Текст книги "Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне"

Автор книги: Лора Жюно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 96 страниц)

– Вы маневрировали, как устрица.

Слово было жестоким, тем более что все, кто мог судить о Мармоне в тот день, видели, с каким вдохновением он действовал. Он в отчаянии возвратился на свою квартиру.

– Друг мой! – сказал он одному из своих дивизионных генералов, которого любил больше всех других и редкие достоинства которого заставили Наполеона сказать «это маршал в зародыше». – Друг мой, я погиб! Я в немилости! Боже мой, какая неблагодарность, после того я приложил нечеловеческие усилия, чтобы услужить ему и привести войска, решившие дело в нашу пользу. Но после таких слов я могу ожидать только изгнания или немилости.

И он, человек внешне такой холодный и спокойный, расхаживал с ужасной горячностью, потому что в эту минуту оплакивал не потерю благосклонности, а мнимую неблагодарность человека, которого, так же как Жюно, любил с большой нежностью.

Генерал К. не знал, что отвечать ему; он был в смущении от слов Наполеона, ведь Мармон поступил в самом деле превосходно.

– Что же делать? – сказал он своему шефу. – Император уклоняется от своего обещания. Он дал большие основания вашим расчетам на маршальский жезл, но он уверен в ваших неизменных чувствах. Вы и подождите.

Мармон задрожал. Генерал К. раскрыл тайну, которую сам боялся обнажить. Измена человека любимого гораздо горестнее обыкновенных измен на пути жизни. Не надеяться больше на Наполеона?! Не видеть в нем прежнего генерала Бонапарта?!

В эту самую минуту за герцогом Рагузским явился от князя Невшательского офицер. Герцог взглянул на генерала К., который грустно усмехнулся, потому что любил Мармона и, после всего сказанного им, почитал немилость к нему неизбежной.

– Ступайте, – сказал он ему. – Будьте мужественны. Вам не за что упрекать себя, а чистая совесть – могучий помощник!

Герцог Рагузский вышел, ноги едва его слушались. Генерал К. хотел дождаться его, чувствуя, что в такую минуту обязан утешить своего генерала как друг. Он ждал его недолго. Через полчаса Мармон возвратился. При входе своем в комнату он показался генералу К. сумасшедшим. Лицо его, обыкновенно мрачное и строгое, светилось от счастья. Он держал бумагу, подняв ее кверху, и мог лишь с трудом проговорить задыхающимся голосом:

– Друг мой! Друг мой! Я маршал!

В самом деле это был приказ о пожаловании его.

Это событие, как и всё, что непосредственно относится к императору, есть объяснение и ключ ко многим загадкам его судьбы.

Глава XLVI. Развод

Я часто получала известия из Испании. Кроме сношений, какие были у меня с друзьями, находившимися там в это время, я поддерживала довольно деятельную переписку с некоторыми другими особами, и они не оставляли меня без известий. Я знала, что Испания не спокойна и не будет спокойна долго, но эта страна оставалась последним якорем Англии хоть на время, ибо положение Англии делалось ужасным! Тогда-то лорд Кастлок, военный министр, и произнес в парламенте примечательные слова: «Мы не должны терять из виду, что государство наше в большой опасности и надобно сделать все, чтобы устранить ее. Важнее всего организовать регулярное войско; а пока оно не составит двести тысяч человек, Англия не будет в безопасности».

Эта опасность, угрожающая Англии и признаваемая ею самой, показывала Наполеону, что страна кинется в объятия Испании и будет искать у нее опоры. И могло ли случиться иначе, когда вся Европа оставила Англию и она вынуждена была прилепиться к Испании, воспользоваться этой опорой и отвести к Пиренеям опасности, которые угрожали ей самой? Могли ли упустить этот случай искусные министры ее? Если же и они не подумали бы о таком варианте, то в Европе был человек, который непременно воспользовался бы им. Это Меттерних.

Наконец император заключил мир с Австрией. Герцог Кадорский подписал договор с Меттернихом, отцом нынешнего государственного канцлера. Этот мир был ужасен для Австрии, уже отягощенной огромной контрибуцией. Но он был подписан безропотно!

Император, возвратившись в Париж, обнаружил, как переменился дух в его прекрасной столице. А между тем это было тотчас после первой радости о мире, потому что он возвратился, не медля нигде, и только в Мюнхене пробыл несколько дней. Дело в том, что поход его был губителен, победа серьезно оспаривалась, и Франция уже начинала понимать, как дорого достаются ей теперь лавры. Кроме того, в первый раз неприятельская пуля нашла дорогу к самому Наполеону. Это случилось в Регенсбурге. Правда, пуля попала в каблук, но каблук был Наполеона, а пуля неприятельская. Многие повторяли, хотя и вполголоса, простые, но справедливые слова: «А если бы пуля ударила на метр выше?!»

А смерть Ланна? Ласаля? А покушение молодого фанатика? Смерть в разных видах бродила вокруг императора; она не смела коснуться его, но попытки ее, казалось, говорили: «Берегись!» Все становилось предвестием, страшным предвестием.

Еще одно соединялось с переменами политическими: развод императора. О нем говорили не иначе как тихим голосом, однако говорили внятно. Парижские гостиные пребывали, таким образом, в странном состоянии, которого теперь не может понять никто, даже тридцатилетние, потому что их отсылали тогда спать. Они и не знают, что в то время не рассуждали о политике или рассуждали так скрытно, что это было настоящей тайной; но с разводом Наполеона соотносилось много частных и близких выгод – о нем говорили все.

По возвращении моем я увиделась с императрицей в Мальмезоне. Я приехала туда завтракать и привезла с собой старшую дочь мою, Жозефину, любимую крестницу ее. Я в свое время прислала императрице из Испании дикий кустарник рододендрона особенного рода, похожий на альпийскую розу, но пахучий и более густого цвета. Она хотела показать их мне в своей теплице. Но тщетно занималась императрица теми предметами, которые прежде всегда нравились ей: глаза ее часто были полны слез, она бледнела, и все показывало в ней страдание. «Как холодно!» – повторяла она почти беспрестанно, кутаясь в свою шаль. Ах, это был холод тоски, леденившей бедное сердце ее. Он так похож на холод смерти! Я глядела на нее молча, почтительность не дозволяла мне начать разговор о предмете столько нежном. Я должна была ждать, чтобы она сама начала говорить; и ждала недолго.

Мы были тогда в теплице. Малютка моя бегала по галереям, усаженным цветами, а императрица шла со мной тихо и молчала. Вдруг она остановилась, сорвала несколько цветков с растения, бывшего подле нее, и, глядя на меня с раздирающим душу выражением, сказала:

– Знаете ли, что сюда едет королева Неаполитанская?

Тут настала моя очередь побледнеть.

– Нет, государыня.

– Да, она приедет через неделю.

Новое молчание.

– А видели ли вы императрицу-мать по возвращении вашем?

– Конечно, государыня; даже была дежурной у нее.

Императрица подошла ко мне очень близко и, взяв меня за руки, сказала с таким выражением горести, что это и теперь, через двадцать четыре года, еще отзывается в сердце моем:

– Госпожа Жюно! Заклинаю вас, скажите мне все, что вы слышали там на мой счет. Прошу об этом как о милости. Вы знаете, что они все хотят погубить меня, мою бедную Гортензию, моего Евгения. Госпожа Жюно, прошу вас, умоляю, скажите мне все, что вы знаете обо мне.

Она говорила с таким волнением, губы ее дрожали, а руки были холодны и влажны. В принципе она имела основания спрашивать меня: ниоткуда нельзя было узнать так верно что-нибудь о ней, как из слышанного мной у императрицы-матери. Но бессмысленно было спрашивать меня: во-первых, я не повторила бы ни одной, даже самой незначительной фразы, сказанной у императрицы-матери; потом я в самом деле, к счастью, не слышала ни одного слова о Жозефине от ее свекрови со времени моего возвращения с вод. Я уверяла ее в этом, она глядела на меня с сомнением. Я упорствовала и сказала ей, что никогда не услышала бы она от меня ничего против нее сказанного, но что императрица-мать и принцессы точно не произносили при мне ни разу слова развод со времени моего возвращения.

Несчастная женщина окончательно лишилась сил, когда было произнесено слово развод; она оперлась на мои руки и заплакала.

– Госпожа Жюно! – сказала мне она. – Запомните, что говорю я вам теперь, здесь, в этой теплице. В этом раю, который, может быть, вскоре станет для меня адом… Запомните, что эта разлука убьет меня… Да, они убьют меня.

Она зарыдала. Жозефина подбежала к ней и дергала за шаль, показывая цветы, которые нарвала, потому что императрица позволяла ей срывать растения в своей теплице – она любила ее. Взяв на руки малютку, она подняла ее и поцеловала долгим поцелуем, судорожно прижимая к груди. Ребенок испугался. Подняв свою белокурую головку и расправляя густые нежные локоны, маленькая Жозефина устремила большие глаза на исказившееся лицо своей крестной матери и, прильнув к ней, обвила ее своими ручонками.

– Я не хочу, чтобы ты плакала, – прошептала она.

Императрица снова поцеловала ее с еще большей нежностью.

– Ах! – сказала мне она. – Если бы вы знали, как страдала я всякий раз, когда одна из вас привозила ко мне свое дитя! Боже мой, никогда в жизни не знала я зависти, но тут при виде прелестных детей, свежих и румяных, я чувствовала яд в сердце своем. Они надежда матери, отца… Особенно отца! А я?! Пораженная бесплодием, я буду изгнана, постыдно изгнана. Меня лишит своего ложа тот, кто дал мне корону!.. И между тем, Бог свидетель, я люблю его больше жизни и гораздо больше, чем этот трон, эту корону, которую он дал мне…

Может статься, императрица бывала когда-нибудь красивее, нежели в эту минуту, но никогда не бывала она привлекательнее. Если б Наполеон увидел ее тогда, я уверена, он никогда не развелся бы с ней.

Этот разговор, из которого я привожу только главные моменты, произвел на меня глубокое впечатление. Спустя час возвратившись в Париж, я рассказала все Жюно и еще плакала, описывая скорбь, столь истинную, кроткую, пронзительную! Я сказала Жюно, что императрица поручила мне пригласить его в Тюильри для разговора в полдень на другой день. То было 25 ноября, все готовились достойным образом праздновать одновременно день Аустерлицкой битвы и коронации. Париж хотел отличиться, и граф Фрошо строил планы, в самом деле волшебные. Двор особняка, как и всегда, хотели превратить в огромный танцевальный зал, а галерея служила бы только переходом. Я также приготовилась исполнять свою должность, несмотря на то что была больна и кашляла кровью. Второе декабря настало среди общего уныния. Сам император, как ни старался поддерживать искусственную, принужденную веселость, давал всему тон какого-то стеснения. Предвидели несчастье…

И в самом деле, великое несчастье был этот развод Наполеона Бонапарта с Жозефиной!

Накануне я отдала обер-гофмаршалу список дам, назначенных в помощь мне для приема императрицы на балу: надобно было знать, кого изберут и утвердят. Впрочем, на всех восьми праздниках, данных до тех пор в ратуше, я одна хозяйничала вместе с графом Фрошо и моим мужем; граф Сегюр просматривал список только для проформы, но все шло хорошо.

Император требовал, чтобы бал начали пораньше, потому что он хотел видеть всех и особенно как можно меньше придворных платьев, повторял он. «Я довольно вижу их и в Тюильри. Праздник дает мне город Париж, и я хочу видеть парижских горожан».

Я выехала из дома в три часа, потому что накануне сказали, что император и императрица будут обедать в ратуше; а если бы это случилось, я должна была находиться при императрице. Граф Фрошо просил меня приехать раньше, и Фредерик еще с утра увенчал меня бриллиантами и перьями. Я была, таким образом, готова заранее и еще до трех часов приехала в ратушу.

Приготовления были удивительны, но я почти не видела их: уже во всех залах толпились приглашенные женщины. В небольшой гостиной над лестницей я нашла всех своих дам. Они по большей части были молоды, хороши, модны, добры, приятны.

Мы оставались в этой комнате. Час приближался. Я знала, что королева Неаполитанская приехала еще с утра, но не имела сведений ни о каких подробностях. Жюно, которого я спрашивала раз десять, не знал, что отвечать мне: он был как после чудесного сна и, пробудившись, будто все еще хотел уйти назад в свой обольстительный сон. Я не знала, следовательно, ничего, когда увидела, что к нам входит граф Сегюр.

Он отозвал меня к оконной нише, а известно, что в здании ратуши эти углубления похожи на кабинеты.

– Ну, – сказал он мне тихо, – вот вам новое дело… Весь рой ваш должен перелететь в верхние слои атмосферы, а с ними и вы, прекрасная наша губернаторша. Здесь вам нечего больше делать. Императрица, – продолжал он тише, – будет встречена одним господином Фрошо… Я сказал это… Да вы слышите меня?!

Он имел основания задать мне этот вопрос – я будто окаменела.

– Но что значит это запрещение?

– Не знаю… Или, хуже сказать, знаю, но не могу сказать…

Он засмеялся. Но я не могла даже улыбнуться. Запрещение, так странно сделанное, казалось мне ударом колокола, возвещающим смерть несчастной императрицы. Наполеон, смело идя против общего мнения, чрезвычайно дорожил, однако же, приговором его и особенно ропотом. Они не становились для него основанием поступков, но, по крайней мере, значили очень много. То же происходило, несомненно, в этом случае: он хотел, так сказать, посеять посреди этого народного праздника первую мысль, что развод уже совершен. Но мысль сомнительную, которая позволяла размышлять потихоньку и не воспринималась как необратимое событие.

Все эти мысли бегло мелькнули в уме моем, и думаю, что я не ошибалась.

Я отошла в большом замешательстве, но Сегюр опять позвал меня:

– Император не хочет, чтобы вы говорили об этом приказании как отданном им самим… Будьте осторожны в своих поступках.

– Господи, Боже мой! – вскричала я. – Да что же могу я сказать? Неужели стану говорить этим дамам, что мои собственные причуды мешают мне идти навстречу императрице?

– А почему бы и нет? Хорошенькие женщины позволяют себе все…

Я с досадой пожала плечами, потому что комплимент его не растрогал меня и я не знала, что мне делать.

– Если бы со мной был господин Нарбонн! – сказала я громко, следуя нити своих мыслей.

– Ну вот еще! Да на что он вам? Неужели вы думаете, что я хуже вам советчик, чем этот повеса Нарбонн? Если у него есть хоть сколько-нибудь рассудка, так это он от меня же и получил его.

– Оттого-то у вас и осталось его так мало. Но посмотрим! Так помогите мне хоть немного, ибо я не знаю, что мне делать.

Граф Сегюр был столь же добр, сколь любезен. Он принадлежал к числу людей, которых всякий желал бы иметь своим отцом, братом и мужем. Он взял меня за руки, поглядел на меня растроганно и сказал:

– Неужели это вас так опечалило? Полноте! Она уже давно была готова сломаться… Я разумею, корона… Не та, большая – она очень крепка![208]208
  Я часто думала об этих словах Сегюра. Боже мой! Так судили даже лучшие умы!


[Закрыть] Я говорю о маленькой, легкой, щегольской короне, которую милая наша императрица надела слишком набекрень. Вот отчего она и падает. Что можете вы тут сделать? Не больше моего! Будем исполнять данные нам приказания и молчать. Пойдите к этим дамам и скажите им… Например, скажите им, что у вас болят зубы; а если им покажется странно, что болят такие зубы, как ваши, вы будете отвечать, что хотите ввести это в моду и вместо зубов у вас вставлено теперь жемчужное ваше ожерелье.

Я не могла удержаться от смеха.

– Черт возьми! Не смейтесь, пожалуйста, примите важный вид, вид парижской губернаторши… Как будто на вас нет перьев… Я в качестве обер-церемониймейстера…

– Боже мой! Да не мучайте меня! Отвечайте лучше не шутя: королева Неаполитанская приехала?

– Разве вы не видите этого?

– Приедет ли она сюда?

– Само собой разумеется! Она приедет с императором. Императрица же явится прежде них, и одна, с обычными своими дежурными.

Я топнула ногой.

– Это ужасно! – вскричала я. – Император и не думал об этом вчера! Но что же мне говорить? Что мне делать?

– Послушайте, – сказал мне серьезно граф Сегюр, увидев мое волнение, – император, конечно, не думает требовать, чтобы вы уверяли всех этих дам, будто вы, по собственному вашему желанию, решились дать такой оборот вашим и их поступкам… Тут присутствует воля властителя, а кто не поймет этого, тем хуже для него. Ну, я иду… Угодно ли, чтобы я послал вам Нарбонна?

– А на что он мне теперь? Вы уже дали мне совет, хоть и не сказали ничего.

– Знаете, на кого мы похожи теперь? На вашу горничную и моего камердинера, только у нас выговор получше, чем у них, а впрочем, все такая же болтовня.

– Да, да, – отвечала я, – и такое же равнодушие!

Он пожал плечами, взял меня за руки и проникновенно посмотрел на меня.

– Вы дитя! – сказал он. – Как, неужели вы столь наивны, что ожидаете увидеть жалость, если бы такое событие случилось в вашем семействе? Бедная Лора! Ожидайте только любопытства, если вы сильны, и досады, если это не так.

И он вышел.

Что касается меня, я пошла к моим дамам, чтобы объяснить им, как должны мы занять места, оставленные для нас в тронном зале, когда Жюно и Фрошо вошли в комнату.

– Боже мой! – сказал мне Фрошо. – Что с вами сделалось? Вы посинели… Стали именно синяя; вам холодно?

Я пылала, напротив.

Они онемели, когда я им все рассказала. В это время мы услышали движение на площади.

– Нельзя мешкать ни минуты, – сказал Жюно. – Если ты войдешь в тронный зал за императрицей, хоть и не выйдя предварительно к ней навстречу, император все-таки подумает, что ты выходила, и тебе достанется! Надобно и тебе, и этим дамам прийти туда раньше нее.

Мы вошли в зал и едва уселись там, как забил барабан: приехала императрица.

Никогда не забуду ее в этом наряде, который она умела носить так достойно! Никогда и лицо ее, всегда столь кроткое, а в этот день задернутое крепом печали, не уйдет из моей памяти. Явно было, что она не ожидала увидеть эту большую лестницу пустой, хоть Жюно и был там, подвергая себя выговору императора, и даже сделал так, что там встретились несколько дам, которые сами не знали, зачем вышли. Это, однако, не обмануло императрицу, и поэтому, когда она вошла в большой зал и приблизилась к трону, на который готовилась сесть, может быть, в последний раз перед жителями великого города, ноги ее ослабели и глаза наполнились слезами. Я старалась встретить взор ее, я желала бы упасть к ногам ее и сказать, как сама страдала! Она поняла мое чувство и кинула на меня самый горестный взгляд, какой только появлялся у нее с тех пор, как эта корона, теперь лишенная своих роз, украшала ее голову. Какую скорбь высказывал этот взгляд, как много открывал он горя! Боже мой! Как она должна была страдать в этот жестокий день!

За нею шли госпожа Ларошфуко и две придворные дамы, имена которых я забыла. В тот день я видела только ее.

Она тотчас села. Жюно был подле нее…

– Ты не боялся гнева Юпитерова? – спросила я у него после.

– Нет, – отвечал он с мрачным видом, который поразил меня, – нет, я не боюсь его, когда он виноват.

Барабан известил о приезде императора, через несколько минут показался и он сам. Он шел быстрыми шагами, сопровождаемый королевой Неаполитанской и королем Вестфальским.

Наполеон нашел свой Париж в странном состоянии. Правда, он явился победителем враждебной монархии, но это монархия, несмотря на свое тогдашнее истощение и расстройство, оказала нам серьезное сопротивление, так что очень многие французы были в трауре. Лавры наши уже начали терять свою первоначальную зелень… Кроме того, говорили об учреждении восьми крепостей, которые должны были служить государственными тюрьмами, говорили о разводе. Жозефину любили, и это известие побудило ропот среди парижан. Император знал все это, и его лицо, когда он заходил в зал, выражало это ясно.

Несмотря на жестокий зимний холод, в комнатах было чрезвычайно жарко. Неаполитанская королева хотела своею очаровательной, приветливой улыбкой заставить парижан сказать: «Приветствуем тебя опять среди нас!» и разговаривала со всеми весьма нежно. Император тоже хотел быть любезным, обходил собрание, говорил, спрашивал; около него мелькал Бертье, исполняя в этом случае больше должность камергера, нежели коннетабля.

Имя Бертье напомнило мне одно происшествие, ничтожное, но которое в тот вечер оскорбило меня ужасно. Император поднялся со своих кресел и сходил со ступенек трона, чтобы в последний раз обойти собрание. Я видела, что, подымаясь, он наклонился к императрице и, вероятно, сказал, чтобы и она тоже шла. Он встал первый; Бертье, находившийся за ним, поспешил проводить его, а поскольку в этот момент императрица тоже встала, то он ступил на шлейф ее мантии, чуть не упал сам, почти уронил ее и, не извинившись, поспешил за императором. Нет сомнения, что Бертье нисколько не имел намерения выказать грубость императрице, но он знал тайну, знал, какую драму готовятся играть. Императрица тотчас остановилась с самым благородным видом, улыбнулась, будто от неловкости, но глаза ее были полны слез, а губы дрожали.

Жар в комнатах был удушающий. Император обходил вокруг большую галерею и говорил с одной стороной, между тем как императрица шла по другой. Я была подле нее, когда толпа придвинулась. Чувствуя, что кровь подступает у меня к горлу и может хлынуть, я отошла к окошку, ощущая такую дурноту, что в глазах у меня помутилось. Я не видала больше ничего и только могла позвать Жюно. Он услышал мои жалобы, подхватил меня и перенес на руках в комнату Фрошо, единственную не занятую во всем доме. Видя, что я все еще не перевожу дыхания, он сорвал с меня ожерелье, разорвал платье, корсет, выдернул все ленты, шнурки, и я, благодаря этой искренней заботливости, вздохнула наконец. После этого он закутал меня в мою шаль и, уже не думая ни о каких обязанностях, посадил в карету и отвез домой. Так окончился для меня этот праздник.

На другой день молодой человек, служивший при графе Фрошо, появился в нашем доме и просил позволения переговорить. Тогда только что открыли ставни в моей спальне, и я была в каком-то сонливом, неопределенном состоянии. Императрица присылала справиться о моем здоровье, так же как и другие особы, и я думала, что и посланный Фрошо явился за тем же. Но он требовал разговора со мной и отдал мне шкатулку: там увидела я все свои бриллианты! Бедный Жюно и не подумал о них, унося меня, а я была в таком состоянии, что не могла думать ни о чем. Следовательно, не будь у Фрошо таких верных людей, я лишилась бы своих бриллиантов.

Не помню, прежде или после этого праздника, Бертье давал нам большую охоту в Гросбуа. У меня осталось в памяти только, что там было очень холодно и очень скучно.

Когда мне принесли приглашение, я так страдала болью в груди и в желудке, что была готова отказаться; но Жюно не хотел этого: он очень любил Бертье, да я и сама любила его. Сверх того, списки составлял император или, по крайней мере, всегда просматривал их сам; отказаться было нельзя.

Думаю, нынешние придворные дамы еще не забыли очарования этих проклятых путешествий, которые всегда приводили меня в ужас. Охота в Гросбуа есть одно из самых несносных для меня воспоминаний. Еще куда ни шло путешествовать в какой-нибудь императорский замок, но тут!.. Например, нас семь или даже восемь помещалось в одной комнате, и еще в такой, что я не пожелала бы ее своей горничной низшего разряда. Но тогда мы были молоды и смеялись над всем; даже то заставляло нас смеяться, что у нас не было зеркала, перед которым могли бы мы причесаться и одеться; потому что если одно зеркало на восьмерых, все равно что нет его.

На этой охоте императрица была печальна; мы угадывали причину ее грусти, и это было тяжко, потому что Жозефину любили. Еще не так заметно было это во время охоты, потому что холод мог сделать опухшими веки и красными глаза; но за обедом, вечером, когда надобно было нарядиться и смеяться, о, тогда горесть явилась со всею своей силой. Бедная женщина, сколько задушенных вздохов, сколько слез…

Обед был печальный, хотя все хотели казаться веселыми. Император велел всем веселиться, но известно, какое действие производят такие слова. Бертье, который желал дать настоящий праздник и особенно хотел, чтобы император участвовал в нем, вздумал пригласить музыкантов и комедиантов. Императрица с трудом сдерживалась. Что касается императора, он был встревожен, сердит и, кажется, совсем не расположен разделять веселье Бертье, который явно хотел убедить всех зрителей, что все очень забавно.

Наконец, развод был объявлен всенародно. Его ожидали, но я с трудом могу выразить впечатление, какое произвел он во всей Франции. Народ, горожане видели в нем угасающую звезду Наполеона. Высший класс большей частью выказал равнодушие, но тут присутствовало чувство благосклонной печали. Придворные дамы, у которых церемониальная жизнь несколько иссушает сердце, думали о своих личной выгоде и не знали, каково будет им с новой императрицей. Уже начались сожаления о доброте Жозефины, потому что в один голос все признавали ее. Общество словно оцепенело. Могу отвечать за себя, я чувствовала глубокую скорбь и на другой же день приехала в Мальмезон. Графиня Дюшатель просила меня взять ее с собой, и мы были там вместе.

Особенно драматическое обстоятельство придало новый оттенок этому событию. Принц Евгений, любовь которого к матери известна, был тогда в Париже и должен был исполнять должность государственного канцлера: именно он принес послание императора Сенату. «Слезы императора, – сказал благородный молодой человек, – могут одни составить славу моей матери».

А его собственные слезы! Как они были жгучи в тот ужасный день! Но для нее, для бедной его матери, и они были усладой, когда в бедствии своем она чувствовала их в сердце.

Императрица принимала всех, кто хотел исполнить свой долг перед нею. Гостиная, бильярдный зал и галерея были наполнены посетителями. Сама императрица никогда не появлялась столь прелестною. Она сидела по правую сторону от камина, под картиной Жироде, одетая очень просто, в огромной зеленой шляпке-капоте, которая могла помочь, если надо, скрыть слезы, тихо катившиеся по щекам ее, когда появлялся кто-нибудь, чей вид напоминал ей прекрасные минуты в Мальмезоне и время консульства, когда ее счастливые дни еще не сменились годами страданий. Но что трогало до слез всякого, кто приближался к ней, так это глубокое выражение терзающей ее горести. Она подымала глаза на каждого входившего; она еще улыбалась ему, но, если это была особа из прежнего ее общества, слезы тотчас покрывали ее щеки, без усилий, без всяких конвульсий, которые часто обезображивают лицо плачущей женщины. Отчаяние Жозефины было очень тягостно для императора, но, право, я не знаю, как мог он устоять против этого немого выражения души в ее смертельном страдании.

Когда в комнате стало меньше людей, я решилась подойти к императрице. Она взяла мою руку, пожала ее, и промолвила только:

– Благодарю!

Я поцеловала ее руку. Слово, сказанное ею, проникло мне в сердце. Я исполняла только свою обязанность, приехав в Мальмезон, и не очень заботилась, раздвинутся ли губы императора для улыбки в мой адрес, когда он узнает, что я посещала знаменитую несчастливицу. В этом отношении мой ум гораздо выше слабости женщины. Через несколько дней я опять была в Мальмезоне с моею дочерью Жозефиною, потому что крестная мать ее велела мне привезти ее. В этот раз я была у нее одна, и она не боялась открыть мне страдающее свое сердце. Она говорила мне о своих горестях с такою силой!

Хорошо еще, что дети ее обходились с нею в эти несчастные дни превосходно. Как печалилась она о потерянном ею! Но надобно признать, всего тяжелее для нее было оставить императора.

Все знают, как звучно и громко говорил кардинал Мори. Однажды в споре с ним я наконец рассердилась, потому что он называл нашим счастьем, если император соединится вновь с какою-нибудь принцессой древних королевских домов. Я доказывала, что императору незачем искать в отдалении того, что найдет он дома: счастье и признательность. Развивая свою мысль, я говорила с таким убеждением, что наконец это поколебало кардинала.

– Все это хорошо, – сказал он, – но как найти во Франции то, о чем вы говорите? Где?

– Подле вас самих.

Он широко раскрыл глаза.

– Пусть император женится на девице Массена: у него будет жена хорошенькая, молодая, свежая, превосходно воспитанная; он наградит этим заслуги старого ветерана и свяжет с собой армию неразрушимыми узами.

Я говорила так до развода, когда девица Массена была еще свободна. Мое размышление было очень верно, и как хорошо сделал бы император, если б послушался его! Я знаю, что кардинал однажды сказал о нем императору. Тот выслушал очень внимательно слова его и заметил только:

– Неужели госпожа Жюно решается затрагивать такие вопросы? Пусть остережется, чтобы они не обожгли ей пальцев.

Но кардинал был не такой человек, чтобы, заговорив о каком-нибудь предмете, тотчас оставить его. Он продолжал. Император принял наконец серьезный тон и сказал ему:

– Это дело невозможное.

А я утверждаю, что он не мог бы сделать ничего лучше. Он мог еще решиться на другое: взять жену в одном из семейств Сен-Жерменского предместья. В то время любое из них запело бы Te Deum, радуясь такой чести. Он избрал бы прелестную молодую девушку, сделал бы ее императрицей, и тогда его система смешения могла бы исполниться. Мысль моя не поверхностна: от нее зависела жизнь императора, зависел жребий его короны. Но он поступил по-своему. И что же мы увидели?