Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 102 (всего у книги 117 страниц)
Там сидел привязанный к креслу человек. Молодой и сильный человек с непокрытой белокурой головой. Английский офицер. Эсэсовцы держали его тут с утра и издевались над ним; их офицер ударил этого связанного человека хлыстом по лицу, – на щеке и на лбу у него сразу вспухла кровавая полоса. Потом этого живого человека облили бензином, как обливали трупы во дворе замка Де-Клерк, – облили бензином пленного и всю комнату вокруг него и подожгли. Плеснули на человека бензином, как выливают на пьяного ведро воды. А когда бензин вспыхнул, раздался тот крик, который услышали в колонне. Долгий, бесконечный вопль. Утробный вой заживо сжигаемого человека. Кричал уже не человек, а его горящее тело. Молодое, еще живое, мускулистое тело спортсмена, который совсем недавно так хорошо играл в поло на матче в Солсбери… и тогда им любовались девушки, завидуя той, которую он, может быть, подарит улыбкой… Теперь его сжигали живым, паленое мясо шипело на огне, как омлет с ромом, а мимо дома проходила толпа пленных, уже знавшая, чтó значит этот непрерывный нечеловеческий крик, чудовищный, как само это преступление; и каждый шел, повернув голову влево, к двери, как люди проходят перед трибуной в демонстрации или перед воздвигнутым памятником… Дети смотрели, широко раскрыв глаза, – они ведь никогда не видели горящего человека. Немцы наградили их неизгладимыми воспоминаниями.
У Батарейного моста, который ведет к Курьеру, колонну остановили в поле, пока через канал переправляли первую партию мужчин. Мост был взорван, войска перебирались из Курьера в Уаньи на пароме, и, выгрузив солдат, немцы обратным рейсом перевозили гражданское население. Но теперь они, должно быть, передумали. У перевоза мужчины говорят между собой об англичанине. – Никогда мне не забыть его лица! – сказал Кентен, а зять Кентена, сплюнув, добавил: – Что-то еще будет… Только теперь начинается война…
Шахтеры смотрели вслед своим близким, которых отогнали от канала. Им не позволили попрощаться с женами, поцеловать детей. Немцы не взяли на другой берег и стариков. А тут разразилась гроза, собиравшаяся уже несколько часов. Гремят раскаты грома, до самой земли раскалывают небо ветвистые, как деревья, молнии. Негде укрыться от ливня, безжалостно холодного ливня, как будто задавшегося целью исхлестать всю землю. Напрасно в защиту от него поднимать воротник и засовывать руки в карманы, – все продрогли до костей и вымокли, как будто только что вылезли из канала… – Живо! Живо! Этих на паром! – Дождь низвергается водопадами, даже конвоиры-тюремщики пришли в смущение. В минуты самого сильного потопа кое-кому удалось бежать. Куда же они бегут? К своим горящим домишкам, попытаться потушить пожар. В Уаньи из-под груды мертвых тел в подвалах выбрались живые. Все-таки грозовой ливень немного охладит исступленное бешенство палачей, ограничит зону варварских планомерных поджогов…
Но все эго было еще только преддверие. В Курьере их ожидало зрелище гораздо страшнее. Когда горняки подошли к Курьеру (те, которые добрались до Курьера), они еще издали увидели – Курьер горит. Но они и вообразить не могли, что сталось с Курьером и что творится в Курьере.
* * *
Во второй половине дня в министерстве общественных работ состоялось совещание лиц, заинтересованных в возобновлении отношений с Советами. Все споры вертелись вокруг вопроса о характере миссии Пьера Кота, – будет ли она официальной. Говорили, что некоторые министры больше возражали против выбора данного лица, чем по существу вопроса о возобновлении отношений. Дело это все еще оставалось гадательным, но, повидимому, скорей по причинам внутреннего порядка, чем из соображений внешней политики. Ясно было, что вопрос о самолетах явился бы только первым шагом. Но все же, разве нельзя послать Пьера Кота под каким-либо вымышленным предлогом – ну хотя бы для переговоров о какой-нибудь торговой сделке, например о покупке леса. Это немножко успокоило бы некоторых членов правительства, ибо они никак не желают возлагать полномочия посла Франции на политического деятеля слишком определенной окраски.
Однако Москва требовала полной ясности в этом вопросе. Там желали присылки полномочного представителя. Как же в этом отказать, если для начала у Советской России просили самолетов?.. Но за исключением этого, совершенно точного требования, русские проявляли больше доброй воли, чем можно было надеяться. А пока туда не направили представителя Франции – как бы он ни именовался, – можно начать переговоры в Париже через посредство Эренбурга и поверенного в делах. Через Эренбурга? Ну, да… и Монзи настаивал на том, что ввиду несомненных дружеских чувств Эренбурга к нашей стране его участие в переговорах оказалось бы весьма благоприятным фактором. Хотя писатель Эренбург постоянно указывал, что все должно идти нормальным путем, через дипломатические инстанции, крайне желательно как можно скорее привлечь его к обсуждению вопроса. Один из присутствующих вызвался съездить за ним, на улицу Котантен.
В половине четвертого дня, когда он приехал на эту неширокую тихую улицу, за Монпарнасским вокзалом, там все было в волнении. Перед большим домом, где жил Эренбург, стояли машины, кругом было много полиции. Около автомобиля дипломатического корпуса с буквами ДК на желтом щитке стоял советский поверенный в делах и тоном холодного презрения спорил с полицейскими, из которых один был русским белогвардейцем: полиция уже несколько часов производила обыск у советского писателя Ильи Эренбурга, и ему грозил арест…
Натолкнувшись на такую сцену, человек, приехавший из министерства общественных работ, понял ее значение и немедленно помчался обратно, на Университетскую улицу. Анатоль Монзи, услышав столь невероятную новость, пришел в ярость: нет, это невообразимо! В такой момент, когда Эренбург… Нельзя же считать это простым совпадением! Так можно было поступить только с целью помешать переговорам. Кому сообщили, что Эренбург… Разумеется, члены правительства были в курсе дела. Монзи раскипятился: сейчас позвоню в министерство внутренних дел, позвоню самому министру. Потом, поразмыслив, отказался от такого намерения. По чьему распоряжению это делается? Вероятно, приказал сам Мандель… или еще кто-нибудь за его спиной… Но кто же? Дело серьезное. Анатоль Монзи и так уже чувствовал, что положение его становится шатким из-за высказываемого им расположения к итальянцам. Пожалуй, не стоит вмешиваться в полицейские махинации…
* * *
Когда колонна людей, которых гнали из Либеркура и Уаньи, добралась до Курьера, было, вероятно, около двух часов дня. Несмотря на дождь, Курьер все еще горел.
Не все, кого вели из Уаньи, дошли до Курьера. Дорогой разъяренные конвоиры вдруг решили, что семнадцать человек из этой колонны зажились на белом свете. То ли бойня, происходившая утром, еще не утолила жажду убийства, томившую эсэсовцев, то ли ее распалили пожары и запах горелого человеческого мяса… Как знать? Убили семнадцать человек. Лишь только начались первые дома за Батарейным мостом, у домика с садом, обнесенным изгородью, убили семнадцать человек, убили их в идиллическом садике, где уже цвели весенние розы. Конные стражники втолкнули туда семнадцать обреченных. И там натешились над смертниками вволю. Сначала заставили их копать могилы, раздев несчастных догола или почти догола, потом стали бить чем попало – прикладом винтовки, каблуком сапога со шпорой, кулаком, лопатой; били до тех пор, пока у каждого из семнадцати лицо уже нельзя было назвать человеческим лицом, а тело стало кровавым бесформенным куском мяса. А тогда палачи дали несколько очередей из ручных пулеметов с одного конца садика до другого. После этого на кустах не осталось больше роз. Я знаю имена только четырех из семнадцати убитых – Жорж Мюллен, Эжен Вассон, Аристид Оливье, служащие угольной компании в Уаньи, и поляк Альфред Станчек, батрак, работавший в Уаньи на мельнице, – сын Болеслава Станчека, убитого в тот день утром в подвале Пишара.
Эти семнадцать не видели, как пылал Курьер.
Утром, когда жители проснулись, почти весь город был в огне. Целые районы подверглись систематическому разрушению – их забросали гранатами в наказание за долгое сопротивление марокканцев; трупы марокканских солдат для острастки снесли на площадь и бросили там, как падаль на свалке, а около них поставили часовых. Немецкие солдаты ходили из дома в дом и прикладами выгоняли оттуда жителей. То и дело раздавались выстрелы. Из-за какого-нибудь пустяка человека убивали на месте.
Пришли и в дом Декера; фельдфебель допрашивал Элизу; двое детишек цеплялись за ее юбку, младшего она держала на руках. Элиза ответила: да, в доме есть мужчины – ее муж и брат. И тут как раз оба они вошли в комнату.
Немцы вытолкнули их на улицу. – Papiere![697]
Когда Этьен велел Барбентану надеть шахтерскую спецовку, в первую минуту лейтенант почувствовал безотчетное возмущение, а потом и сам удивлялся: вот что значит воспитание! Вдруг показалось невозможным снять военный мундир, перерядиться… А мешкать было нельзя, с минуты на минуту могли ворваться немцы. Чтобы выиграть время, Декер увел своего гостя в «сад», как называли жалкий клочок земли за решетчатой изгородью и сарайчиком, где держали инструмент. В этом сарайчике лейтенант Барбентан возвратился к положению штатского человека, а его военная одежда, завернутая в кусок брезента, сверху заложена была огородными инструментами. Не приди Этьену мысль об этом сарайчике, немецкий патруль захватил бы Барбентана в офицерском мундире. А тогда был бы конец и Барбентану, и всему семейству Декера, и их домику с красным, чисто вымытым плиточным полом. Пока Барбентан переодевался, Декер спросил у него военную книжку. – Что ты там делаешь? – вскрикнул Арман. – Не беспокойтесь, господин лейтенант…
Теперь, когда эту военную книжку вертели в руках немецкие солдаты, Арман увидел, что на уголке первой страницы Декер написал крупными буквами: шахтер… Но будет ли этого достаточно? Перед зданием школы, той самой школы, где девять дней назад – 20 мая – располагались на ночлег Рауль и Морльер, Монсэ и Партюрье, выстроили людей, и тут Этьен Декер надавал советов господину лейтенанту; он извинился, что впредь будет называть его товарищем. Так вот, пусть товарищ Барбентан говорит поменьше, а то по его выговору сразу узнают, что он не из здешних краев. На военной книжке у него написано: шахтер. У немцев сейчас и без того хлопот хватает, они не станут допытываться – кто да что. Да ведь и у всех военнообязанных, получивших тут броню, написано так же, – во всяком случае, так написано у него, Декера, и у других, кто вернулся из армии в конце апреля. Одежда у Армана шахтерская, значит, по внешнему виду он подозрений не вызовет. А что немцы с нами собираются делать, это мы скоро увидим.
* * *
В Лоосской тюрьме среди заключенных росла тревога. Не так уж толсты были стены, чтобы в камерах не слышали, как приближается бой. Прошлую ночь никто не спал. Вокруг тюрьмы грохотали взрывы. Взлетали на воздух мосты, а в окна видно было зарево пожаров и вспышки молний.
Нестор Платьо разговаривал в углу с Элуа Ватбле, шопотом, конечно: теперь оба они еще больше опасались абвильского жителя. Додольф задремал и не мог слышать их.
Уже с субботы они чувствовали – что-то надвигается. В тот день следователь подписал нескольким заключенным «освобождение из-под стражи», и в то же время большую партию опять отправили по этапу, в сторону Ренна. Один из тюремных надзирателей сказал Элуа: – Не понимаю, зачем гонят! Ведь уже несколько дней назад немцы дошли до моря, и мы теперь отрезаны от Ренна. – В колонне пересыльных Нестор увидел Мартена, члена Валансьенского федерального комитета партии. Так хотелось поговорить с ним. И с субботы Элуа все думал о Мартене. Он знал, что в тридцать восьмом году, во время ноябрьской забастовки, Мартен был членом забастовочного комитета департамента Нор… Видно, что он еле на ногах держится. Как же ему идти пешком по этапу? Да и что же это! Куда их отправили? Говорят, в Ренн. Как же они доберутся до Ренна? В тюрьме носились слухи, что колонны заключенных доводили до первых немецких позиции и сдавали немцам, на полную их волю. Назначенные к отправке ушли под конвоем мобильной гвардии… Ночью оставшиеся укрепились в мысли, что немцы близко, что они уже окружают Лоос и бой идет на канале.
Грохот был сильный. Вероятно, орудия стояли не очень далеко. В промежутках между пушечными выстрелами слышался треск пулеметов. Ватбле сказал: – Может, и хорошо для товарищей, что их увели отсюда… А мы-то думали – здесь спокойнее! – В тюрьме нарастало лихорадочное возбуждение, по всему корпусу перестукивались, стены передавали взволнованные вопросы.
Часов, должно быть, около трех начался артиллерийский обстрел. Тюрьма затряслась от оглушительных взрывов, и когда заключенные поняли, что происходит, они стали кричать. От первых попаданий пострадала ротонда. В запертых камерах чувствуют себя под обстрелом иначе, чем солдаты в бою под открытым небом. Снаряды, разрываясь, пробивали массивные стены, дырявя их зияющими ранами до самого нутра тюрьмы, набитой людьми. Во всех камерах заключенные в исступлении кидались к железным дверям, колотили по ним кулаками. Стреляют! По нам стреляют! Из орудий стреляют, поймите! Из орудий! И снова раздавалось громкое дыхание снаряда, пронзительный его вой, взрыв. Опять! Опять…
В тюрьме начался пожар. Дымом заволокло отделение политических – там были не только политические. Когда они поняли, что тюрьма горит, поднялись неистовые вопли, стук в стены и двери, а когда дверь одной из камер рухнула, словно не выдержав яростного натиска гнева людского, сторожа сразу поняли, что это только начало. Их быстро загнали в угол, окружили. Один из них предпочел сам достать ключи…
Нестор схватил табурет, разбил его об стену и деревянной ножкой принялся бить в дверь. Житель Абвиля сжался в комок от ужаса, не зная, что для него страшнее: задохнуться в тюрьме от дыма или выйти на свободу. У его соседей был теперь весьма грозный вид… и когда он прохныкал что-то, Элуа Ватбле так дал ему по морде, что он, весь в крови, отлетел к стене.
Вдруг дверь отворилась, и все бросились в коридор. Надо было спешить: пожар перекинулся на их этаж, от дыма першило в горле, и уже показались языки пламени. Люди бежали, толкая друг друга. Сторожам пригрозили, и они торопливо отмыкали последние, еще запертые двери. Кто-то крикнул: – А женщины! – И десятки голосов подхватили этот крик: – Женщины! Женщины! – Ведь они не могут выломать двери и выйти. Схватили надзирателя. Он не хотел отворять. – Ты что, болван или негодяй? Не видишь разве, что уже везде занялось?.. Женщины заживо сгорят! – Надзирателя притащили к окованной железом двери женского отделения. Он перепугался, отпер замки.
Тогда все кинулись во двор, мужчины и женщины вперемежку. Рушились горящие балки. На верхних этажах за окнами метались люди, – по лестнице уже нельзя было спуститься. Стали бросаться из окон, завернувшись в тюфяки. Средство спасения оказалось ненадежным: тюфяки у некоторых были совсем жиденькие, и обладатели их разбились насмерть. Пушки все грохотали. В тюремные корпуса опять попадали снаряды. Нежданно оказавшись под открытым небом, люди переглядывались: убьют нас сейчас. И каждый, как ночная птица, вдруг попавшая на солнечный свет, ежился и с угрюмым удивлением рассматривал толпу заключенных, не понимая, что и сам он такой же, как они: весь грязный, всклокоченный и больной, с лихорадочно-блестящими глазами… Убьют нас сейчас! Все бросились к выходу. Испуганный сторож отпер ворота. Рассыпавшись по аллеям, беглецы, мелькая между деревьями, помчались к каналу.
Ватбле и Нестор обернулись: где же Додольф? Исчез… А наседка? Эх, досада! Не успели расправиться с ним. А теперь он, поганое отродье, благополучно выберется. Но где же Додольф? Ждать его было невозможно – волна бегущих людей напирала, толкала вперед. Оба понеслись к каналу.
Трудно представить себе то, что там происходило. Немцы уже заняли часть Обурдена, а он находится на том же берегу канала, что и тюрьма, ниже Ла-Бассе. Французы еще держались в Лоосе и в Обурдене – на канале, в том месте, где он делает поворот. Беглецы оказались под перекрестным огнем. Они растянулись цепочкой по берегу, искали переправы. Мост напротив тюрьмы был взорван. А ведь в камерах они слышали еще и другие взрывы, значит, мало надежды, что дальние мосты целы. У противоположного берега стояли на причале два баркаса. Двое молодых парней, рискуя жизнью для общего дела, разделись догола и вплавь подобрались к баркасам. Они потянули их за собой, повернули, связали вместе, поставили поперек канала – получился мостик. Все кинулись к нему, попрыгали вниз, как кузнечики. Удивительно, какую силу придает человеку опасность! Все перебрались, помогая друг другу. Пули свистели у самого уха; вокруг с громким всплеском падали в воду снаряды, над баркасами пролетали осколки. Переправа показалась Элуа очень долгой, а когда стали спускаться с баркаса по доске, которую перебросили на пристань, он прыгнул неловко и упал в стоявший рядом старый ялик; днище провалилось, и Элуа, увязнув обеими ногами в тине, забавно высовывался из воды. Его вытащили, посмеялись над ним. Французские солдаты, стоявшие неподалеку, обстреляли беглецов на всякий случай, не зная, с кем имеют дело. Наконец все выбрались на улицы Лооса. Рассыпались в разные стороны…
Нестор и Элуа кинулись со всех ног в ту сторону Лооса, где начиналась дорога на Лилль. Они мчались вдоль бесконечных заводских заборов, не обращая внимания на встречных. А встречных было много: беженцы, пытавшиеся выбраться из Лилля через южную окраину, воинские части, ехавшие в битком набитых грузовиках; то тут, то там лежали на земле всеми покинутые бездыханные тела людей и трупы лошадей, пылающие автомобили. Все звуки перекрывал рев орудий. Никто ничего не спросил у беглецов, хотя одеты они были в разношерстные грязные отрепья и оба так исхудали, что казалось, вот-вот свалятся и отдадут богу душу. У обоих от бега грудь ходила ходуном, колотилось сердце, липкий изнуряющий пот стекал по плечам, по спине. Они ничего не ели со вчерашнего дня, но не чувствовали голода. Другие заключенные тоже бежали опрометью по улицам Лооса. Иногда женщины падали, но нельзя было даже остановиться, чтобы помочь им: как-никак они на свободе, теперь уж пусть сами выпутываются. За последними домами Лооса тянулась полоса садов и огородов, лачужки и клочки полей. А потом распростерлась голая пустошь. Элуа и Нестор шли с таким чувством, что сейчас в них начнут сажать пули, как в мишень. У Бетюнской заставы стояла батарея 75-миллиметровок.
Офицер окликнул их: – Куда направляетесь? – Домой. – Откуда идете? – Из Лоосского централа. – Ага, – сказал офицер. – Основательно вас обстреляли.
Как? Он уже знает? И вдруг Нестор понял, какой смысл имели слова офицера: «Основательно мы вас обстреляли», – вот что он хотел сказать. Ах, подлецы! – Надо полагать, это вы стреляли? – спросил Элуа. Офицер пожал плечами: батарея получила приказ. Артиллеристам все равно, – куда прикажут, туда и стреляют. Просто задача по геометрии. В кого снаряд попадет, это их не касается. Приказ. А кто мог дать этот приказ? Офицер ответил: – Префект. – Может быть, он и солгал. В эти часы, когда префект выдал военных неприятелю, они со зла наговорили бы на него что угодно. – Вы стреляли по тому корпусу, где содержатся политические!.. – Я же вам говорю, что мы получили приказ…
Элуа сжимал кулаки. Перед глазами его встала картина: лежащее на камнях жалкое тело одного из тех, кто бросился с верхнего этажа, завернувшись в тюфяк; безумные лица других, метавшихся за окнами в дыму пожара… А здесь продолжали свою работу…
– В город пропустить вас не могу, – заявил офицер. – Откуда я знаю, что вы будете делать у нас в тылу! Нынче можете переночевать вон в том доме, на углу улицы. Да… Света там нет, но… – Ладно, хоть не арестовал. Не стоит его злить. В доме, который им указали, можно было лечь, отдохнуть. По соседству имелось кафе. А нельзя нам сходить в кафе? Валяйте идите…
В кафе хозяйничали алжирские стрелки генерала Дама. В тот день всех угощали бесплатно. У стойки теснились вперемежку солдаты, штатские, заключенные, бежавшие из тюрьмы, получали пиво, ром – все, что душе угодно. Стрелки весело смеялись. Странное дело – пьяных не было.
* * *
В Карвене… там все произошло немного позднее.
После двенадцати часов дня из туч, гремевших громом, упали первые капли дождя, а потом полило как из ведра; к этому времени женщинам стало невмоготу сидеть в бомбоубежище Бокета.
Бомбежка началась ранним пасмурным утром. Впрочем, уже два дня город обстреливали. Накануне сбросили с самолета бомбу, разрушив дом, стоявший на отшибе: вероятно, метили в водокачку. Когда можно было высунуть нос на улицу, в развалинах этого дома набрали материалу для укрепления подвала Бокета. Там стало тесновато – три семейства с малыми детьми да тесть и теща одного из братьев Бокет – не Константена, а Феликса. Сидя в подземелье, ничего не узнаешь, что делается. Когда драгуны ушли, в городе как будто уже не осталось войск, а глядь, по окраинам Карвена забегали марокканцы, а потом алжирские стрелки. Немцы, казалось, не решались войти в Карвен. Шум сражения, происходившего к северу от рабочего поселка, удалился в сторону Секлена, и французская артиллерия даже стреляла оттуда по Карвену… По крайней мере предполагали, что из орудий била французская артиллерия. Это происходило еще в понедельник. А теперь была среда. Все утро громыхал гром, но дождь не собрался. А может быть, грохотала не гроза, а пушки. Немцы, как видно, спешили закончить бой.
Когда стихли раскаты грома, вдруг полил ливень, и тут все заметили, что наступило затишье. Женщинам захотелось подышать свежим воздухом. Катрин осталась дома, у нее хлопот с детишками было по горло. А обе ее невестки вышли из подвала: не беда, если промокнем. Надо же посмотреть, что делается.
Пушки теперь стреляли где-то далеко. Улицы стали такие безобразные – просто смотреть жалко! Дома разрушены, посреди мостовой – воронки от снарядов. Жена Феликса, совсем еще молоденькая бабенка, смело понеслась к площади. И вдруг, стремглав сбежав с лестницы, она ворвалась в подвал с криком: – Немцы! – Все безотчетно высыпали на улицу. Дождь лил еще сильнее. Немцы собрались в конце поселка, перед кафе. А другие – много их – поворачивают на ту улицу, где живут Бокеты. В каждый дом входит немецкий солдат. К Бокету вошел низкорослый эсэсовец, держа по револьверу в правой и в левой руке, и закричал: – Los, los… Männer[698] – Он забрал трех братьев и отшвырнул тестя Феликса, вообразившего, что в шестьдесят пять лет он еще может считаться мужчиной. И вот так из каждого дома выгоняли обитателей на улицу, а потом под угрозой автомата, наставленного в спину, или под конвоем эсэсовцев с револьверами пленных со всех концов поселка сгоняли на главную площадь. Там стоял отряд немцев. Офицеры бросали слова команды. Говорят-то как! Будто лают, ей-богу! Конвойные обходили ряды жителей: – Papiere… Papiere… – Просматривали документы, о чем-то говорили между собой. Что им от нас надо? Пока понять можно было только то, что стариков они оставляли в покое, отсылали домой. Отобранные простояли на площади целый час, подняв руки кверху, а немецкие солдаты обыскивали их, ощупывали карманы: – Kein Revolver?[699] – Люди насквозь промокли… Наконец с неба перестало лить.
Около четырех часов дня всех здоровых, работоспособных мужчин выстроили шеренгами на главной улице и под конвоем верховых погнали из поселка по дороге к Лансу, а навстречу им двигались немецкие войска. Где-то за огородом Бокетов слышались выстрелы. Женщины, оставшиеся теперь дома одни со стариком-тестем, тихо плакали. Только Катрин крепилась, запрещала себе плакать. Она хотела все разузнать. Что намереваются сделать с мужчинами? Она вышла на улицу. Встретились немецкие солдаты. Катрин искала – может, кто-нибудь поймет ее расспросы. Немцы смеялись, качали головой. – Вы говорите по-французски? По-французски вы говорите? – Наконец один нашелся. Он сказал: – Всем увели за то, что ви в Карвен нехорошо делал. Марокканен дрался, ви стреляли из домов… Все мужчина будем расстрелять! – Боже мой!.. Да неужели так сделают? А что ж, ведь в другом поселке, где группы марокканцев сопротивлялись до последнего человека, немцы убивали жителей, убили женщину у ее дома, а больного астмой старика, который не мог идти, штыком пригвоздили к стене. Тело все еще там.
Особенно страшно было в дальнем районе поселка, за бойнями и железнодорожным переездом. Алжирцы и марокканцы стойко держались там, и, преследуя их, немцы обыскивали дом за домом, развалины, подвалы. У отважных бойцов больше не осталось боеприпасов, но они не желали сдаваться, прятались, врасплох нападали из засады на немецкие патрули и, схватившись с врагом врукопашную, сражались холодным оружием… Проливной дождь не умерял яростных схваток. В Острикуре шахту № 4 еще занимали отряды САПД[700] генерала Дама, а сам он был в Лилле с остальными частями своей дивизии.
Около шести часов вечера, пройдя через все еще горевший Курьер, через обезлюдевший, но нетронутый Гарнс, где нагло высился над долиной завод Кульмана, колонна карвенских шахтеров добралась до Луазон-су-Ланс – предместья Ланса, примыкающего к Голландскому городку.
* * *
Колонну жителей Курьера – несколько тысяч мужчин – соединили с другой колонной пленных, прибывшей после многочасового пути из Либеркура и Уаньи. Погнали всех вместе под проливным дождем, который, однако, не потушил пожаров. На Курьер грустно было смотреть: черная липкая грязь (в которой смешались теплая еще зола, сажа, смоченная дождевой водой, жирная пыль от каменного угля), дым, едкий запах гари, трупы, лежавшие на земле, целые улицы, охваченные все не стихавшим пожаром. По шоссе в мрачном молчании шагали под конвоем тесные ряды шахтеров… Навстречу им, с юга, двигались немецкие войска.
Так колонна прошла километров пять. В Энен-Льетаре сделали привал, и там пленных загнали на городской стадион. Отобрали у всех ножи, спички, зажигалки – бензиновые или с трутом. Под вечер приехали полевые кухни. Роздали похлебку. К счастью, дождь перестал. На стадионе Декеру удалось поговорить с либеркурскими шахтерами. Кентен Гийо сказал ему, что старики Моро живы. Оба живы. Домик их уцелел. Вот если б можно было как-нибудь известить Элизу. Нынче утром, когда из поселка погнали колонну, она так убивалась об отце и матери… С Кентеном и его зятем Этьен Декер мог говорить свободно: оба члены партии… – Слушайте, тут есть один товарищ. Я его нарядил в свою одежонку. Товарищ этот из «Юманите». – Как же быть-то с ним? – А вот как: раздобыть ему шахтерскую книжку. Я уже написал на его военном билете: «шахтер». Буду говорить, что он из Либеркура, зашел ко мне случайно, а домой вернуться уже не мог. Тогда не станут удивляться, что в Курьере никто его не знает в лицо. – Смотри, осторожней! Помни о социалистах. – Что ж, по-твоему? Неужто они выдадут его бошам? – Рисковать все-таки нельзя… В общем этот товарищ должен быть под защитой партии… Неизвестно, что с нами немцы собираются сделать. Наша обязанность – спасти партийных работников, которые могут быть полезны для дела. Нет, в данных условиях нечего и пытаться устроить побег этому товарищу. С нами он больше в безопасности. Ведь не расстреляют же они всех до одного. Им, как-никак, шахтеры будут нужны. В один день горняков не изготовишь. А как на шахтах опять начнется работа, тогда посмотрим, что делать.
Декер говорил, а сам все думал о том, что произошло в Карвене. Забрали ли там мужчин? И что случилось с Гаспаром Бокетом?
XI
В то время, как генерал Горт перенес свою ставку из Уткерка на побережье Северного моря в Ла-Панн, в двадцати километрах восточнее Дюнкерка, генерал Бланшар снова передвинулся к югу от Байеля и остановился на полпути между Байелем и Армантьером – в Стенверке, где стояли его тыловые службы и где он ждал теперь Ла Лоранси, выехавшего из Креша. Генерал Приу, командующий 1-й армией, тоже перенес свой КП в Стенверк. Прибыли туда и штабы генералов де Камà и Лукаса, командиров 1-й и 2-й моторизованных дивизий.
Бланшар, приехав к генералу Приу, сообщил, что англичане оставили позиции на Лисе. Выбора больше нет: или умирать на этом побережье, или грузиться на суда с англичанами. Только что стало известно о положении в Лилле – сведения получили от 121-го пехотного полка, которому удалось выбраться оттуда, так же как и батальону 92-й дивизии и артиллеристам 25-й дивизии. Все генералы, собравшиеся в Стенверке (Ла Лоранси еще не прибыл), выслушали сообщение генерала Бланшара. Положение попрежнему определялось телеграммой Вейгана, в которой Бланшару было предложено самому принять решение, спасти то. что еще можно спасти, спасти честь боевых знамен. Правда, начало этой фразы противоречило концу. Спасти то, что еще можно спасти, означает в настоящий момент бросить на произвол судьбы войска, которые еще не дошли до Лиса, и войска, которые ведут ожесточенные бои в Лилле. Спасти честь знамен, – а как же быть со знаменами этих дивизий? Бланшар решил, что Ла Лоранси двинется завтра на Дюнкерк с 3-м корпусом, а 4-й корпус генерала Эйма будет прикрывать отступление. Завтра в двенадцать ноль ноль.
Генерал Приу – как раз тот самый генерал, который 11 мая, командуя кавалерийским корпусом, настаивал на том, что необходимо отказаться от плана Диль и вернуться к плану Шельды. Бийотт считал, что Приу вообще склонен все видеть в мрачном свете. 11 мая Приу был согласен с Бланшаром. Сейчас Бланшар сменил Бийотта: Приу больше не согласен с Бланшаром. Он не перечит приказам командующего в той части, в какой это касается других генералов. Но если вдуматься в его заявление Бланшару, что лично он в качестве командующего 1-й армией отказывается покинуть на произвол судьбы свои войска, которые сражаются в Лилле, то это заявление равносильно пощечине. Генерал Приу согласен подчиниться приказам относительно передвижения войск, которые достигли Лиса. Что касается его самого, он намерен действовать, повинуясь своему долгу, как он сам его понимает. Он останется в Стенверке и будет поджидать те подразделения, которые еще смогут идти на соединение с ним, ибо ничто не поколеблет его веру в них.
Сказал все это Приу в присутствии других генералов.
Ла Лоранси приехал часом позже. Приу сообщил ему: – Мои части дерутся в Лилле, считаю своим долгом не оставлять их; я. приказал зарыть в землю все войсковое имущество и не тронусь с места.
