Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 117 страниц)

Она дождалась его у дверей банка. Идти к нему домой, на улицу дю Шато, ей не хотелось, нельзя же, в конце концов, чтоб ее видели повсюду – то у одного товарища, то у другого… Они пошли по авеню дю Мэн.

– Послушай, ты же сама говоришь про Лемерля… Ну, конечно, надо подумать… Я пойду к кому-нибудь из секции…

– А оттуда пойдут в федерацию, а там запросят секретариат… Может быть, я и сошла с ума, но, по-моему, товарищ, сейчас не то время, чтобы разводить канитель!

Он побледнел и сердито сжал губы. До чего дошло – Корвизар читает ему нотации! Совершенно ясно, что за ротатор отвечает он, и, конечно, ни в коем случае не следовало поручать его Лемерлю… что мы о нем знали?.. этакий напомаженный хлыщ…

Вот что: положим, мы пойдем за ротатором и возьмем его; положим, все сойдет гладко. А вот насчет того, чтобы отпечатать листовку… прежде всего это непорядок.

Кто дал тебе это задание? Откуда я знаю…

– Я тебе говорю, что терять времени нельзя. Ты пойдешь вместе со мной. Лемерль будет ждать в девять часов около клиники Бруссе. Согласна, что в обычное время это должно было бы пройти через твои руки, но сейчас… ты же отличнo знаешь, что одной мне не справиться, а потом надо унести листовки… Ты должен обеспечить распространение.

– Я не могу взять это на себя, Маргарита. А вдруг что случится? И потом, не тебе мне приказывать. Партия мне ничего не поручала. Партия легальна.

– Уж лучше скажи прямо, что струсил! Восковка готова, остается только отпечатать… Ты прав, партия легальна, но листовки-то нелегальны. Товарищи их ждут. И тебе не стыдно? Женщина не боится, а ты струсил!

– Листовки нелегальны… вот именно; я даже вот что думаю, как бы такими нелегальными делами мы не дали повод правительству применить репрессии против партии…

Лебек явно не на высоте. Банковский служащий, очень добросовестный, очень пунктуальный, партии он полезен своими профессиональными качествами, и только. У него болезнь сердца – недостаточность трехстворчатого клапана. Освобожден от военной службы. Может быть, просто предлог.

– Хорошо, я пойду одна! – вспылила Маргарита.

Она уже хотела уйти. Он одумался: – Встретимся в половине девятого… Бумагу принесу. Захвати чемодан. Мой мне самому нужен… Но только думай, что хочешь, а остаться я не могу. Я не шучу. И не трушу. У меня рандеву. Лемерля я повидаю завтра. Сегодня никак не могу его дождаться. И договорюсь с ним, чтобы забрать ротатор в ближайшие дни. Возьми кого-нибудь, кто поможет печатать… знаешь, кого? Машинистку Мишлину… жену Гильома…

Маргарита Корвизар внимательно посмотрела на секретаря ячейки. Мишлину? Молоденькую женщину, которую слесарь Валье привел в ячейку перед уходом в армию? А почему бы и нет? За эти дни они сдружились. – Слушай, только ты смотри не подведи. Я постараюсь разыскать Мишлину и приведу ее, даже если у нее, как у тебя… рандеву… Рандеву! Я с таким трудом уговорила Лемерля… Он, должно быть, уже предупредил старика, у которого наш ротатор… Если у нас не будет бумаги…

– Будет тебе бумага, я же сказал, что принесу. А вот насчет того, чтобы взять листовки…

– Слушай, Лебек, ты мне надоел. Как-нибудь устроимся, но не могу же я оставить все у старика Мерсье…

– А кто это такой – старик Мерсье?

– Да тот, у кого ротатор… Я его, сам понимаешь, так же мало знаю, как и Лемерля. Только какой ему интерес, чтобы его застали на месте преступления как нашего сообщника… Надо бы сразу унести и отпечатанные листовки, и ротатop. Но если никак нельзя…

– Пойми, Маргарита, это технически трудно… Пока еще я раздобуду ручную тележку для перевозки ротатора… а потом как бы не навлечь подозрений…

– Для перевозки ротатора тебе нужна тележка?

Лебек был сам не свой. Просто сам не свой. На последнем собрании ячейки действительно постановили отпечатать листовки. Но следующее собрание должно было состояться только в ближайший вторник… Вюильмену, казначею, поручили подготовить текст, внести в него все: объяснение пакта, отношение партии к военным кредитам, предложение о созыве международной конференции для восстановления мира, нýжды четырнадцатого округа, условия работы забронированных специалистов, вопрос о сорокапятичасовой неделе, о снижении платы за сверхурочные… Сперва надо бы обсудить как следует. Конечно, бюро ячейки могло утвердить текст, не ждать еще неделю, до следующего общего собрания… но, так или иначе, Лемерля, который не был на последнем собрании, решили не извещать из предосторожности, пока текст не будет окончательно выработан… Потому и для распространения листовок ничего еще не подготовлено… А теперь Корвизар все перевернула вверх дном, Лемерль уже предупредил того человека…

– Послушай, Маргарита, я тебя не понимаю, это же нарушение дисциплины… И что у тебя за текст? Ты не знаешь даже, как зовут товарища, который тебе его дал… а что, если эта листовка троцкистская? Как ты это узнаешь?

– Ты, товарищ, верно, думаешь, что я так же глупа, как ты? Ты не догадываешься, как можно узнать троцкистский текст? Нет? Ну, так я тебя научу: троцкистский текст направлен против директив партии…

В конце концов они договорились: Маргарита как-нибудь сама справится. Отнесет листовки к себе или к Мишлине; Лебек возьмет их на следующий день вечером. – Без обмана? – Он рассердился: – Без обмана!

После того как она побывала у Мишлины, которую уговаривать не пришлось (хоть в партии она была всего две недели), Маргарита вернулась домой; мать она застала в сильном волнении; старуха была потрясена сообщениями по радио, ужасами, которые рассказывали про коммунистов. Накануне вечером госпожа Корвизар видела, что ее дочь печатала на восковке, и, хотя она ничего не сказала, это весь день не давало ей покоя. И теперь она ни за что не хотела отпускать Маргариту из дому на ночь глядя. Она ссылалась на затемнение. Прошлой ночью опять была тревога, а Маргариты не было дома. Никогда-то ее нет дома. Госпожа Корвизар вздыхала, ломала руки: – Ты меня уморить хочешь… – Господи, как все это тяжело! Маргарита вся сжалась. Сперва Лемерль, потом Лебек, а теперь мать, это уж слишком; опять выдумывать, опять лгать. Но госпожа Корвизар против ожидания как-то сразу сдалась; казалось, Маргарита убедила ее. В действительности бедная старушка была рада любому объяснению, только бы успокоиться, хотя перед тем божилась, что не поверит ни единому слову дочери. Она устала тревожиться, устала бороться. Но ей было невмоготу оставаться одной. И желание дочери как можно скорей убежать из дому пугало ее. Не успела проглотить тарелку супу, и, вот вам, уже шляпа на голове. Госпожа Корвизар в изнеможении опустилась на стул и заплакала.

– Да ну, мама, успокойся. Ну что ты нервничаешь? Неужели мне нельзя выйти вечером из дому? Мне же все-таки сорок пять лет, я ведь не девочка!

Она взяла мать за руки, вытерла ей глаза. Та повторяла сквозь слезы: – Все, все меня покинули… отец… Гонтран… Марта… теперь ты…

– Да я же тебя не покинула, успокойся, я иду к друзьям посидеть вечерок…

– Все… все вы, Корвизары, той же породы. В один прекрасный день все уходите… Отец – из-за той мерзавки… ты… просто в голове не укладывается, ты, моя доченька, – она понизила голос, – и вдруг коммунистка… Боже мой? Чем это кончится! Эжен упал из окна, потому что ему всадили пулю в сердце… Это та женщина, уж, конечно, та женщина! Гонтран… когда уходил на войну, он обещал мне беречь себя… От чего умерла Марта там, у негров, я так и не узнала… Сказали – от лихорадки… от какой лихорадки? Никто так и не объяснил толком, от какой лихорадки… я по медицинскому Ларусу смотрела… А теперь ты, ты. У тебя своя страсть, как у Эжена, как у Марты, ты такая же упрямая, как они… ты обманываешь меня, как Гонтран… Ведь Гонтран меня обманывал… ты думаешь, я не понимала, когда он меня обманывал, чтоб убежать из дому, чтоб пойти, уж не знаю там куда, к девицам… А ты хуже всех, в твоем возрасте… и вдруг – эта ячейка… эта твоя ячейка…

– Знаешь, мама, ложись-ка спать, почитай в постели, я вернусь не поздно. – Маргарита сняла со шкафа фибровый чемодан и принялась стирать с него пыль. – Господи боже мой! Зачем тебе чемодан? Ты уходишь от меня?

– Что ты, мама, я иду к подруге, она хочет отдать мне старые платья…

– Отцу твоему всадили пулю в сердце… и он упал из окна…

Перед тем как уйти, Маргарита напоила мать липовым чаем, помогла ей раздеться, уложила в постель, дала под головy свою думку, поймала по радио речь верховного комиссара по делам информации и пропаганды и принесла ей «Двадцать лет спустя», книгу, которую госпожа Корвизаp перечитывала, вероятно, в сотый раз… Пока она спускалась вниз по лестнице, ее преследовал голос Жироду, его пышные метафоры… – Вы уезжаете, мадемуазель Корвизар? – спросила ее консьержка, когда Маргарита переступила порог. Она что-то буркнула в ответ.

* * *

– Ну, так что же это за старая кляча? – приставала Виолетта. Лемерль пожал плечами. – А я почем знаю? – Виолетта рассвирепела: – Нет, это уж слишком! Скажите на милость, он даже счет потерял всем своим вертихвосткам!.. Сегодняшняя всякий стыд забыла – прямо сюда за тобой приперлась!.. Палка палкой, черная, в матери тебе годится… У-у, глаза бы мои на тебя не глядели! А я, спрашивается, для чего? Суп варить… Суп-то хоть тебе понравился? Рубашки вашей милости крахмалить… Ах ты, мразь!

– Да ну, Виолетта, не сердись, мамочка!

В комнате пахло мокрым бельем, развешанным на веревках, которые были протянуты по всем направлениям, чтобы места хватило. Запах стряпни и жарко натопленная печь не способствовали освежению воздуха. Тринадцатилетняя дочка Виолетты, получив затрещину от матери, уже ревновавшей к ней Лемерля, когда тот бывал ласков с девочкой, убежала к себе в каморку. С конца года он лодырничает; с тех самых пор, как его выгнали после этой их дурацкой всеобщей забастовки. Не поймешь, что за человек. До забастовки даже в профсоюзе не состоял. Но от работы отлынивать горазд, тут уж он от других не отстанет. Теперь, скажите, что выдумал, в коммунисты записался! Тоже, умник. Как раз, когда их дела все хуже и хуже. Какие речи разводил: в декабре я потому и остался на мели, что я ни с кем. В наше время надо быть с кем-нибудь. Коммунисты – это оппозиция. А при смене правительства наступает черед оппозиции. Вот и надо примкнуть к оппозиции, раз хочешь быть с заправилами. Нечего сказать! Додумался! Сейчас коммунисты все равно, что предатели, а тут еще война, и если ты вовремя от них не смоешься… Большие шишки всегда на таких дураках выезжают… – Вот выставлю тебя, красавца, за дверь, вот выставлю… что тогда? Посмотрим, как тебя твоя ячейка прокормит.

– Да ну тебя к чорту, старая ведьма, заладила – ячейка, ячейка… Меня выставишь? Кому ты такая нужна? А ты без мужика не проживешь…

– Ну, знаешь, свет не клином сошелся… А работы сейчас хоть отбавляй… Стоит только захотеть… всюду рабочие руки требуются – и у Рено, и у Виснера, и у Сальмсона… ты, верно, в «Попюлер» и не заглядывал? Он лодырничает, а я по стиркам ходи…

Каждый день одно и то же, нечего расстраиваться… Вот только эта сегодняшняя гостья. Ставя на стол тарелку с сыром, – а кто за него, за сыр-то платил, а? – Виолетта спросила: – Эта черная, патлатая, что приходила, уж не жидовка ли?

– Почему жидовка? А потом, как я могу сказать, раз я не знаю, кто приходил…

– Ага, попался, голубчик! Ну, конечно, жидовка из вашей ячейки… У нее и выговор такой. Нет, она не француженка. – Говоря это, Виолетта счищала ржавчину с никелированного края зеленой эмалированной плиты. Лемерль отодвинул тарелку; не сыр, а мыло какое-то, не умеет даже камамбера порядочного купить – и стукнул кулаком по столу:

– Ну тебя в болото! Ухожу.

Тут она сразу растаяла, бросила наждачную бумагу и подошла к мужу: – Ведь ты обещал меня в кино сводить… Уже третий день сеансы до десяти часов вечера…

– Ну и ступай, если охота, а у меня дела…

– Хороши дела! Опять к какой-нибудь шлюхе… Небось к твоей жидовке или к той проститутке с улицы де ла Гэте. Нет? К другой?

Он не ответил, взял плащ и вышел, хлопнув дверью.

Встретиться условились около клиники Бруссе. До него все еще доносились крики Виолетты. Верно, дома настоящий погром устроила. Ей же хуже, побьет посуду, самой придется покупать новую.

У него было еще добрых полчаса до встречи с Маргаритой. А может быть, она и в самом деле еврейка? Нет, конечно. А если и так, не все ли равно? Ну, еврейка, что ж с того? Лемерль – он пацифист. Правда, говорят, будто евреи хотят войны… Может быть, какой-нибудь Ротшильд… Но не все ли равно теперь, раз война уже началась. Его это, во всяком случае, не касается. В армию его взять не должны, только бы не вызвали на переосвидетельствование… Как знать, теперь они, пожалуй, будут не такие сговорчивые… Да еще если узнают, что он коммунист… э, да что там, всего-то он два месяца в партии, подумаешь, какое дело! А пока надо развязаться с этим дурацким ротатором! И дернуло же его предложить свои услуги! Вначале говорили только о том, чтобы спрятать. Теперь понадобилось пустить его в ход, печатать газеты, листовки… совсем другой коленкор! Я могу отказаться… это, конечно, так. А выручат они меня в случае чего? Да и папашу Мерсье нехорошо подводить. Старый анархист, и, уж будьте покойны, – могила… но если его прижмут и он проговорится, что это я… Эх, впутался в грязное дело! Вот разве забежать вперед…

В газетах без конца сообщается о профсоюзах, исключивших из своих рядов коммунистов, о людях, порвавших с партией, и потом Польша… Я против войны… и всегда был против. В конце концов, почем я знаю, что Маргарита и остальные собираются печатать? По чьей указке это делается? Теперь не знаешь, кто партия, а кто нет… Многие перешли в противоположный лагерь. А если… Я пацифист. Прежде всего пацифист. Рисковать собственной шкурой из-за людей, у которых неизвестно, что на уме. Я и в партию-то к ним пошел только, чтоб посмотреть…

Так он рассуждал сам с собой, но уверенности у него не было. Послушаться Виолетты… А что ж? Виолетта мне зла не хочет… Вот что она меня для себя одной бережет, – это, конечно, уж чересчур… Мужчине одной женщины мало, – взять к примеру турок, – особенно такой женщины, как она, когда есть молоденькие… Он вспомнил Сильвиану. Хорошо бы поехать за город с Сильвианой. Куда-нибудь, где все зелено, где можно поваляться на траве, понежиться… Сильвиана теперь становится для него слишком шикарной… и завела какие-то непонятные знакомства… Странная пара – Сильвиана и он. В сущности, я мечтатель. Чтоб удержать ее, надо быть другим человеком. Но что делать, он не кот… И то хорошо, что между ними не все кончено… случается, что она расщедрится… Я мечтатель, подумал он, в этом все дело.

А потом она с господином Жюлем вызволила его из беды… Не могу же я, как-никак, рассказать все это Виолетте, когда она меня ругает, что я записался в партию… Женщины дальше своего носа не видят… А все-таки я бы предпочел не встречаться это время с ним, с господином Жюлем…

Лемерль не спеша шел по неосвещенным улицам. Скоро девять. Пора на свидание.

* * *

И в это же время в мрачном доме на улице дю Шато Мишлина Валье, жена Гильома, – так недавно она стала его женой, – поставив на площадку помойное ведро, тщательно запирала за собой дверь. Она все-таки надела серое пальто… а вдруг они задержатся до утра? Она засунула золотое сердечко, которое носила на шее, за черный воротник и застегнулась. Мишлина была еще совсем девочкой, с пушистыми волосами, зачесанными за уши, за хорошенькие маленькие ушки, такой красивой формы… которыми Гильом подолгу любовался. Еще так недавно она жила дома, у своего папы, краснодеревца Робишона. Еще так недавно она и представления не имела, что такое партия… слышала только, как отец ругал партию… А теперь Гильом уехал, она живет одна здесь, в мрачном доме, спускается с помойным ведром по узкой лестнице, соседи здороваются, некоторые заглядываются на нее… и так каждый вечер, когда придет из конторы… а сегодня, сегодня… сердце билось сильней, она думала: «Ради Гильома, ради того, чтоб Гильом вернулся»… и, может быть, больше она ни о чем и не думала. И немножко она, конечно, трусила, но не отдавала себе отчета, что вступает в новую жизнь, в жизнь, которая начиналась по всей стране для стольких мужчин и для стольких женщин, таких же, как она, и совсем других, и всех их называли одним общим именем… И еще она думала, что Гильом похвалил бы ее. Потому что Гильом был одним из тех, кого называли этим именем. Именем, которое звучало, как брань, в устах старого Робишона и многих других, а для Мишлины оно было глубокой неразрывной связью между ней и уехавшим Гильомом, между всем миром и ими двумя; для нее это было нежное слово, которое не скажешь вслух, это была тайна любви, их любви, его и ее, и любви всеx, сердечная ласка… с этой тайной нет одиночества, темноты и страха в мрачном, грязном доме, где плачут дети, где ругаются пьяные…

Конечно, грустно, когда в семье разлад… Особенно в такoe время… мама, ну мама, конечно, смотрит на все глазами своего мужа… Хотела бы я знать, как у госпожи Гайяр… как у нее с родителями? И Жан, ее брат, такой славный на вид… кто знает, за кого он?

Вдруг ей пришла в голову одна мысль. Она распечатала письмо к Гильому и прибавила постскриптум, восемь коротеньких слов… Сейчас она сделает небольшой крюк, бросит письмо в ящик… Время еще есть… Письмо уйдет с более pанней почтой – это великое дело.

Она вынесла мусор на помойку. Из-под ног у нее шмыгнула кошка. На небе еще лежал белесый отсвет. Где-то Гильом? Что-то делает Гильом… сегодня, сейчас… под таким же вечерним небом?..

Хоть она и очень спешила, Маргарита уже ждала ее.

VI

– Как, ты уезжаешь? Куда ты едешь? – Доминик Мало, как снег на голову, свалился к Ромэну Висконти, еще больше располневший, желтый, как бывает при плохом обмене веществ. Депутат-радикал был в полной растерянности: он настроился на долгий разговор, и вдруг его молодой коллега, депутат от Восточных Пиренеев, укладывает чемодан; как всегда, потрясающе элегантен… какой прекрасный английский материал! – Ромэн уезжает в свой округ, надо же разъяснить избирателям войну, – проговорила Матильда своим спокойным, словно доносящимся издалека голосом.

– Как всегда остроумны, прекрасная Валькирия! – сказал Доминик, целуя руку высокой полной хозяйке. Фу ты, какая у него коробка для галстуков! Можно взглянуть?

– Я должна вас оставить, Доминик, вы меня извините… Надо затемнить окна: вчера во время тревоги нам три раза свистели… Знаете, как это в Бельгии называют? Мне барон Геккер говорил… маскировкой. По-бельгийски свет маскируют! Ну, я вас покидаю… – Бабетта пошла за матерью, присев на ходу перед гостем. Хорошенькая девчурка с длинными черными косами, бледненькая только. Господи, уже десятый год… Как время бежит!

Квартира Висконти на набережной Малакэ, с высокими потолками, всегда импонировала Доминику Мало; Матильда обставила ее по своему вкусу – старинная мебель и современные картины. Ничего случайного. Как и в наружности Ромэна, в его начесанных на лоб волосах – под Дебюсси, в его бархатных глазах, в его костюмах от О’Россена. Матильда была настолько умна, что старалась при нем стушеваться. Вряд ли кто замечал, что она красива: пепельные гладко зачесанные волосы, матовый цвет лица… Висконти и Мало были люди разных поколений; сейчас политические деятели уже не считают непременным условием небрежность в одежде, а прежде без этой небрежности невозможно было преуспеть, особенно на юге, после той войны… Доминик мысленно назвал ее «той войной». Впервые. И его словно обдало холодной водой. До сих пор он гораздо больше думал о министерском кризисе, чем о войне!

– Ты ко мне по делу? – спросил Ромэн. – Чуть не забыл бритвы… Папиросы есть? Спасибо. Да, ведь ты не любишь легкого табака…

Мало был другом его отца и знал Висконти с детства. Он тяжело опустился в кресло в стиле Людовика XIII. – Ты опять картину купил? Чья это? Я ее раньше не видел…

– Какую картину? Да нет. Это Сегонзак, он у меня уже года четыре… Просто мы ее не вешали… Что у тебя за физиономия? Что случилось?

– Он еще спрашивает! Еще спрашивает!

Толстяк отер пот со лба. – Ты собираешься разъяснять войну своим избирателям… Сделай милость, разъясни ее мне! Ромэн, Ромэн, какой ужас… мне страшно… – Висконти повернулся к нему и пожал плечами: – Ты говоришь, войнa? Ты называешь это войной? – сказал он. – Тебе страшно? С каких это пор тебе страшно? С тех пор как Польша умирает за Данциг? С тех пор как по приказу Сити мы опять поем «Маделон»^[172]? С тех пор как Шампетье де Риб сидит на Кэ д’Орсэ? Мне прямо смешно на вас на всех! Мне уже года четыре страшно… у меня со страха поджилки трясутся… я просыпаюсь в холодном поту… под себя делаю с перепугу… вот как! Мне для этого вовсе не требовалось блестящих статей моего дорогого друга Деа… С тех пор как они выставили Лаваля за дверь, словно последнего жулика… Ах, замолчи, пожалуйста! Знаю, все знаю… Да ведь твой Даладье водил тебя за нос… Вы с Шишри – какие вы нам турусы на колесах^[173] разводили! И это Франция! Когда я тебе говорил, что меня ужасают наши вечные уступки Англии, ты мне отвечал, что это все Рейно, а премьер борется изо всех сил, он терпеть не может Рейно, вот увидишь…

– Но это правда, он терпеть не может Рейно…

– Да? Настолько, что предпочитает сам непосредственно получать приказания из Лондона… Он ревнует, он боится, что Лондон посадит на его место Рейно, да? И это Франция! Откуда получает указания Жироду? Кто назначает министров? Ты знаешь, что Петэн… маршал Петэн!.. уехал, его отправили обратно, как мелкого чиновника, отослали на прежнее место… потому что этого потребовал Чемберлен… Послушай-ка Пьетри или Бержери, увидишь, что они тебе скажут! Хорош твой Даладье! Они уже не стесняются: в августе обо всем договаривались по телефону… теперь Чемберлен просто приезжает во Францию, нисколько не заботясь о том, что скажут…

– Да, должен признаться, я смущен тем, какой характер принял кризис… Неужели мы позабыли, что такое национальная независимость? Можно было козырнуть Америкой перед англичанами…

– Америкой! Послушай, Деа хоть и хвастун, а человек талантливый, – так он ездил в эту самую Америку вот уже сколько… да три месяца тому назад, чтоб позондировать почву. Ты бы посмотрел, каким он вернулся! С ним даже не стали говорить. Америка, как всегда, выждет, а когда мы будем подыхать, она явится устраивать свои дела… Ты скажешь, что об Англии я тебе уже много лет твержу все то же. Так это потому, что я уже два срока заседаю в комиссии по иностранным делам… и на каждом шагу одно и то же… санкции в абиссинской войне… Рейнская область… Австрия… Испания… Все они к услугам его величества: Фланден, Блюм, Даладье… Видишь ли – все провалилось вместе с Думергом. Началось это с февраля тридцать четвертого, когда уступили… А нужно было все перевернуть, тогда бы не было этих историй тридцать шестого года… мы не жили бы под вечным страхом коммунизма… Думерг! Спрятались, как страус под крыло, за Думерга… Петэн, когда был в кабинете… не решился… Я шепнул тогда словечко генералу Лору… я видел, что готовы идти на уступки. Ты знаешь, что я думаю о молодежи из «Же сюи парту»^[174]. Но Бразиллак – мы с ним земляки, да, да, он перпиньянец, – прав в одном: иностранному фашизму надо было противопоставить французский фашизм… Как, и это тебя пугает? Больше чем война? Да это тактика крикунов из «Юманите»: фашизм – это война! Ну, так теперь они могут радоваться – у нас есть война, и без фашизма… Из-за этих болтунов французы проглядели, что выбирать нужно было либо фашизм, либо войну. Мы выбрали войну! И при этом, когда у нас слабое правительство, напуганное внутренними непорядками, идущее на поводу у иностранной державы. Мы выбрали поражение. Не спорь, не спорь, дорогой мой, поражение… Нечего возмущаться. Ты чего боишься? Ты говоришь: войны, – ты же отлично знаешь, что боишься поражения… Как и все… все, кто мало-мальски осведомлен… Чем, ты думаешь, это кончится? Англичане будут воевать до последнего француза… А тем временем твой Даладье арестовывает Жионо и Жансона, преследует Алэна и Деа. А побывай-ка в Гранж-о-Бель или в Матюрен-Моро! Кто там заправляет? Подголоски Москвы… Да вот тебе пример – профсоюз металлистов Парижского округа на днях дал всем своим заводским комитетам подробные указания о всяческом содействии и помощи солдатам… это их стиль… Трогательно? Ты говоришь – трогательно? А между тем совершенно ясно: таким путем компартия восстанавливает свои связи с мобилизованными… Солидарность… знаем мы эту солидарность! В солдатские посылки будут вложены листовки, директивы… Ты представляешь себе, какими миллионами располагают эти люди? Я знаю, говорят, что они получают деньги из Москвы… Чепуха! Мы пали жертвой собственной пропаганды… напустили туману… у них деньги от членских взносов… знаешь, сколько денег в профсоюзных кассах? Не понимаю, почему не наложат ареста на их кассы, чего ждут? Поражения? А если Гитлер будет спать в Версале, в Зеркальной галерее, как нам уже шесть лет предсказывают немецкие евреи-эмигранты, что тогда? А мы сидим сложа руки, чтоб не мешать Даладье, который ведет войну в интересах англичан… а Торез тем временем организует свои силы… Ты бы что на их месте сделал? Гитлер им мешать не станет: он хочет покончить с Альбионом. На Францию ему наплевать, будь уверен! Бразиллак прав, что ни говори. Только нельзя, чтобы фашизм вводил кто попало… Поверь мне, единственный выход – это переворот сверху… Нужно такoe правительство, которое порвет с Англией… пусть сама выпутывается, как хочет! Ведь войну-то объявила она, так?

– Ты, Ромэн, сейчас говоришь совсем как Моррас… А кого ты себе представляешь в роли Монка?

– Моррас, Моррас! Ты же отлично знаешь, что я его, старика, очень уважаю – и как писателя, и как мыслителя… И не я один. Моррас – это то, чем щеголяют левые снобы… Да ты что, – «Аксьон франсез» не читаешь? Он у их ног, у их ног… привычка, сохранившаяся с той войны…

И ты тоже…

– Что тоже?

– Тоже говоришь: с той войны…

– А как мне еще говорить? Моррас не может забыть, какую роль он тогда играл в борьбе с пораженчеством… а между тем он, как и мы, отлично знает, что поражение – это единственно возможный выход… он еще не примирился с этой мыслью, никак к ней не привыкнет. Печальное зрелище – Моррас, завербованный Даладье! Он уверен, что предвосхищает тайные желания правительства, и никак в толк не возьмет, почему цензура так безжалостно режет его выпады против социалистов… почему Блюм может его оскорблять, а ему нельзя ответить! Попрежнему наивен… Удивляется, не понимает Даладье… Позабыл что ли кличку «палач»? Потому что, как ни верти… а твой друг Даладье все тот же Даладье-палач!.. Несмотря на все, что ты нам рассказывал, мой старый друг, мой неисправимый мечтатель…

– Нет, позволь, позволь… С остальным со всем я согласен… но ты не можешь сказать, что премьер… возможно, что он нерешителен, слишком подчиняется влиянию Чемберлена… Он очень разочаровал меня в последнее время, он спасовал перед англичанами, и тем не менее…

– Брось! Если ты согласен со всем остальным, то изволь трезво смотреть на своего премьера – обманщик, трус. После Шестого февраля – в кусты и решил действовать тихой сапой… это он виноват, что забастовщики не уходили с заводов… и он же извлек из этого выгоду – скажешь, нет? Ладно, ладно, он все принес в жертву собственному тщеславию. Его вынесла на поверхность чернь, а когда ему надоело плясать под ее дудку, он стал поглядывать в сторону диктаторов. Я тебе говорю – по вечерам, перед зеркалом, оставшись один, он начесывает себе на лоб прядь волос под Гитлера. Да ведь это слепому ясно! Только его фашизм – это будет фашизм Даунинг-стрита^[175], ты же сам отлично видишь, – это не французский фашизм, так и запомни! Не спорь.

– Тут, Ромэн, я с тобой не могу согласиться… Я знаю, что, говоря о фашизме, ты поглядываешь в сторону Муссолини, – и это гораздо приемлемее. Даже у нас, в партии радикалов, есть люди, особенно среди молодежи, которые склонны… это у них такое своеобразное якобинство… я уже говорил об этом с Лагарделем… вот это порядочный человек!

– Да, тем, что мы не деремся в Альпах, мы обязаны таким людям, как он. Не Кампинки или Манделю… и не обоим Эдуардам! Видишь ли, Даладье так представлял себе войну: Гитлеру дадут по носу в Польше… русские нам так или иначе помогут, германская армия будет остановлена на какой-нибудь там линии Сикорского и вынуждена направить все свои усилия на восток, а на западе удовольствуется тем, что будет удерживать линию Зигфрида. Мы вступим в Италию во имя демократии и отдадим Виктора-Эммануила^[176] под опеку графа Сфорца^[177]… Разве ты не слышал его речи в Гренобле? Что осталось от этих воздушных замков? Поражение. Твой Эдуард это отлично знает и топит свой страx в абсенте.

– Ну, Ромэн, абсент – не аргумент!

– Я тоже так думаю: пушки были бы лучше. А разве они у нас есть? У нас во всем нехватка. Нам нужны самолеты, а не примусы какие-то. А танки? Ты веришь, когда говорят, будто наши танки в Польше чудеса делали? Ты отлично понимаешь: говорить это надо – пусть все знают, что мы помогли полякам. Но чудеса чудесами, только как бы нам с такими танками не пришлось через полгода улепетывать во все лопатки по дорогам Пикардии или Шампани, как полякам но их болотам! И мы сами будем виноваты. Потому что все сообщения с фронта говорят об одном: немцы не хотят драться с нами, они ведут бешеную пропаганду за мир с французами, прямо на фронте… громкоговорители, плакаты. Рассказывают… Впрочем, не будем об этом говорить. По крайней мере, теперь немцы будут в двух шагах от украинской границы… а это уже кое-что! Сейчас, когда мобилизация в полном разгаре, надо было бы, по меньшей мере, принять надлежащие меры у нас, внутри страны. Ты видишь, я еду в свой округ – я получил письмо из Перпиньяна, там большевистские агитаторы окончательно обнаглели. Наш округ находится у самой границы; и они так хорошо сумели сделать из Франко пугало… да еще поток красных, которые наводнили весь юг… когда их побили… А если нас побьют, куда нам податься? К Франко? К Муссолини? Ничего удивительного, если нас плохо примут! О чем это я говорил: да, в Перпиньяне, судя по тому, что мне пишут, коммунисты не стесняются, действуют в открытую; есть там один тип… он выступал против меня во время избирательной кампании, жаль, что его тогда же не посадили. Ты не представляешь – винегрет какой-то: анархисты из Haциональной конфедерации труда, коммунисты Негрина^[178], поумовцы^[179]… и к тому же еще наши милейшие социалисты! Ты же понимаешь, что Франко прекрасно все это знает. Не очень-то это облегчает задачу нашему послу!^[180] Когда мы его отправляли туда, я подумал: гм… недурно, мы как будто возвращаемся к политике поддержания престижа Франции, к политике великой державы! Победитель при Вердене в Бургoce, у каудильо! Вообрази себе: дворец Сида Кампеадора… прямо в стиле Барреса^[181]… Хорошо. Подписали соглашение Берар–Хордана, и что же ты думаешь, – его соблюдают? Испанский посол Лекерика наносит всем визиты – Бонне дает ему всякие обещания, но Леже расстраивает за спиной посла все, что тому удается наладить. Монзи воздевает руки, Пьетри – он бы с радостью… а я, что я могу сделать? Я сказал послу: пусть Франко не думает, что Даладье – это Франция! Нужно быть дальновидными: Франко нам еще понадобится. Именно это сказал мне маршал Петэн три дня тому назад.