Текст книги ""Фантастика 2026-2". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Олег Велесов

Соавторы: Александр Артемов,Владимир Мельников,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 119 (всего у книги 354 страниц)

Глава 11

Старуха обрадовалась осколку так, как любой другой человек радуется беспроцентному кредиту, который к тому же не надо отдавать, и я никак не мог взять в толк, почему, если он так был ей нужен, она сама не отняла его у Сизого Рафаэля? Силёнок у неё явно хватит. Или не попросила кого-нибудь? С её связями и группой фанатов у дверей сделать это совсем не сложно.

Но она ждала меня.

Об этом я задумался на следующее утро, когда, проснувшись, не обнаружил ни старухи, ни её кошки. Швар сидел на топчане и хлопал глазами. Он однозначно не понимал, где находится и, разглядев меня в полумраке, спросил:

– Какого хрена?

Я не знал, что на это ответить, как не знал, куда подевалась старуха Хемши. Вроде бы все вещи были на месте, а в котле над очагом дымилась сладковатым паром каша, но в тоже время я был абсолютно уверен, что проклятой колдуньи не было даже на улице.

Под ложечкой засосало. Вроде бы ушла так ушла – насрать, однако где-то в подсознанье зародилось и бурно развивалось ощущение безысходности. Как будто нечто тёмное навалилось на душу и потихоньку обволакивало её ужасом.

Швар ничего подобного не чувствовал. Он поднялся, подошёл к очагу и, зачёрпывая кашу пальцами, начал есть. Ел он быстро, жадно, и не остановился, пока не съел всё. Потом отвалился от котла и посмотрел на меня.

– Где мы?

– Ты ничего не помнишь?

– Помню... Помню, как друг твой пришёл, как через лес бежали, потом фермер, повозка... Куда ты меня притащил?

– Здесь знахарка живёт... Жила. Теперь, стало быть, мы.

– Надо к Гомону возвращаться.

Швар осмотрел комнату, нашёл возле очага небольшой топорик, сунул за пояс, потом обшарил стол, полки. Делал он это не аккуратно, горшочки и баночки посыпались на пол, некоторые разбились, но орк не обращал на это внимания.

– Чего ищешь? – спросил я.

– Всё, что поможет добраться до Брима-на-воде.

Хорошая мысль. Когда ты чего-то не понимаешь, и плюс к тому тебя обволакивают нехорошие предчувствия, надо менять место жительства. Обыскав комнату, правда, впустую, мы вышли из дома и сразу столкнулись с толпой. Люди обступили нас и засыпали вопросами:

– Где старуха Хемши?

– Почему не начинают?

– Сколько ещё ждать?

И только после этого до них стало что-то доходить.

– Смотрите, это же орк...

– Орк!

– Это тот орк, которого притащил венед. Где старуха Хемши?

В голосах начали нарастать гнев и тревога, и я попытался успокоить людей.

– Она скоро будет. Ушла с утра, к обеду обещала вернуться. Ждите, а нам... Мы должны кое-что для неё сделать. Она просила достать одну вещь, вот мы и пошли...

Вряд ли мои слова кого-то в чём-то убедили. Гнев в голосах стал усиливаться, посыпались предложения связать нас и осмотреть дом. Возле кареты я увидел вчерашнего господина, родственники герцога Маранского, и его телохранителей.

Толпа надавила на нас. Швар отпихнул от себя одного мужика, второго. Вспыхнуло возмущение.

– Сука, ты на кого лапы тянешь?

– Здесь не Орочья топь и не Восточные границы!

– Убирайтесь к себе в болота!

Мы бы и рады были убраться, да протиснуться сквозь толпу становилось нереально. От причалов бежали рыбаки и грузчики со складов. Я хотел вернуться в дом, переждать смуту, но нас уже оттеснили от двери, а на пороге визжала какая-то женщина:

– Её там нет! Нет! – и указала на нас пальцем. – Это они! Они убили её!

Ага, убили и съели, а кости закопали. Она совсем дура?

– Ты о чём? – закричал я. – Это моя бабушка. Я внук её. Внук!

Но женщина продолжала визжать, и большинство собравшихся верили в её версию.

В конце улицы показался отряд ландскнехтов в доспехах, хотя вчера на них были нарядные камзолы, которые они не захотели переодевать даже ради Сизого Рафаэля. Первым шёл Хадамар – хмурый, как осенние тучи. Возле дома он велел отряду перестроиться полукругом. Я узнал Руди, Лупоглазого Дака. Оба стояли в первой шеренге.

К Хадамару подошёл родственник герцога, заговорил, указывая поочерёдно на дом и меня. Тот кивал и продолжал хмуриться. Господин явно давил на него, а капитан вынужден был подчиняться.

– Разойдись! – крикнул он на толпу.

Народ пусть и нехотя, но ушёл за линию ландскнехтов. Мы со Шваром остались стоять у дома как бельмо на глазу.

Хадамар ещё некоторое время выслушивал господина в синем, а потом подошёл к нам. На меня он не смотрел, раздувал ноздри, играл желваками и теребил рукоять меча.

– Ты меня вчера подставил, Соло. Этот Рафаэль... Будь ты проклят, подёнщик. Он доверенный советник самого, мать его, герцога. Я даже не готов словами передать, какую взбучку получил, – он скрипнул зубами. – Угадай, кто ждёт тебя в ратуше.

– Старуха?

– Мастер-циркулятор[1] герцога Маранского!

Хадамар не говорил, а шептал, но шептал так яростно, что слышали его все. При словах о циркуляре народ закивал согласно, а родственник герцога наигранно зевнул.

– И что ты предлагаешь? Сдаться?

– А у тебя есть другой выход? Со мной четыре десятка бойцов. Если откажешься, у меня приказ кончить тебя на месте.

– А циркулятор твой меня по головке погладит?

– Не мой. Не мой!.. Там хоть шанс будет. Тоже сдохнешь, но не сразу.

– Предпочитаю не мучиться.

– Дурак. Не будь ты... Разговаривать бы с тобой не стал.

– А ко мне какие претензии? – вмешался в наш междусобойчик Швар.

– Вали отсюда, – огрызнулся на него Хадамар. – Ты нам не нужен.

– Тогда я пошёл.

И Швар реально пошёл. Я вскинул руки: а как же братство, стая и прочие красивые слова? Я ж тебя на себе до этой хижины нёс!

Ландскнехты расступились, пропуская орка, и снова сошлись воедино.

– Давай так, – задышал Хадамар. – Идёшь со мной по доброй воле, а я поручусь за тебя и возьму на поруки. Венинг требует осудить тебя, циркуляр его поддерживает, но без моих показаний ни хрена у них не получится. Выкрутимся.

– Венинг – это чувак в синем?

– Да. Но побольше уважения в голосе, он положенец, главный советник герцога, его зять.

– А что значит «положенец»?

– Человек с высоким положением в обществе, у кого в руках сосредоточены власть и сила. Да какая разница? Раздавит тебя и не поморщится.

– Старуху Хемши он боится.

– Её все боятся. Думаешь, я не знаю, что она ведьма? Но поверь, Венинга тоже стоит бояться.

– Подумать дашь?

– Минуту.

Хадамар отошёл к своим, а я начал судорожно шнырять глазами по сторонам, выискивая выход. На добрый суд и жалостливого палача я не надеялся, знаю, что это такое, сам руки рубил. Надо выбираться. Как? Зажали меня умело. Ландскнехты полностью перекрыли проходы от дома. Забраться на крышу, перепрыгнуть на другую сторону... Нет, слишком высоко, не успею, стащат, да и крыша хлипковата, солома и жерди, провалюсь внутрь, окажусь в западне.

Крайняя упряжка на обочине сдвинулась с места, медленно развернулась карета. Ни ландскнехты, ни зеваки этого не видели, потому что стояли лицом ко мне. А я видел. На месте кучера возник Швар. Он вывел упряжку на дорогу, народ начал расступаться под напором логшадей, в строю ландскнехтов появилась трещина. Швар поймал мой взгляд и крикнул:

– В карету! Быстро!

Я резво вскочил на подножку, и Швар щёлкнул вожжами.

– И-и-и-й-я-Ха-а!

Четвёрка гнедых рванула с места в галоп и понеслась по улице, заставляя встречный народ жаться к стенам домов. Хадамар побежал было следом, понял, что не догонит, и закричал, указывая на вторую упряжку:

– Разворачивайте! За ними! За ними!

Ландскнехты поступили умнее. Не слушая воплей хозяина упряжки, они обрезали постромки, взобрались на лошадей и охлябь ринулись в погоню. Я выглянул в окно. Шансов уйти от верховых у нас не было, разве что добыть арбалет или лук и попытаться попасть в кого-нибудь. Был бы с нами Кроль...

Я обыскал карету, приподнял сиденье дивана, заглянул в дорожный сундучок – ничего. Какие-то книги, пузырьки, тряпки. На дне сундучка лежала карта: параллели, меридианы. Давно мне хотелось заполучить что-нибудь эдакое, чтоб иметь хотя бы приблизительное понимание, где нахожусь и куда идти. Я схватил карту и сунул в мешок.

Карета подпрыгнула на кочке, и я едва не пробил головой боковую стенку. За окном мелькнули торговые ряды, справа над крышами поднялся шпиль вечевой башни. Швар то ли по наитию, то ли ещё каким чувством гнал упряжку той же дорогой, по которой мы пришли в Вилле-де-пойс. Может так и правильно, ибо она вела в направлении Бримы, но я бы предпочёл другой путь. Где-то в той округе мог бродить отряд охотников Архитектона. Хотя почему мог – бродил, и я сомневаюсь, что они оставили надежду поймать нас.

Всадники догнали карету, и один взобрался на запятки. Швар бросил в него топорик. Промазал. Я вскочил на диван, взрезал полотняную крышу мечом и плашмя ударил ландскнехта по щеке. Тот выругался и попытался дотянуться до меня кошкодёром. Я отбил выпад и ударил его по второй щеке, потом схватил его за руку и втянул внутрь кареты. Надо было столкнуть – пожалел. Вчера мы сидели за одним столом и пили пиво, а потом вместе вязали Сизого Рафаэля. Пусть мы не стали товарищами, но что-то нас уже сплачивало.

– Лежи, не дёргайся! – сунул я ему кулак под нос. – Понял?

Он кивнул и тут же ударил меня коленом промеж ног.

Из глаз полились слёзы... всё же надо было его столкнуть. Сука!.. Пока я крючился и сыпал проклятьями, ландскнехт извернулся, ухватил меня за грудки и сиганул из кареты. Упали мы на мою спину. Воздух выскочил из лёгких, я забыл про боль, про обиду, только застонал слабо, как умирающий, и с тоской посмотрел вслед удаляющейся карете.

Получена травма. Поглощение урона 3 ХП. Потеря здоровья 111 ХП

Вы получили дебафф «Потеря скорости». Ваша ловкость понижена на 25% на сто восемьдесят секунд

Вы получили дебафф «Оглушение». Ваши сила и выносливость понижены на 25% на сто восемьдесят секунд

Ландскнехты подняли меня, кинули поперёк лошади и связали. Я думал, мы отправимся назад к дому старухи Хемши на скорый суд и расправу, но они отвезли меня к ратуше. Было очень неприятно ехать в статусе мешка. Прохожие посмеивались, детвора показывала на меня пальцем и норовила подбежать и треснуть по затылку. Ландскнехты отгоняли их, но делали это настолько неумело, что затылок мой болел от бесконечных ударов.

Отношения с Западными феодами: 0

Вы никто.

Репутация с западниками упала сразу на двадцать единиц. Я рассчитывал, что при ухудшении отношений падение будет таким же последовательным, как и прирост. Ошибочка вышла. Хотя какая мне разница: плюс, минус, ноль... На мгновенье я задумался о том, что мне вообще нужно в этой игре? Выжить? Решить проблему с кадаврами? Или просто сбежать, спрятаться где-нибудь в горах, в лесах, и носа оттуда не высовывать, наслаждаясь бесконечной жизнью?

Но смогу ли я так?

На ступенях ратуши стоял Хадамар, рядом пожилой сановник с большой золотой цепью на шее. Наверное, и есть тот самый циркулятор. Он постукивал тонкими кривыми пальчиками по объёмному животу и зевал.

Ландскнехты стащили меня с лошади, поставили на ноги.

– Куда его?

Капитан посмотрел на циркулятора, тот кивнул, как бы подтверждая ранее отданный приказ, и спустился к поджидавшей его карете.

Хадамар скрипнул зубами.

– Ну что, Соло? А ведь могли договориться.

– Меч мой побереги, – стараясь придать голосу больше твёрдости, сказал я. – Он мне дорог.

– Поберегу. И тебя тоже. Давайте в подвал.

Меня провели через фойе. Провели как преступника, под охраной и со связанными руками. Впрочем, в отличие от улиц, здесь на это внимания не обратили. Двое местных стражей приняли меня у ландскнехтов. Один достал связку ключей, открыл массивную дверь, второй толкнул в спину:

– Шагай.

Подвал ратуши Вилле-де-пойса ничем не отличался от подвала ратуши Форт-Хоэна: те же каменные стены, сырость, звук капающей воды и ряд камер вдоль по коридору. Стражники не стали заморачиваться и определили меня в первую камеру по ходу. Вместо двери – решётка, толстые прутья, покрытые тягучей слизью. Под высоким потолком качалось подвешенное на цепи тележное колесо, на котором крепились масляные светильники. Света они давали мало, но и его хватало, чтобы разглядеть трёхъярусные нары вдоль стен и длинный стол посередине.

– Мир вашей хате, – переступая порог, поздоровался я.

Трое арестантов играли за столом в карты, один с вялым интересом следил за игрой, почёсывая небритый подбородок. Никто на моё появление внимания не обратил. Я прошёл мимо стола в дальний угол, присмотрел себе место на нижнем ярусе.

– Свободно здесь? – спросил я у человека в одёжке законопослушного бюргера.

Большинство арестантов были одеты по-простому, дорогих кафтанов и камзолов я не заметил, да и рожи, если честно, тоже были не дорогие.

– Свободно, – кивнул тот. – Ныне свободных мест хватает.

Я прилёг, сунул руки под голову. После сегодняшних покатушек требовалось хорошенько отдохнуть и выспаться. И не мешало съесть чего-то, чтобы восстановить силы. А ещё не плохо бы получить информацию: где я, что я, куда я – вопросов масса. Но зашёл я с другой стороны.

– А что, бывало по-иному?

– Бывало. Бывало и не протолкнуться, спали по очереди.

– Куда же народ девался?

– Знамо куда, – мой новоявленный собеседник сделал жест, которой в равной степени мог означать и свободу, и плаху. – Но скоро опять наберут. Наши камеры не пустуют.

– И часто у вас такая передвижка случается?

– Два-три тайма и снова будет не протолкнуться.

Бюргер вздохнул, и от этого вздоха мне стало неуютно. Как будто утюгом по душе прошлись. Я перевернулся на бок и спросил:

– А ты откуда знаешь? Давно сидишь?

Снова вздох.

– Я клирик... прошу прощения, служил клириком, приглядывал за арестантами. А вчера вечером имел неосторожность столкнуться в дверях с господином Венингом. Наступил его светлости на туфлю, вследствие чего был признан виновным в покушении на владетельную особу и брошен в подвал. У нас приговоры выносят быстро.

Ох уж этот родственник Маранского, и здесь он отметился.

– И что присудили, каторгу? Или у вас на галеры отправляют?

– Приговор всегда один – сцена.

Я напрягся. Слово вроде бы нейтральное, и даже чем-то обнадёживающее, однако ощущение утюга в душе усилилось и принялось навевать опасение за свою жизнь, аж кончики пальцев задрожали.

– Вот как, на сцену? А ну-ка давай поподробней. Я человек в ваших местах новый, правил не знаю. Какая сцена?

Бывший клирик присел на краешек нар и положил ладони на колени. Рожа у него была кислая и бледная, хоть сейчас в гроб. С полминуты он вздыхал и кусал губы, а потом начал рассказывать. В принципе я и без его рассказов догадался, что их сцена, это нечто вроде нашего ристалища, только у них весь процесс назывался театром, а участники – артистами. Хорош театр, в котором людей убивают. Подобные заведения были в каждой столице Западных феодов. В определённые дни, как правило, в преддверии особых событий или в праздники, театры заполнялись зрителями, артисты выходили на арену, и начиналось кровавое представление.

– Ты бывал там?

Клирик кивнул, и заговорил быстро, словно в оправдание:

– Но только один раз. Случайно. Театр – это такая большая площадка, а полукругом перед ней высятся зрительские ряды. Впереди сидит знать и иные достойные люди, а чем выше, тем народец поплоше. На сцену выходит судья, объявляет действо, и все начинают делать ставки. После этого выводят первую партию артистов. Устроители спектакля стараются придумать нечто оригинальное, например, облачают их в странные доспехи или, наоборот, выгоняют на арену голыми. По-разному бывает, всё зависит от фантазии. Потом выходят атлеты. Они добровольцы, и чем выше у добровольца рейтинг, тем больше против него выпускают артистов. А дальше...

Клирик поник.

– А случалось, что артисты побеждали?

– Конечно.

– И что?

– Если надеешься, что тебя отпустят, забудь об этом. Можно только выкупиться – оплатить выходной билет. Цену за билет назначает распорядитель. Если ты выжил, а зрителям понравилось, как ты бился, они кидают в твою копилку деньги. Когда наберётся достаточная сумма, тебя отпустят. Не раньше. Но это три, может, пять боёв. Могут ещё отпустить калек, тех, кто не в состоянии сражаться физически. По статистике, из десяти артистов выживают один-два.

Хоть одна хорошая новость... Я вытянулся на нарах, закрыл глаза. Один-два из десятка – это уже неплохой шанс на надежду. Что ж, побарахтаемся. Чего-чего, а драться я умею. И люблю. К тому же у каждого арестанта существует право на побег, и если представится случай, я этим правом воспользуюсь.

[1] В данной игре должность, совмещающая в себе обязанности судьи, прокурора и ряда прочих силовых структур

Глава 12

Камера заполнялась людьми, и к концу второго дня нар на всех уже не хватало. Деловитый ремесленник, судя по охвату рук и плеч кожемяка, попытался согнать меня с законного места и начал угрожать расправой, как некогда Дизель. Только теперь, извините, у меня был четырнадцатый уровень и соответствующие показатели. Я дал ему под дых, он на отмашке врезал мне по уху. Камера ожила, со всех сторон посыпались советы, наущения. Я потряс головой, изгоняя звон из ушей, встал в левостороннюю стойку и коротким слева сломал ему нос.

Для него, как и для большинства зрителей, это стало неожиданностью. Видимо кожемяка привык доминировать в своём районе, или где он там обитает, и оспаривать его требования люди побаивались. Всю жизнь он полагался на силу и габариты – это приучило его к безнаказанности, и когда он встретил соперника пусть менее крупного, но более техничного, впал в оторопь. Впрочем, ненадолго. Он ухватил нос пальцами, резким движением вернул его на место, и, размазывая кровь по лицу, пошёл на меня. Идти пришлось недалеко, размеры камеры и сгрудившийся вокруг народ делали пространство сильно ограниченным. Его кулаки, похожие на кувалды, полетели мне в голову. Я дёрнулся влево-вправо, подался назад, но упёрся лопатками в заграждение из зрителей. Меня спасла только медлительность противника. Пока он размахивался, пока соображал, куда бить, я нырнул ему под руку, всадил левой по печени и ушёл за спину.

Кожемяка дышал как разъярённый бык. Он развернулся, отыскал меня взглядом и пошёл вперёд, молотя воздух кулаками. Я вскочил на стол, перебежал с одного края на другой и снова оказался у него за спиной. Рёв обиды и злости, что опять надо меня догонять, услышали даже в соседних камерах. Кожемяка хлопнул кулаком по столешнице, от чего вся посуда подпрыгнула и слетела на пол, и тоже попытался взобраться на стол. Зря! Я разбежался и пыром засадил ему в рожу. Удар в девятку и одиннадцатиметровый в одном флаконе! Кожемяка откинулся назад, раскинул руки и уснул.

Я стал героем камеры. Мне аплодировали, кто-то сунул хлебную пайку в ладонь. Я откусил кусок – вот он мой первый невольный заработок. Но расслабляться и мнить себя звездой не стоило. Кожемяка рано или поздно встанет и захочет отомстить. Не сразу и, возможно, не открыто, поэтому надо оглядываться и спать вполглаза. По некоторым взглядам исподлобья становилось понятно, что доброжелателей у него с избытком, и мне тоже было бы неплохо обзавестись союзниками.

Когда поток поздравлений иссяк, в подвал спустились стражники. Один стукнул кулаком по решётке и крикнул:

– Соло! Кто здесь Соло?

Я подошёл.

– Чего надо?

– Подёнщик?

– Подёнщик.

– Спиной повернись.

Он открыл решётку.

– Это ещё зачем?

– Узнаешь! Или мне тебя дубинкой порадовать?

Дубинкой я не хотел, удара кузнечным молотом по уху несколько минут назад было вполне достаточно. Стражник завёл мне руки за спину, сунул под локти палку и связал их. Теперь, если я попытаюсь сбежать, то вряд ли убегу далеко.

– Пошёл!

По коридору меня провели в подсобное помещение – глухая комната, освещённая факелом. На скамье у стены сидел Хадамар. Я не удивился, увидев его. Капитан с самого начала вызывал у меня доверие и едва ли не родственные чувства, и где-то в подсознании таилась мысль, что мы с ним ещё увидимся. Он и у дома старухи Хемши пытался помочь мне. Возможно, действуй я разумней, сейчас моя участь была бы несколько иной, но карета со Шваром на месте кучера в тот момент показалась мне более подходящим вариантом.

– Присаживайся, – указал ландскнехт на место рядом с собой, когда стражники закрыли дверь.

Сидеть с заломленными руками было неудобно, верёвка слишком сильно перетянула вены, и всё, что ниже локтей, затекло.

– Путы сними.

– Не я тебя вязал, не мне и развязывать.

Я настаивать не стал, сел на край скамьи полубоком и плечом навалился на стену.

– Чё пришёл? Если злорадствовать, что, типа, ты меня предупреждал, а я такой тупоголовый, не послушал... Насрать мне на твои предупреждения.

Я грубил намеренно, потому что действительно чувствовал себя тем животным, которое любит упираться рогами в ворота, но признаваться в этом не хотел. Мне достаточно, что я сам это знаю. А Хадамар может валить ко всем чертям. Тем не менее, на мою грубость капитан не повёлся, как будто не услышал. Он встал, прошёл к противоположной стене, вернулся.

– Тебя присудили к сцене...

– Никакого суда ещё не было.

– Присутствие подсудимого на суде не обязательно. Здесь всё решают быстро и заочно. И без апелляций. Средневековая, мать её, Европа... – Хадамар негромко выругался. – Что такое сцена, объяснять надо?

Я промолчал.

– Если думаешь, – продолжил он, – что легко выберешься из всего этого, то ты ещё глупее, чем выглядишь. Театр для того и придумали, чтобы избавлять общество от подобных элементов.

Я усмехнулся: какими понятиями он, однако, жонглирует. «Апелляция», «общество», «элементы». Лингвисты с программистами неплохо потрудились над речевыми оборотами неписей. Но вот сравнительный анализ здесь совершенно неуместен. Не может местный житель проводить параллели со Средневековой Европой, ибо глупо сравнивать игровой мир с реальным, о котором ты не знаешь ничего, если только...

И тут меня осенило:

– Так ты игрок! Ты, сука, не персонаж...

Хадамар без размаха влепил мне ладонью по губам.

– Это за суку. Впредь следи за языком, когда с людьми разговариваешь.

Я почувствовал на губах привкус крови. Сильный удар у капитана, и словно в подтверждении прилетела маленькая заметка:

Вы получили травму. Потеря здоровья 23 ХП

Хадамар посмотрел на меня с чувством превосходства, как учитель на нерадивого ученика.

– А ты думал, один в эту игру играешь? Здесь таких мудаков тысячи. У компании хороший оборот, она сюда столько душ закинула – считать замучаешься.

Он снова заходил по комнатушке, словно зверь по клетке: туда-сюда, туда-сюда – у меня даже в глазах зарябило.

– Когда память возвращается, начинаешь оценивать всё по-другому. Живёшь будто в зоопарке, только ты не на зверей пришёл посмотреть, ты и есть зверь. Это на тебя смотрят! Всюду уши, глаза, ухмыляющиеся морды. Ничему верить нельзя! Пьёшь пиво, косеешь, утром похмелье, но понимаешь, что это обман, иллюзия. Жбан гудит, руки трясутся, но это всего лишь программа.

Он вдруг отвесил мне леща, я слетел со скамейки и ударился затылком об пол. В глазах потемнело.

– Больно? – взвился надо мной Хадамар. – Больно? Но это тоже не настоящее! Сколько ты потерял здоровья? Двадцать единиц? Тридцать? А сколько их всего у тебя? Вот когда ты все их потеряешь – все до одной! – это и будет настоящее. Смерть! Только она может быть здесь реальной. Всё остальное – большой нарисованный хер у тебя на лбу!

Он выдохнул, зажмурил глаза и стоял так минуту. Потом встряхнулся, будто выходя из забытья, взял меня под мышки и усадил на скамью.

– Почти все игроки ушли к кадаврам. Меня тоже звали. Говорили, построим свой мир, станем главными, будем править справедливо. Знаешь, что это напоминает? Революцию. Она тоже начинается с высоких слов, ставит великие задачи, но всегда заканчивается длинной лестницей на эшафот. Я не хочу по ней подниматься. Лучше я буду тем, кто дёргает за рычаг гильотины.

Я покосился на капитана: он в своём уме? Революция, гильотина. Впрочем...

– Не хочу тебя расстраивать, Хадамар, но я тоже кадавр. Я даже видел своё сдохшее тело.

– Я не о сути, я в принципе. Каждый игрок рано или поздно становится кадавром, тут важно не превратиться в чудовище.

А вот это уже полный бред! Видимо, от переживаний и невозможности напиться по-настоящему у него кукушка съехала. Ему бы с этими вопросами к психиатру. Есть здесь такие? Хотя врач тут уже вряд ли поможет.

– Слушай, капитан, ты зачем меня позвал? На похмелье пожаловаться? Так я тебе скажу – это не проблема. Веришь, меня в ближайшее время на арене могут прирезать, а если выживу, то через четыре тайма пожалует ликвидатор – и уж тогда мне точно не отвертеться. Давай местами поменяемся?

Хадамар выбрался из социально-философского образа и снова стал капитаном ландскнехтов.

– С сокамерниками будешь меняться. Позвал я тебя, чтобы вытащить из этого дерьма. Ты хоть и не послушал меня у дома старухи, но всё же свой, игрок, а игроки своих в беде не бросают. Статистику выживаемости на сцене знаешь? Умения владеть мечом тут мало. Один-два боя, от силы три – и до свиданья. За это время нужно успеть наполнить копилку с выкупом. Один зритель имеет право бросить только одну медную монету любому из актёров, поэтому главная твоя задача – понравиться. Чем раньше ты выступишь, тем выше шанс завоевать зрительскую симпатию. Как ты это сделаешь, решать тебе, а я могу подсуетиться и поставить тебя на ближайших представлениях в один из первых боёв. В общем-то, я уже подсуетился, и завтра ты сыграешь свою роль.

– Завтра?

– К дочери герцога Маранского приехала давняя подруга, и в честь этой встречи устраивают представление из семи боёв. Твой второй.

Хадамар вынул из кармана красный платок и сунул его мне за отворот жилета.

– Возьми.

Вы получили «Бандана ландскнехта»

По этой детале одежды глупые обыватели прозвали ландскнехтов бандитами, а их отряды – бандами. Но это из зависти, потому что бандит, простите, ландскнехт, зарабатывает в месяц столько, сколько иной фермер за год. Ландскнехты повязывают свои банданы на руки, на головы или просто крепят к поясу, чтобы при встрече с бойцами других отрядов можно было по цвету отличить врагов от друзей. Куда вы повяжете свою?

– Зачем она мне?

– Повяжи на шее или запястье. Если выживешь в бою, все ландскнехты отдадут свои монеты тебе. Удачи.

Он кивнул на прощанье и вышел. Некоторое время я сидел один, вслушиваясь в треск факела, а потом зашли стражи и отвели меня назад в камеру. Уже сидя на нарах, которые, кстати, за время моего отсутствия никто не посмел занять, я рассмотрел бандану более внимательно. Треугольный платок средних размеров цвета венозной крови, слегка потёртый и не совсем чистый. У прошитого широкой стёжкой края я разглядел выписанные чернилами слова: интеллект – 2, харизма +5, дух + 15.

Опять этот дух, и сразу так много. До сих пор никто не сказал, что он даёт. Барон увильнул от ответа, Старый Рыночник даже говорить не захотел. Впервые я получил его вместе с дополнительным умением «Инквизитор», и он как-то связан с гневом и подчинением. То есть, за счёт проявления отрицательных эмоций я могу подчинять людей? Слишком сложно и туманно. И не логично. Какой вообще смысл скрывать значение стата?

К нарам подошёл бывший клирик. В руках он держал две миски с тюремной баландой и хлебом.

– Ужин, – протянул он мне одну миску.

Не люблю подхалимов, но, как говориться, уважаю их труд.

– Спасибо.

Кормили арестантов сносно, во всяком случае не хуже, чем в придорожных трактирах, а сегодня ещё и мяса в тарелку добавили.

– Значит, завтра выступление, – с грустью констатировал клирик. По щеке покатилась слезинка. – Может, нас не возьмут? – посмотрел он на меня с надеждой. – Бывает такое, что люди по многу таймов сидят в камере. Я знал одного. Он просидел двенадцать таймов, пока его не вызвали на представление. Повезло...

– В чём повезло? В том, что двенадцать таймов день за днём он валялся на нарах и думал, что завтра его могут забрать? – съязвил я. – Запомни, мой чиновный друг: лучше один день есть мясо, чем двенадцать таймов хлебать чечевичную похлёбку.

Он со мной не согласился, и вслед за первой слезой по щеке скатилась вторая. Ну и пускай ноет. Дестреза учит, что перед поединком необходимо освободить душу от лишних мыслей и полностью сосредоточится на пустоте. Доев, я отдал миску клирику, а сам вытянулся на нарах в полный рост и попытался заснуть. В камере, в отличие от предыдущих дней, было довольно тихо. Многие арестанты догадались, что завтра будет представление, и вели себя сдержанно, даже мой недруг-кожемяка выглядел подавленным.

Утром нас подняли стражники. Они стучали дубинками по прутьям решёток и кричали:

– Подъём! Подъём!

Я спустил ноги на пол, встряхнул головой. Началось. Стражники влетели в камеру и принялись дубинками поднимать тех, кто просыпался слишком медленно. Пришлось шевелиться.

Вперёд выступил начальник охраны. Он усмехнулся криво и сказал наигранным тоном:

– Господа артисты, сегодня вам представится возможность показать свои умения на сцене нашего Гранд театра. Есть желающие добровольно принять участие в спектакле?

Памятуя о предупреждении Хадамара, я поднял руку:

– Есть!

Сокамерники оглянулись на меня с удивлением, кто-то отстранился, клирик, наоборот, придвинулся ближе. Осторожный голос прошептал: муд... – но тут же заткнулся.

– Кто там? – прищурился на меня начальник охраны. – Соло? На тебя отдельный указ. Ты так и так участвуешь. Выходи.

Я шагнул вперёд, двое стражей подхватили меня под руки, вывели в коридор и навесили на ноги кандалы.

– Сейчас те, – продолжил начальник охраны, – чьи имена буду называть, выходят в коридор. Выходят быстро! Иначе на сцене появитесь с разбитыми рожами. Всем ясно? Начнём...

Он достал список и по слогам начал зачитывать имена. Арестанты один за другим делали шаг вперёд. На них надевали кандалы и выводили в коридор. То же самое происходило в соседних камерах. Когда собралась толпа человек тридцать, всех выстроили в колонну по два и провели через чёрный ход во двор ратуши. Здесь стояли тюремные повозки, в каждую посадили по шесть человек и вывезли на загородный тракт.

Клирик и кожемяка оказались рядом со мной в одной повозке. Оба сидели притихшие. Кожемяка мял пальцы, то сжимая их в кулаки, то разжимая, клирик хлюпал носом. По бокам шла стража. Я взглядом поискал среди них Хадамара или кого-то из его бойцов, не нашёл. Видимо, ландскнехтов к подобным мероприятиям не привлекали.

Ехали мы долго. Солнце поднялось над головами, повисело и начало сваливаться к горизонту. Стражи упарились в кольчугах, и сначала тихо, а потом всё громче и громче материли погоду, службу и самого герцога Маранского. Если бы тот услышал их, то пассажиров в повозках стало больше.

Во второй половине дня сквозь волнительную марь пробились хрупкие очертания большого города. Спустя час очертания приняли более осмысленный характер; в безоблачное небо устремились шпили церквей, зубчатые контуры крыш. Тракт, до этого почти безлюдный, постепенно оживал и наполнялся звуками. С боковых дорог выкатывали дрожки. Толстый бюргер, указывая на меня пальцем, заверещал неожиданно тонким для своих объёмов голосом: