи. Как? Разведывательный полк здесь? Ну вот, сразу видно эскулапа. Поглядите, что тут кругом? Танки… А у разведывательного полка только броневики и мотоциклетные взводы. Они, разумеется, давным-давно нас обогнали. Нынче вечером они вот где уже должны быть, – видите? И Ла Мартельер показывает на карте. Тонгр, Гассельт… – Партюрье, стоявший рядом с курсантом, заметил на карте Брюссель, и это почему-то его взволновало. А где же этот Гассельт? Ох, чорт, как далеко! И еще к востоку! Конечно, – он ведь на канале Альберта. Ну, хорошо, а вы кто такие? Мы – авангард, идем вслед за разведкой, а за нами идут главные силы армии… Главные силы должны были двинуться час тому назад… из района сосредоточения.
Кругом столпились любопытные. – Ну, опять начинается, – заворчал Ла Мартельер. – А вы заметили, за Монсом уже не так горячо нас встречают… Вам дали инструкцию, как держать себя с населением? – Инструкция-то есть, но… – Партюрье не признался, что он еще не читал этого циркуляра… Раз полковник находится в Суаньи, Блаз направился к нему представиться. А тем временем дантист и аптекарь болтали с Ла Мартельером. Тот рассказывал о танках:
– Ну, знаете, и хороши наши боевые кони! Только ни черта времени не дали, чтобы приноровиться к ним. Ведь всего три недели назад на моем танке установили 37-миллиметровку… А радио еще нет… Да вы, наверно, и не знаете, как у нас там… Когда сидишь в стальной коробке, режешь напрямик полем в боевом строю, танк грохочет, и вся шеренга грохочет… жара, духота, а шлем и не думай снять… Вы видели наши шлемы? Такие толчки, что без шлема башку проломит. Радио нам необходимо, иначе как же танкам сообщаться друг с другом? У нас только неделю назад начали устанавливать на танках рации. И мне тоже дали сегодня утром. Я еще не успел ее поставить.
Вернулся Блаз. Уже почти пять часов. До ночи нужно развернуть два перевязочных пункта – в Экоссине и в Утен-ле-Вале… Тогда у Партюрье останется больше времени… Ну, поехали! Простились с Ла Мартельером. Славный малый этот белокурый паренек. Совсем еще молоденький. Сколько ему? Двадцать два, не больше.
За городом свернули с дороги, по которой шли танки, и ехать стало свободнее. Легкая моторизованная дивизия двигалась своим маршрутом – от Суаньи, через Брен и Нивель, на Вавр. Санитарный отряд оторвался от нее, чтобы организовать два перевязочных пункта, справа и слева от Нивеля, на путях следования танков В-40: они пройдут там в эту ночь, и, возможно, придется оказывать помощь раненым или больным. А Партюрье направится на восток – и выйдет на основной путь следования дивизии, то есть на дорогу Шарлеруа–Жамблу… ему предписано обойти Жамблу, как слишком открытый перекресток… и достигнуть пункта на восточном фланге нашего фронта, в тылу разведывательного полка. Легкая моторизованная дивизия развернется между двумя дорогами, чтобы до подхода главных сил прикрыть позицию Вавр–Намюр, то есть между Дилем и Маасом. Наши передовые части уже дошли до канала Альберта. Надо выставить заслон и держаться, пока не будет занята войсками линия Вавр–Намюр, на что потребуется три дня. Затем мы отойдем на эту позицию, а она, говорят, заранее подготовлена.
Экоссин д’Энгьен лежит к востоку от Суаньи, километрах в десяти. Там оставили дантиста – в качестве начальника пункта, две санитарные машины, которые шли в хвосте, четырех санитаров, Вормса и Дюпати. Не так-то просто получить помещение школы под перевязочный пункт. Пришлось вести переговоры с бургомистром. В местечке кое-кому уже выдали ружья: организовывалась «гражданская гвардия» – ополчение. Ополченцы держались очень важно, требовали, чтобы французы подписывали какие-то бумажки. – Послушайте, Партюрье… вам не кажется, что тут не очень-то нам рады? Что-то уж чересчур суетятся. Перед отправлением не мешало бы ознакомить отряд с инструкцией касательно общения с местным населением и так далее. Как вы думаете? – Партюрье покраснел: он и сам до сих пор еще не читал этой инструкции.
Собрали в классе санинструкторов, санитаров и водителей машин. Блаз коротко изложил содержание инструкции: мы вступили в Бельгию по призыву ее правительства, и бельгийский народ встретил нас изъявлением горячей дружбы. Традиционная дружба связывает народ Бельгии с французским народом. Четверть века назад они вместе страдали и сражались в войне против немецких захватчиков, которые теперь вновь ринулись на маленькую Бельгию. Однако не следует думать, что здесь все поголовно нас любят. Страна уже давно подвергается разлагающему влиянию пятой колонны. Под предлогом и под маской нейтралитета определенные элементы до последней минуты играли нá руку Германии. В стране имеются, особенно среди приверженцев фламандской культуры, фанатические поклонники всего германского. Словом, тут есть весьма подозрительные личности, даже «туристы», явившиеся недавно из-за Рейна… Для шпионской работы враг использует женщин… В толпу беженцев, нахлынувших с линии фронта, замешались парашютисты, переодетые в штатское… они будут пытаться сеять повсюду панику. Держитесь очень осторожно в разговорах с населением. Отвечая на какой-нибудь вопрос, вы можете нечаянно сболтнуть лишнее и тем самым дать сведения шпиону… Помните, здесь повсюду, даже в самой маленькой деревушке, могут быть скрыты радиопередатчики. И стоит вам распустить язык, неосмотрительно упомянуть, откуда вы пришли, к какой дивизии принадлежите, какие задачи перед ней поставлены, какие у нее номера полков, – все это окажется прямым осведомлением противника; он использует эти указания для действий своей авиации, своих танков и артиллерии…
Краткая речь Блаза, как ледяной душ, охладила восторги всех этих юнцов, упивавшихся встречей, оказанной им бельгийцами. Они растерянно переглядывались, им хотелось поговорить, но времени не было, пора двигаться дальше… – Ну, поняли, голубчик Фаро? На рассвете катите в Утен-ле-Валь. Я вас буду ждать, а уж там нас часов в семь – восемь утра догонит дивизионный санотряд…
От Экоссина до Нивеля через Фелю километров тринадцать, не больше. Партюрье молча размышлял. Теперь его машина шла в хвосте. Впереди попрежнему была машина Блаза, за ним – Морльера, а потом – Монсэ.
Жан тоже загрустил, думая об инструкции, касающейся отношений с населением, тем более что пламенные излияния радости, какими встречали колонну на главной магистрали, прекратились. Во-первых, дорога шла теперь глухими местами, да и что такое четыре санитарные машины? Проедут, никто и не заметит. А кроме того, энтузиазм, бушевавший утром, к вечеру мог и поостыть. На перекрестках стояли патрули ополченцев. После того, что сказал Блаз, они никому уже не казались смешными…
Жану вспомнились слова Бланшара: «А что, если у нас сорвется?..» Ох, это было бы просто ужасно! В Аркенне переехали по мосту через широкий канал – тот, который тянется от Шарлеруа до Брюсселя. И тут Бланшар заговорил с Жаном: – «Не все поголовно нас любят». Что они хотят этим сказать? Кто это «все»? И кого это «нас»? В прошлом веке Бельгия голосовала за присоединение к Франции. Кто помешал этому? Англичане. А почему бельгийцы хотели присоединиться к Франции? Из-за нашей революции…
Жан сказал: – Я об этом не думал… Не знаю. А вот недавно, на остановке, когда мы набирали бензину… Морльер так был увлечен, в таком был восторге и от пива, и от сирени, и от «Марсельезы», что сказал: «Надеюсь, мы никогда больше не расстанемся с этой страной! Зачем нам расставаться? У нас и язык один и тот же. Франция кончается в Антверпене, а вовсе не в Дюнкерке…»
Бланшар проворчал: – Вон как… Ты уже их аннексировать вздумал. А ты спросил, хотят они этого или нет?
Жан надулся. Ну, конечно, если бы речь шла о русских и о Прибалтийских странах, Бланшар нашел бы все превосходным… Водитель чуть повернул голову и насмешливо посмотрел на своего соседа. Он не спросил, откуда Монсэ это знает, и не стал опровергать его слова. Он пояснил: – Ничего тут общего нет, кроме того, что и Бельгия и Прибалтийские страны лежат у моря. Вот когда во Франции восторжествует социализм, – ну, тогда, понятно, все переменится, и, может быть, бельгийцы пожелают стать… не французами, нет! а гражданами Французской Социалистической Республики… А вот представь себе, что, наоборот, бельгийцы первые вступят на путь прогресса…
Он помолчал с минуту и сердито фыркнул.
– В этом случае, сам понимаешь, если б ты заявился с такой симпатичной идейкой, что граница Франции проходит в Антверпене… ты, значит, просто-напросто разводил бы контрреволюцию… фашизм…
Выбрались на большую дорогу и опять стали двигаться с черепашьей скоростью: по этому маршруту шли танки В-40. К счастью, около Нивеля удалось обогнать их проселочной дорогой. Погода попрежнему стояла прекрасная, солнце бросало вечерние косые лучи. У края шоссе пестрел большой рекламный щит: «Посетите Нивель. Осмотрите древний собор и монастырь XIII века…»
– Эх, хорошо бы! – воскликнул Жан. – Когда война кончится, обязательно приеду посмотреть на этот Нивель…
В Нивеле им опять бросали сирень… Но теперь все это было похоже на конец празднества, и цветы казались какими-то пыльными, – может быть, их бросали уже во второй или в третий раз. А городок в самом деле был занимательный. Архитектура – чистейшее средневековье. Партюрье, ехавший в хвосте, думал о Соланж, о своем письме к Соланж. Дойдет ли до нее письмо? Вся эта нивельская старина – как будто декорация, созданная для тех романов, которые она любит… Так и видишь – королева Жиневра входит в портал вот этой высокой церкви, а Ланселот скачет сюда на могучем коне… Из передовой части примчались связные, оглушая всех треском мотоциклов. Смотрите не ошибитесь при выезде из города, сверните вправо… ехать надо через Иерусалим… да, да, Иерусалим…
К шести часам вечера добрались до Утен-ле-Валя. День уже угасал в золотом закате. Утен – не очень большое селение на перекрестке второстепенных дорог, весь в садах. А из Утена их послали в помещичью усадьбу. Обитатели ее приняли доктора Блаза, но нужно было еще договориться с бургомистром. Старик бургомистр, с седой бородой, расчесанной на две стороны, и с выбритым подбородком, уже обрядился ополченцем: солдатский ремень, фуражка, как у лесного сторожа, в руке – ружье. Решили, что для перевязочного пункта доктору отведут флигель в усадьбе… Досадно, что пришлось устраиваться далеко от дороги, по которой двигались танки В-40. Пойдут войска и не будут знать, где найти летучий госпиталь… Разве вот только связного поставить на дороге. Может быть, кто-нибудь из жителей деревни согласится подежурить? Трое пожилых мужчин и один помоложе, тоже обрядившиеся по-военному, как бургомистр, стали совещаться между собой.
Санинструкторы вылезли из машин. Морльер должен был остаться здесь вместе с Блазом. Он уже выгрузил ящики. Отперли дверь во флигель. В самом деле, идеальное помещение для пункта – большущая комната! Надо только пройтись метлой. – Вам метлу принести? – спросила экономка, особа довольно упитанная. Бланшар и Монсэ прогуливались по дороге, чтобы размяться. Какой спокойный, тихий уголок, верно? Они подошли к перекрестку. Караульный прицелился в них из ружья. Эй, приятель, не стреляй! Здесь уж слишком серьезно играли в войну. Познакомились с караульным, угостили его папироской. Он опустил ружье и вдруг оказался славным стариком. Куда ведут дороги? Вот эта – в Женапп, а та – в Намюр; позади вас – Нивельская дорога, а на Лупуань вот этой дорогой ехать. Через Женапп едут на Вавр; и в Брюссель можно ехать через Женапп; да и через Лупуань ездят в Брюссель. Стой! Стрелять буду! И старик навел ружье на Женаппскую дорогу.
Подъезжавший закрытый фургон остановился. Шофер колебался, не зная, на какую дорогу свернуть. Из кабины выскочил бельгийский солдат и направился к старику-караульному и французам. Козырнув, спросил дорогу на Монс… Сказал, что едут из Брюсселя в Валансьен, но из-за танков уклонились в сторону и сбились с пути. Солдат, молодой белокурый парень с пухлой и румяной физиономией, видимо, был рад, что выскочил на минутку из машины, и с явным удовольствием взял предложенную ему папиросу. Посланы с особым заданием. Везем двух штатских. Приказано доставить в надежное место… Да, Брюссель бомбили. Кто их знает… Пятая колонна! Понятно? Ну, значит, и везем во Францию… Один-то попросту немец, а другой – коммунист.
Все трое смотрели вслед удалявшейся машине. Старик заговорил о посевах, Жан и Бланшар молчали. Бланшар угрюмо сказал, что пора возвращаться: сейчас, наверно, отряд тронется… Жан, ничего не ответив, зашагал по дороге. Встреча произвела на него тяжелое впечатление. Он думал о сестре.
Итак, лейтенанта Блаза оставили в помещичьей усадьбе и двинулись дальше с Партюрье. Жан распрощался со своим приятелем Морльером. Став начальником санитарного отряда из двух машин, фармацевт преисполнился важности: – Водитель, давай ходу! До темноты надо проехать как можно больше. А ведь уже восьмой час. Ехать придется с погашенными фарами, как бы не заблудиться. – Слушай, Бланшар, у тебя хорошее зрение? Не отставай от Партюрье, он будет показывать дорогу… – В мае до восьми часов вечера еще светло. Поразительно, как здесь тихо, спокойно! И ни души кругом. Знают ли жители этих домиков, что на их родную землю вторгся враг? Передняя машина вдруг остановилась. – Эй, вы! Нельзя ли полегче?.. Чего доброго, налетишь на вас, особенно в темноте. – Партюрье вылез из кабины, огляделся по сторонам и стал совещаться со своим шофером. Ну, в чем дело? – Дорога что-то уж очень широкая. Должно быть, ошиблись поворотом, когда выезжали из поселка. Это Намюрская дорога, по ней попадем в Сар-Дам-Авелин, а нам нужно ехать через Бези-Ти. – Ничего, валяй дальше. Свернем влево и приедем, куда следует. – Поехали дальше. – Вот так штука! Да ведь это Брюссельская дорога! – сказал Манак фармацевту. – Не беспокойся… Разумеется, Брюссельская. Мы сейчас свернем!
Бланшар и Жан – оба были угнетены недавней встречей. По разным причинам, впрочем, не таким уж разным. О тех мыслях, которые теснились сейчас у Рауля в голове, о душевной горечи он не мог говорить с этим мальчиком… А думал он о том коммунисте, которого везли в арестантском фургоне. Его не было видно, но когда машина тронулась, за решеткой, и узком окошечке, прорезанном в задней стенке, кто-то зашевелился. Может быть, немец? Коммуниста вместе со шпионом повезли. Вот уж нелепость! В Бельгию ворвался Гитлер со своими дивизиями. Назначили двух солдат отвезти коммуниста в «надежное место». Вместе с бошем отправили. Вот чем они занимаются! Кто же этот коммунист? Почему о нем так «заботятся»?.. А что с ним сделают в Валансьене? Переправляют к французам. Эх, гады! И ты ничем не можешь помочь. Было у Бланшара одно воспоминание, которое нет-нет да и всплывало, волнуя сердце. Рассказ о том, как в Астурии в начале испанских событий Пассионария во главе рабочих вместе с народом ходила по тюрьмам, освобождала узников. Ах, какая это, наверно, была светлая минута! Вот как тот мальчишка-студент сказал: увидеть это, а потом и умереть не жалко… И как щемит сердце, когда вспоминаешь об этом сейчас. Не отворил я дверь арестантского фургона. И там, в темноте, едет теперь по дорогам арестованный товарищ; бок о бок с бошем…
Жана волнуют сходные мысли; он вспоминает то, что сказал недавно Бланшар: если бы бельгийцы первыми стали строить у себя социализм, а мы бы заявились в их страну, это была бы контрреволюция. «Контрреволюция» – гнусное слово для французов со времен Кобленца, Питта и Кобургов[514]… А потом привезли во Францию в обозе иностранных войск толстого короля. Значит, если бы тут строили социализм, то мы бы принесли контрреволюцию. Ну, хорошо, а сейчас как? Трудно решать, когда на нас наступает враг… фашизм. Сейчас вот к каналу Альберта подошли наши броневики и мотоциклисты. Им некогда задаваться такими вопросами. Но в кармане у Жана письмо от матери. Он ощупывает пальцами конверт… И вдруг ему захотелось, ужасно захотелось показать письмо Бланшару. Только очень уж сложно все это объяснить… Лучше бы просто прочесть ему письмо…
– Слушай, куда это нас завез наш командир? – сказал Бланшар. – Вот-вот темно будет… Пора бы к Бези-Ти подъезжать… а мы сначала по лесной опушке петляли, а теперь уж и в лес забрались. – Должно быть, этот вопрос беспокоил и фармацевта: его машина остановилась. Партюрье высунулся и крикнул Жану: – Не знаю, куда заехали… Может, лучше вернуться?.. Да времени-то нельзя терять, уже темно… А направление верное. Валяй вперед! – И он подкрепил свой приказ выразительным жестом: взмахнул рукой и вытянул указующий перст вперед. Покатили дальше.
Партюрье поставил себе основной задачей не уклоняться к северу, иначе опять попадешь на Ваврское шоссе, по которому движутся танки, и придется тащиться в хвосте громыхающей колонны. А тут полная тишина. Вон ферма у дороги. Может, спросить у жителей? – Стой! Монсэ, сбегай туда…
Жан вылез из машины. Длинный забор, вокруг – лес. Высокие деревенские ворота. Во дворе залаяли два цепных пса. Испуганно заклохтали куры. А людей нет никого. Стоит телега, задрав кверху оглобли, словно подняла с мольбой руки; копна соломы, плуг и мотыги под навесом. У порога замер мальчуган лет шести, в фартучке и деревянных башмачках. Жан улыбнулся ему, и вдруг малыш с ревом бросился в дом и завопил: – Мама, рубаки, рубаки! – Дверь сразу захлопнулась, слышно было, как в доме засуетились, забегали. Хозяйка, заложив засов, заставляет дверь мебелью. Жану стало смешно, – какой, оказывается, он грозный «рубака». Он постучался. Никто не ответил. За дверью слышалось прерывистое, быстрое дыхание. – Не бойтесь, хозяюшка. Мы – французы. – Дыхание за дверью замерло. Жан продолжал: – Я хотел только спросить вас, куда дорога эта ведет?.. Как называется это место? Мы заблудились… – Опять молчание. Жан подождал немного и повторил: – Мы – французы… – За дверью что-то протащили, послышался приглушенный лепет ребенка… Потом как будто споткнулся кто-то… Вот боятся! Жан принялся стучать в дверь, в окно, которое уже было заперто ставнем изнутри. Отошел от дома, походил по двору, опять постучался. – Ну, что там такое? – нетерпеливо крикнул Партюрье, выглядывая из машины. Жан пожал плечами. – Чепуха какая! Куда же это мы попали? – Собаки заливались лаем, выли. – Ну что за чепуха!
