Текст книги ""Фантастика 2026-2". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Олег Велесов

Глава 19

Меня и клирика вывели из дома и под пристальными взглядами кумовьёв посадили в ландо, вернее, посадили только меня, клирика привязали к запяткам. Хадамар сел рядом со мной, положенец с женой напротив. Всё правильно, оставлять Герду в усадьбе, полной людоедов, было бы верхом глупости. Позади встали колонной два десятка ландскнехтов во главе с Руди. Лупоглазого осторожно извлекли из кустов и положили на газон. Он медленно приподнял руку, будто приветствуя всех – стало быть, жив, чертяка.

Прежде чем кучер дёрнул поводья, подошёл шаман и, тыча в меня пальцем, сказал:

– Ты говорил – нам. Отдай.

Я поёжился. Вроде бы знал, что кумовьям меня не отдадут, однако мурашки по спине побежали, а кожу на скулах стянуло так, что рот исказило готической гримасой. Клирик за спиной тихонечко заскулил, и Руди отвесил ему подзатыльник, заставляя заткнуться.

– Планы поменялись, – стараясь говорить спокойно, ответил Венинг. – Здесь есть несколько тел, можете забрать их, – и махнул кучеру. – Трогай, милейший.

Шаман ухватился за дверцу кареты, впившись когтями в полированное дерево, и, продолжая кивать в мою сторону, повторил более настойчиво:

– Ты говорил – нам. Отдай!

Кумовья, до того стоявшие россыпью вдоль здания, начали окружать карету. У кого-то в руках мелькнули топоры, у кого-то копья. Ландскнехты вынуждены были наставить на них пики, Руди перехватил фламберг обеими руками, но кумовьёв это не остановило. Их было больше, и они намеревались взять меня, чего бы им это ни стоило. Двое настолько близко придвинулись к ландо, что даже Хадамар потянулся за мечом.

– Он нужен Архитектону, – глядя в глаза шаману, медленно проговорил Венинг. – Ты пойдёшь против Архитектона?

Имя моего бывшего товарища по охоте за жабами произвело на кумовьёв отрезвляющее действие. Готовые вот-вот ринуться в драку, они послушно отступили.

– Архитектон – хозяин. Кумовья послушны хозяину, – ответил шаман. – Мы заберём тех, кто умер, и того, кто не может ходить сам, – он указал на Лупоглазого.

Венинг кивнул, соглашаясь.

– Дак мой человек, – прохрипел Хадамар.

Венинг похлопал его по руке, мол, не дёргайся, живее будем, а шаман изобразил подобие улыбки, от которой покоробило всех, и поставил точку в дискуссии:

– Он наш.

Кучер дёрнул вожжи, и карета тронулась. Я посмотрел на дом: разбитые окна, смятые кусты. Раздался крик Лупоглазого, сначала удивлённый, потом полный боли и ужаса. Хадамар втянул голову в плечи и забубнил какую-то бравую военную песенку, а я подумал: неужели все эти потери стоят того спектакля, который разыграл Венинг ради Архитектона?

Когда мы въехали в крепость, я увидел длинную вереницу виселиц. Двадцать, может быть, двадцать пять – и ни одной свободной. На первой висел Сизый Рафаэль. Вот ещё одно недоразумение разыгранного положенцем сценария. Спрашивается: этого-то за что? Он же вроде на одной стороне с Венингом. Или это только мне так представили, а на самом деле – очередная жертва придуманного заговора?

Лицо мага вытянулось и посинело, полностью оправдывая его прозвище, язык вывалился изо рта. Какой он у него длинный. Герда отвернулась и прикрыла глаза веером, как будто это могло оставить Рафаэля в списке живых, а Венинг наоборот уставился на него с любопытством.

– Говорят, душа повешенного мага не отходит далеко, – задумчиво проговорил положенец. – Она защищает место, где погибло тело. И чем выше уровень мага, тем выше защита. Будь у меня возможность, я бы всех магов развесил по периметру крепости.

– Эльзу повесь, – предложил я. – Вот уж всем ведьмам ведьма. Её одной хватит.

Услышав имя подруги, Герда выглянула из-за веера.

– Это жестокие слова, господин Соло, – проговорила она.

– Ага, а повесить бедного Рафаэля – обалдеть какая гуманность. Или скормить кумовьям раненного ландскнехта, да? – я толкнул в бок Хадамара.

Капитан не ответил, только нахмурился. Ему не нравилось то, как обошёлся с его бойцом положенец. И Руди тоже не нравилось. Он шёл сбоку от кареты, опустив голову, и пыхтел, как паровоз.

– Этот несчастный, – вздохнул Венинг, видимо, имея в виду Лупоглазого, – необходимая плата за твою жизнь, Соло, так что твой сарказм абсолютно неуместен.

– Какая ещё плата? – хмыкнул я. – Именем Архитектона ты мог даже трупы им не отдавать. Они на Архипку молятся, в жопу ему заглядывают. Пардон за моветон, мадам, – извинился я перед Гердой. – Я вообще не понимаю, как ты додумался этих тварей в свой дом впустить! Им место на пороге в свинарнике, а ты их на газон под розовые кусты. Тебе ландскнехтов не хватало? У Хадамара их четыре сотни. Впрочем, уже триста девяносто девять.

Венинг отвернулся, показывая, что продолжение разговора его не интересует. Он держал жену за руку, сжимая в ладонях её тонкие пальчики. Если он действительно так сильно любит эту непись, как стремиться продемонстрировать, то сдавшись, я совершил очень большую ошибку. Нужно было сыграть на его чувствах, реально взять Герду в заложницы, потребовать карету и свалить из усадьбы куда-нибудь в сторону Вилле-де-пойс, а потом ещё дальше, до реки. Может быть, Гомон до сих пор прячется в камышовых заводях Бримы, ожидая моего возвращения...

Мы проехали мимо театра. Работы по монтажу декораций шли вовсю. Готовилось нечто-то грандиозное. Над фасадом кулис корпели штукатуры, кровельщики перекладывали черепицу. По верху театрона[1] вздымались к облакам чёрно-белые полотнища на длинных железных штоках, а стражники поменяли свои зелёные сюрко на такие же чёрно-белые. Цвета рода герцогов Маранских уходили в прошлое.

Возле Нижних казематов кучер остановил лошадей. Подбежали тюремщики, у каждого на верхней части бригантины была чёрно-белая квадратная отметина.

– С доставкой на дом, – глумливо улыбаясь мне в лицо, съёрничал Венинг. – Можешь идти.

Я вышел из кареты, и когда стажа ухватила меня под руки, сказал как бы между прочим, обращаясь к Герде:

– Мне очень жаль, герцогиня, что между нами ничего не произошло.

Герда покраснела, а Венинг встрепенулся:

– Что именно не произошло? А? Эй, Соло... Оставьте его! Что между вами не произошло?

– Я же сказал: ничего.

– То есть как – ничего? А что должно было произойти? Отвечай!

Ответила Герда:

– Успокойтесь, дорогой, своими криками вы привлекаете лишнее внимание, а своими вопросами – ненужное любопытство. Кучер, следуйте к донжону.

– Но ведь между вами что-то могло произойти, так? – не сдавался Венинг. – Что могло? Что вообще может произойти между владетельной герцогиней, наследницей древнего имени и обширных земель Западных феодов, и безродным подёнщиком, за душой у которого ничего, кроме грязи и вшей? Да ещё к тому же венедом!

Лошади застучали копытами по брусчатке, и этот звук послужил неплохим аккомпанементом визгливым возгласам положенца. Меня разобрал смех: пусть понервничает, пусть поломает голову над тем, что могло произойти между мной и его женой, пока мы были заперты в спальне, и я надеюсь, что однажды он придёт к вопросу: а вдруг действительно что-то произошло?

Тюремщики свели нас с клириком в подвал и закрыли дверь. Со времени моего последнего посещения Нижних казематов, здесь ничего не изменилось: те же давящие своды, полумрак, вонь от немытых тел и гнилая солома на полу. В поисках пристанища, я запнулся о чью-то голову, наступил на вытянутые ноги, прослушал лекцию о своих родственниках и, наконец, пробрался к стене возле зарешёченного окошечка. Окошечко было совсем небольшое и под самым потолком, однако воздух здесь был значительно свежее, видимость лучше, а желающих получить место – пять к одному. Тем не менее, я попытался стать шестым.

– Господа, – обратился я к телам на соломе, – позвольте заслуженному артисту получить долю славы возле окна. Сегодня у меня был трудный спектакль в постановке самого господина Венинга, и, признаться, я очень устал. Поэтому, если вы освободите мне место, я буду вам признателен.

Тела зашевелились. В отблесках дневного света проявился облик бородатой физиономии.

– А не пошёл бы ты нахер вместе со своим господином Венингом?

Вокруг захихикали. Слева поднялась приземистая тень, и хлёсткий удар по почкам заставил меня упасть на колени. А-а-а... Бородатый ухватил меня за кадык и потянул на себя. Я послушно подался вперёд.

– Слышь, мы не любим заслуженных. Понял? Мы сами все заслуженные.

От бородатого воняло мочёй, как будто он только что испражнялся под себя.

– Понял, понял, – послушно закивал я. – Да понял же... Отпусти.

Он отпустил, а я указательным пальцем ткнул ему в глаз. Палец обволокло чем-то липким, бородатый заорал, отпрянул, ударился головой о стену и заткнулся. Не оборачиваясь, я кувыркнулся через плечо вбок, попутно заехав кому-то локтем в живот, и снова кувыркнулся. Приземистый прыгнул на меня пантерой, попытался дотянутся ногой, я снова кувыркнулся. Из темноты выпрыгнул клирик, ухватил приземистого за пояс, повис на нём. Пока они боролись, я вскочил и провёл двойку. Первый удар сломал приземистому нос, второй отправил в нокаут.

Два – ноль.

Я посмотрел на тех, кто только что похохатывал над словами бородача. Никто из них увеличивать счёт не пожелал.

– Уберите одноглазого, – велел я. – И впредь знайте: заслуженных артистов надо уважать.

Пространство возле окна стало полностью моим. Я сгрёб солому в кучу и лёг, клирик притулился рядышком и почти сразу засопел. А я, несмотря на то, что не спал всю ночь, заснуть не мог. Что-то тревожило. Я приподнялся, и, наверное, вовремя, потому что приземистый зашевелился, приходя в себя. Он встал на карачки, тряхнул головой и повернулся лицом к свету, и я узнал его – Гнус.

То-то у меня душа изнутри зачесалась. За всеми этими переворотами я совершенно о нём забыл, а вопросов к нему накопилось множество.

Я резко встал и засадил ему сапогом по роже – не сильно, чтоб вновь не отправлять в нокаут, но губы сплющились.

– Соло, Соло, – захрипел он.

– Помнишь меня?

Я ухватил его за ворот, приподнял и всадил кулак в печень. Он хрюкнул, согнулся, а я добавил коленом в грудь, выбивая из него пыль вместе с остатками воздуха.

– Хватит... пожалуйста... – простонал он, и закашлялся.

– Валяйся пока здесь, – позволил я. – Отползёшь – убью.

Я отпустил ворот, и Гнус кулем упал мне под ноги. Говорить он не мог, только шипел что-то. Я вытер руки о его рубаху и выпрямился. Из полумрака на меня смотрели арестанты, настороженные и молчаливые. Под моим взглядом некоторые из них попятились, а один наоборот, вышел вперёд. Видимо, кто-то из старых знакомых. Лицо в кровоподтёках, один глаз заплыл, волосы всклокочены, лишь голос остался прежним.

– Жив, подёнщик? – проговорил он. – А я думал, тебя у барбакана повесили.

– Брокк?

– Не похож? – голос бывшего распорядителя дрогнул.

– Хорошо тебя отделали. Кто? Хадамар?

– Если бы. Уже здесь, эти, – он кивнул за спину. – Припомнили, как я их на сцену выгонял. Как будто это от меня зависит. Работа такая, но им разве объяснишь? Ноги, вот, отдавили, едва хожу.

Он был бос, и ступни действительно походили на ласты, а пальцы неестественно вывернуты и торчали в разные стороны. Я помог ему доковылять до окна и присесть на солому.

– Я уже ничего не боюсь, – в голосе звучали нотки равнодушия. – Всё болит. Всю ночь били, твари. Ссу кровью. Быстрей бы на сцену отправили.

– У тебя баффов на лечение нет?

– Откуда? Только на интеллект и харизму. Я по классу священник, моё оружие – слово.

– А чё молчал? Чё не говорил? Ударил бы по ним своим словом, они б тебя полюбили.

– Не осталось у меня слов, все потратил. Представляешь, меня один друг на складе с декорациями связал и бросил. Когда за мной стража пришла, я кинул в них пару баффов, убежать хотел. Они присели, руки мне целовать начали, да тут Хадамар появился. Он-то знает, в чём моя сила, и ему мои баффы, что собаке блохи, почесался и забыл... Я, кстати, только после этого понял, что он предатель.

– Он не предатель, он шпион. Они с Венингом заранее всё продумали. У них договор с кадаврами о любви, дружбе и взаимопонимании. Союзники они.

– Да я уже это понял.

Мы разговаривало долго. Клирик мирно посапывал у моих ног, арестанты потихоньку подползали ближе, прислушиваясь к нашему разговору.

– А Рафаэля за что повесили?

– За шею, наверное, – попытался пошутить Брокк.

– Я серьёзно.

– Он тоже провинился, только я не совсем понял в чём. Хадамар над ним надсмехался, говорил, что за какой-то осколок с него шкуру спустят. Вроде как этот осколок кадаврам нужен, а Рафаэль его просрал. Я видел, как его повесили. Так смешно ногами дрыгал.

Вот, значит, каким боком отозвался Сизому Рафаэлю осколок Радужной сферы. Только непонятно: Хадамар же сам помогал его добыть. Или он не знал, что помогает? А старуха Хемши молодец, всех переиграла.

Мы просидели в казематах несколько дней. По моим расчётам сегодня-завтра должен был явиться ликвидатор. Определённые бароном десять таймов истекли, кадавров я не задержал, не говоря уж про остановить, а стало быть – всё. Только делать ему ничего не придётся, за него всё Хадамар с Венингом сделают. Кто-то из тюремщиков заглянул в подвал и, хихикая, поведал, что утром нас ждёт праздник. Видимо, в честь предстоящего события выдали праздничный ужин – два куска хлеба вместо одного.

Посасывая корочку, чтобы продлить ощущение пищи во рту, я подманил Гнуса. Тот покорно подошёл. После моей взбучки он всё старался делать быстро и покорно.

– Ты ведь тоже игрок, так?

Он злобно стрельнул по мне глазками и кивнул.

– С какой локации?

– С той же, что и ты, с Форт-Хоэна. Только я свалил ещё до того, как воздвигли замок.

– Земляк получается? Ну и как это называется: земляка дубиной по голове? – Гнус суетливо задёргался, опасаясь нового разноса, но я махнул рукой. – Ладно, проехали. Вещи мои где? И деньги?

Вербовщик скрипнул зубами.

– Так и знал, что ты об этом спросишь.

– Конечно, спрошу. Одиннадцать золотых! Да на эти деньги век жить можно. А ещё доспехи, щит, плащ. Ты куда всё это дел, животина проклятая?

– Потратил. Долго ли умеючи? Вещи некоторые себе взял, остальное продал.

Он врал. Не обязательно быть физиогномистом, чтобы понять это – глазки бегают, нос хлюпает, испарина на лбу. Впрочем, я и не ожидал, что он признается, только какой резон скрывать, если завтра всем нам кирдык?

– А меч мой как у Гомона оказался?

– Вот, Соло, веришь – без понятия. Я вещички твои тут же сдал, деньги отдал...

– Кому отдал?

Он понял, что проговорился, и заюлил, тщась найти оправдание.

– Кому? Ни кому. Вот те крест! В ратушу отнёс, в банк. На хранение.

– Так в ратушу или в банк? Ты уж определись.

– В банк, конечно, в банк. А он в ратуше. Тут всё так устроено. Два в одном, как ластик и карандаш. Соло, я тебе клянусь!

Гнус едва не плакал, пытаясь выкрутиться. Он и сам прекрасно понимал, что я ему не верю, что он говорит глупость, но почему-то крепко держался за свою версию.

– Кого ж ты так боишься? – задумчиво, словно для самого себя, проговорил я. – Или надеешься на что-то? На что? Или, вернее, на кого? Но знаешь, вербовщик, мне так кажется, что если тебя сюда определили, то обратной дороги уже не будет.

Я жестом показал ему, чтоб проваливал, и он с облегчением отвалил в полумрак.

– Врёт, – сказал Брокк. – Не договаривает чего-то.

– Да я знаю, что врёт. Плевать, завтра это всё закончится. Сегодня у нас с тобой последний вечер воспоминаний. Ты что-нибудь из своей прошлой жизни помнишь? Из настоящей?

– Мало. В основном ерунда всякая. Вроде бы, тоже театром заведовал. Или режиссёром был? Нет, всё-таки директором театра. То ли Венский оперный, то ли Ла Скала. Название в голове вертится, а вспомнить не получается.

– А женат был?

– Нет.

– А вот я был. Только хоть убей, не помню, как она выглядит. Надеялся, приснится, и что-то внутри подскажет – она. Не приснилась. Я тут недавно вспомнил про Фермопилы, про Средневековую Европу. Я же учитель истории в школе, представляешь? Я даже знаю, что такое гавайский ром, какой у него вкус и запах. А жену вспомнить не могу.

– Жалеешь?

– Да нет. Я здесь одну девушку встретил. Красивая, как Венера. И имя у неё удивительное – Уголёк. Такая вся прям... аж чтобы вот... Слов не хватает выразиться. А глаза – сущий лёд. Всё бы за неё отдал, – я вздохнул с грустью. – И ещё одна есть. Тварь, я тебе скажу, редкостная, но жопа у неё. Если б ты её голую видел...

– Жопу?

– Ага. И парадокс какой-то получается: люблю одну, а хочу другую. Как такое называется?

– Блядство.

Мы переглянулись. Брокк выдавил из себя улыбку, а я подумал, что он единственный из всех нас, кто не боится завтрашнего дня.

[1] Театрон – места для зрителей, буквально, место для зрелищ.

Глава 20

Утром кормить нас не стали. Какой смысл переводить добро на тех, кому сегодня отправляться на встречу с программистами? На периферии зрения появились мутные проблески наступающего голода, пока ещё не яркие, не застилающие глаза широкими красными подтёками, но уже вызывающие беспокойство. Впрочем, какое беспокойство, о чём я? Всё, что должно меня сейчас волновать, это кому достанется моё тело: кумовьям, птицам или матушке земле.

Ближе к полудню всех выгнали из каземата и сковали руки цепями. Старший тюремщик прошёл вдоль строя, высчитывая нас по головам, и насчитал аж целых девяносто восемь. С учётом того, что на бой выходило от пяти до десяти участников, праздник обещал быть продолжительным.

Крепость была оживлённой сверх обычной меры. Отряды чёрно-белой стражи и ландскнехтов патрулировали не только стены, но и внутреннее пространство. Возле Южных и Восточных казарм суетились маркитанты, проститутки и прочая шваль, получавшие пропуск в крепость только по определённым дням. К ним, как железо к магниту, тянулись все, кто не был занят по службе или иным делам. С одной стороны понятно – праздник, но с другой я заметил нескольких воинов в странных доспехах. Они походили на бригантину, но в более сложном исполнении и с круглыми заклёпками. Широкие наплечники опускались практически до локтей, латные юбки образовывали единое целое с набедренниками и закрывали тело от пояса до коленей, стоячий ворот защищал шею и затылок, и всё это было покрыто жёлтым или красным лаком. Оружием этим раскрашенным солдатам служил двуручный однолезвийный меч длинной до двух метров, причём на рукоять приходилось не менее трети от длинны. Я попытался представил, как выходить на бой с таким бойцом, если Венинг вдруг поставит его против меня, и не увидел ни одного положительного варианта.

– Кто это? – спросил я Брокка.

– Нефритовые чандао, – ответил бывший распорядитель.

– Откуда знаешь?

– У нас был один доброволец. Долго выступал, таймов тридцать. В одиночку рвал по два десятка арестантов – настоящий виртуоз. Иногда его выставляли против, скажем так, неугодных арестантов, таких, как ты.

– Как я? И куда он делся?

– Захотел подняться до небес. Вышел на бой за звание мастера против Венинга и проиграл.

Значит, Венинг знает, как с такими сражаться. Хотелось бы мне посмотреть на тот бой.

Нас погнали к театру. Один из чандао в тёмно-бордовых доспехах стоял на краю дороги, опираясь на свой меч как на посох. Хищный узкий взгляд, тонкие усы и такое же тонкое скуластое лицо. Наши глаза встретились, и мне показалось, что он знает, кто я есть, возможно, он специально пришёл сюда, чтобы увидеть меня и оценить. На лице его не отразилось никаких эмоций – холодная грация статуи – только глаза следовали за мной с равнодушной силой змеи.

В кулисах нас рассадили по лавкам. Я хотел было пройти к смотровой щели, но один из тюремщиков ткнул меня дубиной в живот и велел оставаться на месте. Надо же, как строго. Через полчаса в кулисы вошёл мужчина в сопровождении ландскнехтов. Одет он был в гиматий, как и Брокк когда-то, на лысеющей голове покоился лавровый венок. Раньше этого мужичка я не видел, а Брокк сразу поник.

– Приемник твой? – спросил я его.

Он не ответил, лишь кивнул слабо.

Мужчина вышел на середину кулис, ландскнехты встали за его спиной.

– Праздник сегодня не вполне обычный, поэтому я хочу сразу распределить роли, чтобы на сцене вы не падали в обморок, – новый распорядитель говорил чётко; не расплывчатым аризо[1], как Брокк, а жёстким командным голосом фельдфебеля на плацу. – Сегодня выжить удастся очень не многим. Но в том и заключается смысл вашей профессии – умереть на сцене.

Начало его речи не понравилось никому. Поднялся гул. Ландскнехты ухватились за рукояти кошкодёров и шагнули вперёд.

– Если кто-то мечтает умереть здесь и сейчас, не попытавшись получить у судьбы шанс на выживание, – повышая голос, заговорил распорядитель, – то я могу ему в том поспособствовать! Есть желающие? Нет? Тогда я продолжу. Итак, сегодня особенный праздник, к нам прибыли высшие представители величественных кадавров, и мы должны показать им истинное искусство смертоубийства. Главная роль отводится одному из лучших актёров последних таймов – Соло Жадному-до-смерти.

Он посмотрел на меня, а я хмыкнул: кто бы сомневался.

– Ему в связку поступают трое: Брокк, Гнус и этот бывший клирик из Вилле-де-пойса. Вас сейчас выведут на сцену и укажут места, на которых вы будете находится до окончания спектакля. Ваше непосредственное выступление произойдёт в последнем акте.

Тюремщики подхватили нас под руки и потащили к выходу, так что услышать, чем займутся остальные арестанты, нам не довелось.

На сцене творилось непонятное, можно сказать, её вообще не было. Плотники снесли деревянную основу и засыпали площадку песком. Слева установили эшафот, на нём четыре плахи в ряд, рядом высился большой медный чан. Чуть дальше я заметил стол с тисками, и странную систему блоков, ремней и воротов. Тут же дыба и пыточные столбы, как будто не бои собирались проводить, а показательные казни.

Нас отвели к краю площадки и приковали к вмурованным в подиум кольцам. Если действительно намечаются казни, то мы будем последним блюдом на этом ужине смерти.

Театр начал заполнятся зрителями, по рядам пошли разносчики, в проходах появились ландскнехты. Хадамар сегодня весь свой отряд определил на роль внутренней стражи. Откуда такая бережливость?

Вывели бородача. Выглядел он плохо, пустую глазницу закрывала чёрная короста глазной жидкости и крови. Зря, наверное, я с ним так жёстко, можно было ограничиться сломанным носом или выбитыми зубами. Его усадили в чан и приковали за пояс цепями, чтоб не выбрался. Появились служки, одни начали заполнять чан водой, другие укладывали под него древесный уголь. Зрители благоговейно загудели, предвкушая предстоящее зрелище. Бородач понял, что с ним собираются делать, забился, вырываясь, но цепи держали его крепко. Тогда он завыл – громко, с придыхом. Публика начала смеяться. Распорядитель сунул под чан факел, угли вспыхнули, бородач забился сильнее, хотя вода ещё не успела нагреться.

В ложе появился Венинг. Он пришёл один и сел на диван слева. К нему присоединился Хадамар, и почти сразу показался главный циркулятор с супругой. Госпожа Матильда, увидев меня, вздохнула с сожалением, и этот вздох откровеннее всех прочих знаков прояснил мою дальнейшую судьбу. Я не расстроился. Я уже свыкся с мыслью, что сегодня мой последний день. Всё когда-либо заканчивается, и не важно, кто поставит точку – палач или ликвидатор. Жаль только, что умру я не как воин с мечом в руке, а как обычный преступник.

Минут через десять в ложу вошла Эльза. Ну как же без неё! Я до последнего часа надеялся, что она что-то предпримет, поможет мне, спасёт. Ага, нашёл спасательницу. Надеюсь, барон Геннегау крутит сейчас свою полусферу и видит на экране, какие советы она мне даёт и на какой путь наставляет. Кинув в мою сторону высокомерный взгляд, она прошла к правому дивану. Лакей подал ей бокал вина на подносе, она отмахнулась и снова посмотрела на меня.

Оркестр заиграл бодренькую увертюру. Под её звуки в ложу одновременно вошли герцог Маранский и Архитектон. Оба в парадных камзолах, герцог при шляпе и с тростью, Архип с чёрной перевязью через плечо. Служки установили для них одинаковые кресла, как бы подчёркивая равный статус и того, и другого, хотя, по моему мнению, это должно серьёзно умалять достоинство владетельного герцога, который по своему положению был королём в своих землях, в то время как Архипка всего лишь не самый высокопоставленный представитель пусть мощной, но чуждой всем здесь группы завоевателей.

Тем не менее, герцог выглядел довольным. Они прошли к креслам, сели, за спинками встали нефритовые чандао. Из кулис выбежал распорядитель, взмахнул руками, и театр разразился аплодисментами.

– Многоуважаемые гости! Дорогие театралы! – поднялся над сценой или, вернее будет сказать, над ареной, его унтер-офицерский глас. – Сегодня вы будете свидетелями акта возмездия – возмездия над предателями! – он указал в нашу сторону.

Весь театр обратил взоры в указанном направлении, и я мило улыбнулся.

– Это он обо мне, – не смог удержаться я от восклицания. – Помните меня?

И публика откликнулась по привычке, а может из уважения:

– Соло Жадный-до-смерти! Соло Жадный-до-смерти!

Распорядителю моё вмешательство не понравилось, как и не понравилось Венингу. Оба скривились. Распорядитель попытался остановить зрителей, но они ещё целую минуту продолжали скандировать:

– Соло Жадный-до-смерти! Соло Жадный-до-смерти!

Брокк повернулся ко мне и проговорил не без удовольствия:

– Пополнит он ряды артистов после сегодняшнего представления.

Архип вдруг поднялся с кресла, прошёл ко мне и присел на край подиума.

– А ты популярен, – сказал он, глядя на меня сверху вниз. – С твоим уровнем харизмы тебе в лучшем случае полы мести в трактире, а они вон как беснуются.

– Сам удивляюсь, – пожал я плечами.

Вывели первую группу арестантов, сразу человек двадцать. Тюремщики разделили их попарно и расставили вдоль по арене. Крики стихли, распорядитель понёс какую-то чушь про суд чести, дескать, участники поединков сейчас должны выяснить, кто из них прав, и победитель в паре получит свободу. Полная ерунда, Брокк интереснее сценарии писал. Однако затравка со свободой сработала, арестанты ринулись друг против друга с таким напором, что даже меня заинтересовало это зрелище.

Было похоже, что большинство дуэлянтов до сегодняшнего дня оружия в руках не держали. Бестолковые размахивания мечами и топорами приводили к тому, что многие участники сами себе наносили увечья. Несколько человек уже катались по арене, пропитывая песок собственной кровью, и только двое-трое демонстрировали некое подобие техники фехтования.

После того, как выявились победители в парах, их поставили в ряд. Некоторые едва держались на ногах от полученных ран, но светились радостью. Я мысленно позавидовал им: повезло.

– А вот и первые счастливчики, – указал на них распорядитель. – Как я и обещал, всех отпустят на свободу. Они заслужили её своим прекрасным выступлением.

Публика загудела, и я с ней полностью согласился. Прошедшее выступление с лёгкостью можно было назвать кровавым, но не прекрасным. Распорядитель в этом вопросе был не прав, и в него полетели огрызки яблок.

– Погодите, погодите! – замахал он руками. – Я не успел договорить! Видите это ложе? Лишь тот, кому оно окажется впору, сможет покинуть сцену и уйти домой, остальных мы будем вынуждены подгонять под его размеры.

А это что-то новенькое. Ложем распорядитель назвал то, что я изначально принял за стол, и оно было достаточно большого размера, чтобы даже такой гигант, как Дизель, выглядел на нём младенцем. Двое тюремщиков схватили ближайшего арестанта, бросили его на столешницу и закрепили на запястьях и лодыжках длинные кожаные ремни. Потом потянули за ворот, завизжали блоки, завизжал сам арестант.

– Он слишком короток для нашего ложа! – выкрикнул распорядитель. – Давайте же растянем его!

Ремни натянулись, приподнимая и вытягивая тело арестанта. Трибуны начали скандировать:

– Ещё! Ещё! Ещё! Ещё!

Тюремщики прокрутили ворот на пол оборота, ремни зазвенели как струны, арестант охрип от криков, и тут правая рука оторвалась от тела, за ней левая. Тело развернулось, я увидел выпученные глаза, искривлённый рот. Арестант больше не хрипел, он умер от болевого шока.

– Следующий! – потребовал распорядитель.

Публика завыла, потрясая кулаками, а я захохотал в голос: замануха со свободой оказалась лажей. Остальные арестанты, поняв это, бросились врассыпную, из кулис выбежали тюремщики, начали отлавливать их. Кого-то потащили сразу к столу, кого-то привязали к столбам – несмотря ни на что, праздник должен продолжаться. Завопил бородатый. Вода наконец-то закипела, он пытался выбраться из чана, хватался за края, обжигался, снова хватался.

Мне надоело смеяться и надоело смотреть на происходящее. То, что творилось на арене, не имело ничего общего со сценическим искусством – обычное ничем не оправданное убийство. Не буду говорить, что сам я белый и пушистый, но я убивал вооружённых противников. А если кто-то захочет припомнить мне Кота и Алика, то там мои действия были продиктованы необходимостью. В обоих случаях это было наказание за совершённые ими преступления...

– Это правда? – вдруг спросил Архип.

– Что? – не понял я.

– То, что ты насадил Кота на кол?

Он мысли умеет читать?

– Ты к чему сейчас это?

– Навеяло, – он кивком указал на арену.

– Правда.

– Не ожидал от тебя. Ты всегда мне казался уравновешенным. Таким людям убийство не свойственно.

– А ты мне всегда казался парнишкой первого уровня. Это тебя кадавры так прокачали? Слишком быстро для нескольких таймов.

Архип зевнул. Происходящее вокруг нас ему не нравилось так же, как мне.

– Ты просто видел то, что тебе позволили видеть. Когда мы с тобой познакомились, у меня уже был двадцать четвёртый уровень. Даже не представляешь, каких усилий мне стоило, чтобы сдержаться и не навалять тем крестоносцам. Ух бы я их... Но смерть наиболее быстрый способ перемещения по игре, – я удивлённо вскинул брови, и он пояснил. – Камеры перезагрузки разбросаны по всему игровому полю, и если у тебя есть помощник по ту сторону экрана, – он поднял глаза к верху, как будто этот помощник сам бог, – ты всегда окажешься там, где тебе необходимо находиться. Моя задача в Форт-Хоэне была выполнена, и я вернулся в исходную точку. Знал бы ты, сколько раз я умирал.

Это была новость. Никогда не задумывался над тем, что в игре существует сеть камер перезагрузок. То, что на каждой локации есть своя камера, это понятно. Можно даже предположить, что какие-то камеры существуют вне локаций, например, в крупных городах или, хрен с ним, в болотах Най-Струпций. Но то, что ты можешь курсировать между ними – это серьёзное заявление. Вот только существует одна нестыковка: кадавры не могут перезагружаться, отсутствие реального тела не позволяет делать этого.