Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 117 страниц)

Фред посмотрел на дядю. Славный все-таки старик! Молодой Виснер помассировал себе щеки тыльной стороной руки и раздул ноздри. Сначала его даже бросило в жар, но ничего, дядюшка выручит… как выручил в тридцать седьмом году, когда у него тоже были неприятности… – Ну, что ж, – начал он и выложил карты на стол. По правде говоря, главный куш сорвали не они с Ритой Ландор, а некий, неизвестный ему, политический деятель, до войны всячески поддерживавший перед Монзи ту компанию, которой были поручены работы в дюнкеркском порту. Германское правительство уже лет десять, то есть еще до прихода к власти Гитлера, участвовало в этих работах поставками материалов, которыми ведал Франц Лерер. По поводу общей стоимости поставок возник спор. В июле этот вопрос, как и многие другие денежные споры между Германией и иностранными государствами, был уже почти улажен через посредство «Импириэл игл бэнк» в Амстердаме. Не дожидаясь окончательного урегулирования, банкир Вейсмюллер, будучи джентльменом в делах, выплатил господину Лереру долг французского правительства из собственных средств. Конечно, такая мелочь, как тридцать миллионов, не могла бы вызвать крах «Импириэл игл бэнк», но ведь известно, что войне как таковой предшествовала биржевая война, и вот тут-то «Импириэл игл бэнк» обанкротился, а Вейсмюллер покончил с собой. События развертывались в быстром темпе, сейчас же после объявления войны был наложен секвестр на неприятельские капиталы. – Отношения между мадемуазель Ландор и Вейсмюллером вам, дядюшка, известны, и она была единственным свидетелем сделки с Францем Лерером… естественно, что… тем более, что Вейсмюллеру незадолго до смерти надо было заткнуть какую-то дыру и он взял взаймы у мадемуазель Ландор ее великолепные бриллианты…

Виснер в упор смотрел на племянника. Фреду нравится такая версия – его дело. Только пусть не думает, что дядю легко провести. Если эти тридцать миллионов были долгом французского правительства Вейсмюллеру, французское правительство не имело никакого права выплачивать их мадемуазель Ландор, хотя бы последняя и предъявила расписку насчет своих бриллиантов… все поступления на имя покойного банкира по закону в первую очередь принадлежат кредиторам «Импириэл игл». Незачем указывать на это Фреду – он и сам отлично все знает. Однакоже… и старик Виснер, откашлявшись, заговорил: – Хорошо. Допустим, все это законно, архизаконно. Но как ты думаешь, мой мальчик, если бы этим делом занялись следственные власти, они, надо полагать, заинтересовались бы, что получил в обмен на бумажку, выданную Рите Ландор, господин Лерер от посредника, который явился к нему не только как уполномоченный заводов Виснер, но и как доверенное лицо министра путей сообщения. Ведь не исключено, что следственные власти докопаются и до того, в чем мне вчера признался Монзи… А раз посредником избрали именно тебя, Фреда Виснера, значит, тут было особое основание… или особая заинтересованность, – не так ли? Я уж не говорю о другом – ты сам любезно напомнил мне, что мы встречались с господином Лерером по известному тебе поводу. И знаем об этом не мы одни… И не мы одни знаем, что без моего вмешательства твое, иначе говоря – мое имя, было бы замешано в этом дурацком деле Делонкля… Видишь ли, конечно, можно убедить следователя, что Лерер личность бескорыстная и что он потребовал такую ничтожную компенсацию, о которой даже говорить не стоит… Однако как бы ни мала была компенсация – знаешь, дорогой мой, как это называется на языке военного трибунала? Ну, при хорошем адвокате, может быть, и не государственной изменой, но уж сговором с врагом – несомненно… Слышишь? Сговором с врагом…

Оба замолчали, и из соседней комнаты донесся смех Риты Ландор. – Что же вы в таком случае предлагаете, дядя? – совершенно хладнокровно спросил Фред.

Виснер-старший покачал головой, подержал в руке китайскую шкатулку, потом поставил ее, отодвинул и притронулся к локтю племянника. Недаром это сын его младшего брата, погибшего при автомобильной катастрофе, в нем чувствуется их, виснеровская, кровь, его ничем не проймешь. – Мальчик мой, – сказал старик почти что с нежностью в голосе, – для тебя сейчас единственное спасение в том, чтобы Монзи сохранил свой портфель. Именно потому нам и опасен теперешний кризис… Рейно захочет отделаться от Монзи…

– Как же быть?

– Уговорить Рейно оставить его. Вот и все. Но нам с тобой это не удастся… А потому вернемся в столовую… наше отсутствие, верно, удивляет гостей, и затем я не зря пригласил сегодня князя Р. Через него, пожалуй, можно будет намекнуть кое-кому в высших сферах, что в случае отставки Монзи Франция не гарантирована от любого сюрприза из палаццо Киджи^[401]…

Гости обступили генерала, а он, не стесняясь в выражениях, плел всякие небылицы о России, весьма занимательные для тех, кто не слышал их десятки раз от него же: как ему почти что удалось поднять восстание против Ленина в Петрограде, но один из главарей заговора бежал, прихватив кассу, ну, а остальные…

Старик Виснер обнял Фреда за плечи и пожимал ему левый бицепс, глядя на Риту при ярком свете. – Я тебя понимаю, она недурна, – шепнул он на ухо племяннику, – хотя я лично предпочитаю более эффектных женщин… Но ты подумай, до чего тебе повезло, что у нас война! Иначе, если бы это дело получило огласку, представляешь себе, какой шум подняли бы газеты. Особенно «Юманите». Вот когда капитализму досталось бы на орехи!

Фред усмехнулся, склоняясь к мадемуазель Ландор своей миниатюрной белокурой головой, отливающей тусклым золотом; от сообщничества дядюшки он ощущал чисто физическую уверенность и смаковал теперь весь комизм положения. Какой бы оборот ни приняла война, по окончании ее найдутся проступки посерьезнее, так что о таких пустяках никто и не вспомнит…

V

Журналисты томились на скамьях в помещении для прессы. Все темы для шуток и споров были исчерпаны. Парламентские репортеры дружно клевали носом. Роже Брель, представлявший здесь Информацию^[402], не знал, куда девать свое длинное тело. Он обратился к сотруднику «Эко де Пари»^[403]: – Скажите по совести, вы верите в это наступление во имя мира? – Не то чтобы этот вопрос волновал его самого, но надо же о чем-нибудь говорить. А репортер даже и слушать не стал. Высокая брюнетка каждую минуту смотрела на свои ручные часы и при этом роняла то сумочку, то папку с бумагами. Всем уже надоело поднимать их… Час ночи… Брель попытался было завязать разговор с молодым человеком в очках. Где он работает? А, в еженедельнике… Когда возобновится заседание? Через двадцать минут или через полчаса? Как бы не так: пробило половину. Какой-то старик храпел, прижав портфель к животу. Этого я знаю, он сотрудничал в «Эвр», его оттуда вытурили – он не понял, что там не любят Кериллиса… И поделом ему… Читал он только госпожу Табуи^[404] в своей газете и полагал, что Деа ведет двойную игру. Три часа. Что они там колдуют? От служителей ничего не добьешься. – Значит, по-твоему, выхода нет? Рейно неизбежен? – спрашивает Бреля очкастый юнец. Ах да, ведь он дориотист! Э, не все ли равно – Рейно или кто другой… Ага, наконец-то звонок!

Все бегут сломя голову – кто к лифту, кто по лестницам, перескакивая через две ступени. Все та же высокая брюнетка отталкивает Бреля, роняет папку и ждет, чтобы он поднял, но Роже это осточертело, он мчится дальше. – Какой невежа этот военный! – говорит она.

Двери на трибуны только что открыли – там, кроме журналистов, ни души. Подумайте – десять минут четвертого! Кому охота по доброй воле… Эррио в председательском кресле, он мямлит что-то невразумительное, стучит молотком по столу, в зале заседаний полная сумятица. Никого нет на местах, только члены правительства сидят, точно прикованные. Даладье то и дело оборачивается и поглядывает на депутатов, которые собираются кучками в проходах; лысые головы склоняются друг к другу, разговоры не умолкают, а на скамьях и столах валяются брошенные дела, изорванные листы бумаги, на которых господа депутаты с половины девятого вечера, с тех пор как возобновилось заседание, рисовали бесконечные завитушки. По амфитеатру шныряют служители. Висконти повернулся к трибунам, Брель узнает его по начесу а ля Дебюсси. А где же сам дофин^[405]? Как же вы не видите, милейший? Вон он – Поль Рейно, по своему обыкновению, вполоборота, на местах правительства.

Доминик Мало после короткой отлучки вернулся на заседание. Он подбежал к Висконти, весь потный и жалкий, и схватил его за рукав: – Скажи, Ромэн, неужели вы на это способны? Ты, Деа и другие… Если вы воздержитесь вместе с социалистами… Подумай, ведь война…

– А кто нам ее навязал? – фыркнул Висконти. – Ловкий маневр. Выставить Рейно пугалом, чтобы Даладье вышел сухим из воды! – И все для того, чтобы Фроссар получил портфель, – простонал толстяк-радикал. – Вы ответите перед историей. – А Висконти на это: – Скажи-ка, голубчик, ты что предпочитаешь? Отвечать за падение министерства или за мировую войну? А раз уж начали войну, так и надо воевать. Почему твой Даладье допустил, чтобы Сталин взял верх? В кои-то веки все могли столковаться! Понимаешь, все? Надо было только начать войну против Москвы!

Что правда, то правда. Доминик втянул голову в плечи. Но надо сказать, что Эдуарду не дали времени. Еще два-три месяца, и безусловно… – Два-три месяца? – захохотал Висконти. – А если к тому времени рейхсканцлер Гитлер успеет добраться до Версаля?

После того как из предложения Шишри^[406] был выделен первый пункт, выдвинутый радикалами, и правительство, отклонив повестку, предложенную Луи Мареном, потребовало голосования, – атмосфера в палате сразу стала ясна. Когда предложили почтить Финляндию, все подняли руку… Сентябрьские пацифисты, крайняя правая, большинство, оппозиция, – словом, все смешались в одну кучу. Кто-то сказал Брелю из темного угла трибуны: – Нам бы правительство Маннергейма! – А молодчик в очках прошипел сзади: – У нас и свой маршал есть! Незачем далеко ходить. – Даладье поставил вопрос о доверии, началось голосование. Стали разносить урны. В зале царило зловещее, лихорадочное возбуждение. Всем хотелось спать, но на скамьях левых и правых чувствовалась явная враждебность. Они дружно подхватили крик, похожий на улюлюканье охотников: – Поименно! Поименно!

Н-да, это протянется еще добрый час.

Заседание опять прервали, и опять все зашевелились. Члены правительства покинули зал. Остался один Поль Рейно. – Посмотри, какой противный! Прямо сфинкс в миниатюре, – шепнул очкастый Брелю. Верно подмечено. – Эх, не дождалась меня Жермена! – вздохнул Роже. – А может, еще встретила кого-нибудь, на мою беду, – Его услышал один из старых парламентских журналистов и подтвердил, умудренный долголетним опытом: – Что поделаешь, молодой человек, мы профессиональные рогоносцы.

Монзи тоже остался на своем месте. У него разболелась нога. Ко всей этой комедии он относился совершенно безучастно, заранее зная ее исход. Он сидел, облокотясь на спинку кресла, в той же позе, что и Рейно. Они не любили друг друга. Тот, победитель, не думал о своем визави. А Монзи был слишком поглощен неприятной историей с майором, поднявшим против него дело по поводу общественных работ, к которым был причастен один немец. И чего ради какому-то офицеру вздумалось копаться в этой истории? Я даже имени его толком не запомнил. И я его не знаю, и он, несомненно, не знает меня… На свете, что ни шаг, то дон-кихоты, один глупее другого… Зачем всюду лезть?.. Впрочем, в дюнкеркской истории все законно… Комиссия по финансовым делам выразила свое согласие…

Пустяки, хода этому не дадут, Даладье не допустит скандала, который бросит тень на одного из членов правительства… Но после того, как Даладье падет… Намерения Рейно на его, Монзи, счет, достаточно ясны. Ну, да, он меня сплавит, цепляться я не стану. Надо уметь уйти с достоинством, не изменить своему стилю жизни… Однако эту историю лучше бы уладить, пока Даладье еще…

– Ваши друзья не поддерживают кабинета, – с перекошенной физиономией взывал к министру путей сообщении Доминик Мало. Монзи только приподнял руку со спинки кресла: что, мол, я могу поделать? Волнение депутата даже развеселило его: – Вы, очевидно, принимаете все это близко к сердцу, милейший Мало… А мне казалось, что у вас с сентября зуб против премьера? Он как будто, если верить Висконти, подвел вас? Что поделаешь, сегодня ты министр, а завтра нет, такова жизнь, мой друг… Я так и сказал Даладье: бойтесь мартовских ид, господин председатель. Но Цезарь, как правило, не внемлет прорицателям. Присядьте, мой друг, на вас лица нет!

Доминик Мало послушно сел, но только бочком, с краешку, как верующий, приблизившийся в храме к самому алтарю. Он не помнил, как ушел с совещания своей фракции. До тех пор он не верил в возможность катастрофы. А теперь ждал результатов голосования, которые только подтвердят наихудшее… А может быть, люди преувеличивают? Неужели Фланден расчистит путь Рейно? Ну, Блюм – куда ни шло…

– Вы не видите дальше этих стен, Мало. Это все пустая игра. Лучше посмотрите, что делается за границей. Я не далее как вчера беседовал с кардиналом Гарильей. Что произошло в Бреннере? Я пользовался большим влиянием в Риме… и если бы развязали руки Лавалю… но англичане не допускают Лаваля. И маршала тоже… пока что. Ах, дураки, они поссорят нас с Римом! Их преследует страх сепаратного мира…

– Вы так полагаете? – встрепенулся Мало. – Но тогда необходимо спасти Даладье!

У Монзи все лицо пошло морщинами. Как ни был он утомлен, у него еще не пропало чувство юмора. На моем месте, подумал он, любой из этих господ не преминул бы ответить: не Даладье надо спасать, а Францию. Сам Монзи избегал громких слов не только вслух, но и мысленно. А потом, его превыше всего заботило это неожиданное разоблачение. И как все неудачно получилось – прямо накануне кризиса. Дело всплыло всего пять-шесть дней назад. Монзи без всякого труда доказал премьер-министру свою полнейшую невиновность, и премьер обещал представить это дело как попытку подорвать дух армии и нации… Только бы Даладье успел до отставки все уладить! Но что собой представляет этот майор с двойной фамилией? Даладье говорит, что это типичный авантюрист, – премьер так прямо и выразился. Кажется, он играл известную роль, когда маршал входил в правительство. Надо будет потолковать о нем с Петэном. Своего рода профессиональный гонитель коммунизма, говорят. А я чем ему не угодил? Кто его натравил на меня? Интеллидженс сервис, что ли? Иначе некому было дать ему сведения об амстердамских делах. Старика Виснера я как будто привлек на свою сторону, но без Даладье дело может повернуться как угодно… Забавно, ведь я был скорее заложником, чем министром, в его кабинете с самого 1938 года… Для него личные связи, очевидно, важнее партийных соображений. Ему, собственно, совсем не нужно защищать меня, он мог бы преспокойно со мною покончить… но я, должно быть, вхожу в его игру, а правила игры он соблюдает…

Зазвенел звонок, созывая депутатов. Те, кто дремал на скамьях, проснулись. Слышался довольно вялый говор. То и дело кто-нибудь зевал. Результаты голосования никого не удивили. Двести тридцать девять голосов против двухсот сорока. В разных концах захлопали, как будто по ошибке, автоматически. – Не так уж плохо! – сказал Доминик. Шишри пожал плечами. Все шумно поднялись с мест. И вдруг Доминик увидел лицо Эдуарда Даладье. Его так и кольнуло в сердце. «Подлецы!» – подумал он. Ему захотелось подойти к своему старому товарищу, поговорить с ним, сказать, что он не одинок… А тот уходил, засунув одну руку в карман, сгорбившись, но стараясь шагать бодро, хотя и опирался на палку, – он еще не совсем оправился от падения с лошади. Депутаты торопились к выходу. Служители напоминали официантов перед закрытием кафе. Только здесь нельзя класть стулья на столы, чтобы выкурить посетителей. Люди проходили мимо Доминика Мало, толкали его: уж не собирается ли он пробыть здесь до утра? Смех в группе социалистов показался ему кощунством, как в доме, где лежит покойник. Висконти взял его под руку: – Ну, простофиля, идем! – И Мало покорно поплелся, повторяя слова Монзи: —…Мартовские иды… Мартовские иды… Мне страшно, Ромэн! К чему это приведет, как ты думаешь?

Медоточивый депутат от Восточных Пиренеев неопределенно повел рукой: – Слово за президентом республики… От него зависит, вступим мы или не вступим на путь авантюр!

От президента республики? Надевая в гардеробе пальто и шляпу, Мало впервые осознал президента республики не только как автомат для поклонов. Лебрен… Чорт побери! Лебрен ведь приспешник Англии! А Рейно… Просто голова идет кругом! Ромэн, ты это понимаешь? Лебрен… Висконти глубоко вдохнул ночной воздух. – Ты, право, чудак! Людям не обязательно любить друг друга только потому, что они представляют одни и те же интересы! Я всегда доказывал… наперекор марксистам, что в чувствах людей имеются такие иррациональные начала, которые не подведешь ни под одну теорию. Хороша ночь! И темная же! Знаешь ты, что где-то на свете существуют люди, которые сейчас вглядываются в эту тьму и дрожат, что с минуты на минуту перед ними разверзнется ад. А мы тут толкуем: Рейно, не Рейно… Комедия! Сущая комедия! Как поживает Раймонда? Очень мучается? Вот ее мне жалко. А твой Даладье, извини, вызывает у меня только улыбку! Кстати, сегодня утром ведь начинается процесс коммунистов, а правительство как раз пало…

– Ничего не пало, – попытался возразить Мало, – почти все голосовавшие были за него.

Висконти громко расхохотался. Они уже подошли к его квартире на набережной Малакэ.

– Послушай, как я потащусь домой к чорту на кулички? – сказал Мало. – И если Раймонда наконец уснула…

– Ты хочешь зайти?

– Если можно. Я подремлю в кресле…

Дверь отворилась. Висконти втолкнул приятеля в вестибюль. – Поскорее бы нас разгромили, тогда хоть выспимся.

– Что ты сказал? – испуганно спросил Мало. И Висконти повторил: – Я сказал: поскорее бы нас разгромили, тогда хоть выспимся!

* * *

Прошло около четырех часов с тех пор, как депутаты легли спать, а английские летчики вернулись к себе на базы после бомбежки немецкого острова Сильт, на границе с Данией. В нескольких сотнях метров от того дома, где Доминик Мало храпит под голубым оком одного из творений Модильяни, полиция занимает все подступы к Дворцу правосудия.

Бернадетта Сесброн пришла с Жюльеттой Фажон. Из сорока четырех обвиняемых – налицо тридцать пять; их родные собрались у закрытых дверей зала заседаний. – Здравствуй, Ги^[407]… – Этот рослый юноша – сын Проспера Моке^[408], депутата от семнадцатого округа. – Что же ты не в лицее? – А про пасхальные каникулы ты забыла, Бернадетта? – И почему до сих пор не впускают? Вы читали газеты? Подробностей еще быть не может, все произошло очень поздно, но министерство пало – это факт!.. Да что вы! Ну, когда же наконец впустят? Адвокатские тоги – защитники обвиняемых просят родных набраться терпения. Дверей, правда, еще не открывали, но, между нами говоря, зал уже на три четверти полон. Что? Кто же там? Да все, верно, шпики. Нет, ты слышишь, Жюльетта? Как не слышать!

Семьи тридцати пяти обвиняемых – это целая толпа, в ней чувствуется возбуждение – не столько тревога, сколько нервный подъем. Адвокат Левин сказал Бернадетте: – Важнее всего – не допустить слушания дела при закрытых дверях… А тут, конечно, только этого и будут добиваться… – При закрытых дверях? Что за гнусность! Ведь это вопрос их чести, их доброго имени! А разве можно положиться на тех, кто успел уже заполнить зал шпиками, специально отряженными для этой цели?

За окнами серое небо, равнодушный Париж, где отставленные министры спят тяжелым сном в своих квартирах. Что такое? – сердится Монзи. Зачем его будят? Как? Заседание кабинета? Да оно назначено на одиннадцать, а сейчас нет девяти! Председатель совета министров надумал собраться на час раньше. Самому Даладье, верно, не спалось, а до других ему нет дела. Впрочем, все уже было, по-видимому, решено. Заседание на улице Сен-Доминик провернули в полчаса. Председатель совета министров, ознакомившись с результатами ночного голосования, пришел к выводу, что количество полученных им голосов не позволяет ему впредь руководить делами государства. Шотан высказался в том же духе: правительство подало в отставку, подтвердив то, о чем уже пять с половиной часов назад сообщили утренние выпуски газет.

Прошло с полчаса после того, как в военном трибунале адвокат Марсель Виллар заявил протест против отказа Даладье и Бонне явиться в качестве свидетелей. Они были вызваны защитой, но уклонились, сославшись на то, что являются членами правительства, и на императорский декрет от 1812 года. Председатель палаты Эррио мотивировал свой отказ парламентской неприкосновенностью, хотя сам же этот блюститель парламентских привилегий отдал в октябре распоряжение арестовать депутатов, с которыми не желал сталкиваться в прениях.

Суд удалился, чтобы обсудить ходатайство защиты; тем временем родные с дальнего конца зала смотрят на обвиняемых. Военная форма Фажона и Сесброна, изуродованное лицо Жана Дюкло… – Суд идет! На караул!

Подавшее в отставку правительство в полном составе высаживается из автомобилей перед Елисейским дворцом. Фотографы тут как тут под аркой. Двадцать минут, чтобы засвидетельствовать почтение главе государства… Машина завертелась по стандарту: президент республики вызывает по очереди председателя сената, затем председателя палаты депутатов… Война и тут ничего не изменила. После этого господин Лебрен будет совещаться с премьером подавшего в отставку кабинета…

Между тем на процессе сорока четырех суд отверг ходатайство защиты, но последняя потребовала занести в протокол, что суд, прежде чем удалиться на совещание, не дал слова подсудимым, и правительственный комиссар майор Брюзен поддержал это требование защиты. После процедуры установления личностей некоторые из подсудимых снова поставили вопрос об уклонении от явки свидетелей Даладье, Бонне и Эррио. Затем суд удалился на совещание. Возвратившись, он вновь слово в слово повторил определение, вынесенное в первый раз…

В двенадцать часов сорок минут заседание закрывается.

В двенадцать часов сорок минут господин Даладье вновь появляется у входа в Елисейский дворец, а репортеры бегут звонить в свои редакции. Спустя три четверти часа бывший председатель совета министров выходит от господина Лебрена. Среди сотрудников газет опять суматоха. Роже Брель клянет свою судьбу: на фронте куда спокойнее, там лучше выспишься; на это очкастый дориотист ехидно отвечает: – Вот выискался вояка! Не огорчайся, голубчик, что ты не на фронте, фронт придет к тебе!

Автомобиль Даладье въезжает во двор военного министерства на улице Сен-Доминик^[409] и останавливается у подъезда. Начальник канцелярии, начальник секретариата и другие сотрудники бывшего премьера, в том числе его личная секретарша, выбегают навстречу патрону, а он, не выходя из автомобиля, торопливо отдает распоряжения и тут же, не заглянув в министерство, отправляется завтракать. Весь штат в смятении. Значит, патрон в самом деле покидает министерство, где он сидел четыре года подряд?.. Вы думаете, это окончательно?..

В три часа пополудни во Дворце правосудия возобновился процесс депутатов. Судебное разбирательство начинается с нового запроса об отсутствии свидетелей Бонне и Даладье. В четверть четвертого суд удаляется на совещание по поводу ходатайства одного из защитников о том, чтобы слушание дела было отложено. И вот, после того как суд возвратился и отклонил ходатайство, поднялся правительственный комиссар полковник Лорио и потребовал слушания дела при закрытых дверях.

Все газеты, предвосхищая события, писали об этом еще в утренних выпусках. У Бернадетты в руках «Пари-суар», где в подзаголовке первой страницы стоит: «Правительственный комиссар с самого начала требует слушания дела при закрытых дверях». Жене Сесброна показал в перерыве это сообщение адвокат Левин, оно опередило требование полковника Лорио и тем самым выставило его в надлежащем свете. А Бернадетта показала Жюльетте заметку на второй странице, где все это разъяснялось подробнее. Заметка кончалась так: «Невзирая на возражения защиты, председатель суда выскажется за слушание дела при закрытых дверях». – Вот комедия, – прошептала Бернадетта, – все решено заранее!

Далее следует ходатайство шести защитников. А затем слово по поводу слушания дела при закрытых дверях опять предоставляется подсудимым. И примерно в то время, когда Флоримон Бонт, выступающий первым, разоблачает подлог, на котором основан обвинительный акт, где извращен текст письма депутатов-коммунистов председателю палаты Эррио, примерно в это же время в палате группа радикалов, сорганизовавшаяся в Кадильякский комитет^[410] с участием заправил с улицы Валуа^[411], не членов парламента, выслушивает объяснения премьера Даладье: президент республики поручил ему сформировать новый кабинет, но он не хочет, нет, он останется рядовым членом партии радикалов и будет только представлять свой округ в парламенте…

Комитет возмущен. Как можно довести до этого премьера Даладье? Это какой-то заговор… Социалисты ответят за это перед историей. Поднимается Доминик Мало. У него дрожат руки. Он едва владеет собой, и, правду сказать, есть от чего. Промаявшись на диване у Висконти, он вернулся утром домой, на площадь дю Руль, помятый, с воспаленными глазами и застал трагедию в полном разгаре: Раймонда, жена его, лежит при смерти, с полотенцем на лбу, мадам Клезингер кипятит иголки, прислуга мечется в панике… И вдруг умирающая поднимается на постели, отшвыривает полотенце и кричит: – Я тут умираю, а он где-то шляется по ночам! – Словом, сцена вышла пренеприятная. Чтобы утихомирить Раймонду, пришлось с помощью газет доказывать, что заседание палаты окончилось в десять минут пятого, и наплести невесть чего, лишь бы улизнуть. Раймонда вне себя: – Кадильякский комитет! А я тут подохну, так тебе все равно, Миношэ! Злодей! Убийца! – К счастью, от укола она уснула. Доминик Мало не выносит несправедливости, и каково же ему слышать, когда премьер Даладье, в котором он все еще видит мальчугана, школьника, говорит тоном спокойного смирения!.. Доминик Мало призывает в свидетели своих коллег: – Неужели вы не видите, к чему это клонится? Если завтра произойдет несчастье и враг… Если Франция… – У него в голосе слезы. – Им нужно заранее найти козла отпущения, искупительную жертву. И этот великий труженик, надрывавшийся на посту премьера четыре года, не считая поста министра национальной обороны, человек, без которого наша родина была бы безоружна, беззащитна перед лицом захватчика, он, господа, будет отвечать за ошибки своих преемников, за легкомыслие какого-нибудь Рейно или за бездарность военного командования… А ведь за ним стоим мы, вся наша партия. Вы это понимаете? Разве народ станет разбираться? Он вспомнит только, что правительство Даладье ушло в отставку в результате закрытого заседания… Значит, палата имела какие-то данные, чтобы осудить его… И тогда уж, сколько ни протестуйте, ничего вам не поможет. Тайна закрытых дверей будет свидетельствовать против вас. И позор падет и на Даладье, и на вас!

Выступление Мало всех всколыхнуло. Сам Даладье безмолвствовал, его окружили, жали ему руку. Кто подсказал решение? Все вместе и каждый в отдельности, а возможно, – Мало, старый друг Мало, как пес преданный своему школьному товарищу; иного выхода быть не может, их партия потребует обнародования прений в палате, будь они какие угодно секретные, в противном случае очень легко, под предлогом закрытых дверей, дать простор слухам и подозрениям относительно того, что там говорили, в чем обвиняли отставленное правительство!

В это же самое время Поль Рейно торопливыми шажками входит в Елисейский дворец, задерживается перед фотографами и весело машет им ручкой, что он проделывает всякий раз в момент правительственного кризиса. Пока что все разыгрывается, как по нотам.

Ватрен проводил Ядвигу на вокзал. Если бы она пробыла дольше, мать начала бы волноваться. И так уж она совершила беспримерное сумасбродство, послав во вторник, после знаменательного завтрака на набережной, телеграмму, что задержится и вернется только завтра. Томá (Ядвига уже называла Ватрена по имени, сам он почти забыл, что его зовут Тома), Тома и Ядвига в равной мере потрясены тем, что с ними произошло. Оба они почти со стыдом поддаются великому соблазну, соблазну счастья. Ядвига уехала, и у адвоката нет уверенности, ни что она вернется, ни что ему этого хочется. Столько лет прожито в одиночестве! Как, должно быть, его будет раздражать присутствие женщины, которая начнет передвигать у него в квартире мебель, прибирать, а по вечерам в спальне класть свою одежду на зеленый стул, где всегда висят, аккуратно сложенные, его брюки. Какие мелочные соображения! Да, но от них не отмахнешься… Ватрен машинально спускается в метро.

Он вспоминает вчерашний день и ту минуту, когда ни с того ни с сего представил Ядвигу как свою невесту. Нечего валять дурака, я отлично понимаю, что меня на это толкнуло. Недавний разговор с министром произвел на него сильнейшее, ужасающее впечатление. Умный человек, а какая безответственность! Ватрен как будто смотрит на своих современников глазами людей будущего века. Такими же безответственными представляются нам деятели эпохи Наполеона III или Луи-Филиппа. Ведь мы теперь знаем, что они шли к катастрофе… Это слово приводит Ватрена в содрогание. Значит, он ожидает катастрофы? Вчера он себя уговаривал, что на него так подействовала несправедливость в отношении беззаконно преследуемых парламентариев, и мысль об этой несправедливости при встрече с женами, чьи мужья… Нет, незачем обманывать себя: больше, чем участь депутатов-коммунистов, его тревожит участь Франции, эта тревога вкладывает ему в уста неосторожные слова, она толкнула его на непонятный для вчерашних его собеседниц поступок… Франция… В какую авантюру собираются ее вовлечь? Из всех разговоров министра сильнее всего врезался ему в память намек на затеваемую агрессию против Кавказа, против России. Как многие другие французы, он, Ватрен, не может забыть о традиционной дружбе, которая отчасти объяснялась и географическими условиями; он втайне рассчитывает на то, о чем поговаривают время от времени: соглашение с Германией не может быть долговечным, и тогда русские снова поддержат нас… В предгрозовой атмосфере этой войны Ватрен не в силах отрешиться от надежды, которую лелеет уже полгода… Планы Вейгана он считает преступлением против того далекого народа, который мало ему понятен, но который находится на солнечной стороне жизни, и преступлением против Франции, да, против Франции! Ведь речь идет о будущем страны, и нетерпеливые заправилы спешат распорядиться, никого не спрашивая, по собственному произволу… но в чьих интересах? Только не в наших.