Текст книги "Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне"

Автор книги: Лора Жюно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 96 страниц)

Глава XVI. Полковник Жюно

В числе молодых офицеров, представленных моей матери генералом Бонапартом в то время, когда он был назначен главнокомандующим внутренней армии, она отличила одного – сколько за его обращение, откровенное без грубости, и за его открытый вид, столько же и за его безграничную привязанность к генералу. Эта привязанность походила почти на страсть. Энтузиазм его был так трогателен, что мать моя, возвышенная душа и любящее сердце которой понимали все сильные чувства, тотчас отличила полковника Жюно и с этого времени питала к нему искреннюю дружбу. Он иногда бывал у нас, несмотря на размолвку моей матери с его генералом. Я, тогда совершенное дитя, не могла и подумать, что этот красивый белокурый полковник, в живописном наряде, с лицом приятным и вместе строгим, через три года станет, влюбленный, просить руки девочки, на которую тогда едва обращал внимание.

Из всех офицеров, составлявших штаб генерала Бонапарта, полковник Жюно мог похвалиться самой странной и вместе с тем счастливой судьбой. Идеально храбрый, он носил на своем теле свежие рубцы, славные следы мужества, которые не могли оспаривать у него самые ожесточенные враги. Главнокомандующий сумел оценить его, и с началом возвышения Жюно соединены многие замечательные свидетельства не только храбрости его, но чести и благородства. Генерал узнал его при осаде Тулона, и узнал таким необыкновенным образом, что это стоит подробного рассказа.

Жюно родился в Бюсси-ле-Гран, в департаменте Кот д’Ор, 24 сентября 1771 года. Кстати сказать, ему дано было имя того святого, которого поминали в день его рождения, и потому его имя принадлежит к самым неупотребительным, какие когда-нибудь встречались во Франции: Андош. И сколько же хлопот оказалось с этим несчастным именем у искусников угождать, которые в рифму воспевали сильных людей!

Родители Жюно были добрые буржуа, и все семейство их жило в довольстве. Двое братьев его матери служили: один – медиком в Париже, где пользовался заслуженным уважением, другой – старшим каноником собора в Эвре, от чего имел хороший доход.

До революции 1789 года дети буржуа не поступали на военную службу, и потому Жюно готовился к юриспруденции. Он хотел быть адвокатом и учился хорошо. Воспитание его, начатое в Монбаре, было окончено в училище города Шатильона. Там-то узнал он Мармона, воспитанника того же училища, и их соединила неразрывная дружба, хоть и следовали они по одному пути. Эта дружба окончилась только со смертью Жюно в 1813 году.

Характер Жюно, достойный особенного внимания, не всегда бывал оценен теми, кто сближался с ним, потому что он сам иногда препятствовал этому одним своим недостатком, который вредил всем его прекрасным свойствам. Недостаток этот – чрезвычайная раздражительность, легко пробуждавшаяся у него даже от одного признака вины. Одно предположение, что кто-либо, особенно из его подчиненных и в отношении к службе, виноват, становилось поводом к выговорам, тем более строгим, что в подобном случае он так же поступил бы с каждым из своих родных. Сколько это обхождение наделало ему врагов, хотя они могли упрекать его только в том, в чем сами были виноваты! Неточность по службе, небрежность в одежде, сомнительное распоряжение – все это выводило его из себя, и тогда откровенность его уже не знала мягких слов.

Жюно, со своею прекрасной душою, не ведал лжи и был великодушен и благороден. Враги его старались представить это пороком; но многочисленное его семейство, имевшее в нем опору, и множество военных инвалидов и вдов, обремененных детьми, получавших от него пенсии и пособия, всегда назовут эти качества добродетелью благородного сердца.

Может быть, подумают, что я пристрастно начертала портрет моего мужа; но это несправедливо. Я пишу в порыве вдохновения одной истиной. Обольщения мои прошли все и давно. Я исполняю только обязанность, признавая добродетели, которые точно были в нем. Он в высокой степени обладал качествами доброго сына, доброго друга и превосходного отца. Помню, как однажды Фокс говорил мне, что накануне был растроган, видя Жюно при выходе из Оперы, ухаживающего за своей матерью с такою заботливостью, с таким почтением, как он ухаживал бы за супругой первого пэра Англии. Сколько друзей со школьной скамьи! Сколько бедных родственников, которым он помогал, которых спас!.. Сколько неблагодарных, обязанных ему состоянием, защитою, дружеством! В Париже есть человек, долго служивший при нем и пользовавшийся всей его доверенностью. Он заслужил искреннюю нашу признательность теми попечениями, какие оказывал нам, когда наше положение стало отчаянным во время отъезда Жюно в Иллирийскую провинцию и после его смерти. Он, бывший домашний секретарь герцога Абрантеса, мог узнать благородные и великодушные поступки его в отношении своего семейства. Я говорю о человеке, который живет сейчас в Париже и может засвидетельствовать то, чего требует благородное сердце: это господин Фиссу, он теперь маклер в банке.

Жюно обожал своих детей. Надобно знать, как знаю я, заботливость его, нежную и пламенную даже среди опасностей. Какие письма иногда писал он мне! Как были они трогательны своим простодушием! Он хотел знать, прорезался ли десятый зуб у его сына и когда отыму я от груди маленького Родрига? Что делают дочери его? Выросли ли они? Работают ли? Эти подробности могут показаться наивны, но письма были писаны под неприятельским огнем, среди снегов России или через час после того, как пуля прилетела ему в лицо, и даже прежде перевязки. Я храню все эти драгоценные письма. Дети мои получат их от меня как священное наследство[25]25
  В людях, окружающих нас, до'лжно отыскивать друзей и врагов. Слуги прилепляются к нам сообразно нашим свойствам; они могут узнать их не все или не говорить хорошего, но пороки наши и даже недостатки всегда окажутся у них на языке. У Жюно было два камердинера: один жил у него восемнадцать лет и умер, находясь при нем, по возвращении из России; другой оставил его только после смерти и был при нем девять лет. Характер, ужасный жестокостью, не сохранил бы при себе так долго близких.


[Закрыть].

Вступив во взрослую жизнь вместе с революцией, Жюно стал настоящим сыном ее. Ему было только двадцать лет, когда прогремел первый барабан. Воинственный клик раздался по всему королевству; многие хотели битвы, все уже тяготились покоем. Не будь Жюно моим мужем, я сказала бы, что он тотчас сделался юным Ахиллесом. Будто произошло внезапное пробуждение, возникла страсть к бою, и тотчас случилось полное забвение праздной, мирной жизни. Описывая мне то время, он как-то сказал: «Однако мне кажется, что я всегда был таков».

Тогда-то вступил он в знаменитый батальон волонтеров департамента Кот д’Ор, столь славный множеством генералов и высших офицеров Империи, вышедших из него. После сдачи Лонгви батальон отправился к Тулону, который надобно было освободить от англичан. Это самое страшное время революции! Жюно служил сержантом в полку гренадеров; это звание получил он на поле сражения. Часто, рассказывая мне о первых годах своей бурной жизни, он говорил об этом событии как о безмерно важном для него. Он уверял меня, что на поприще военных почестей ничто не могло для него сравниться с той безумной радостью, какую почувствовал он, когда товарищи, все такие же храбрые, как он, выбрали его сержантом, а командир утвердил его в этом звании, и когда он был возведен на зыбкий щит, составленный из штыков, обагренных еще свежей кровью неприятеля.

Однажды находился он в карауле на батарее санкюлотов. Артиллерийский офицер, за несколько дней до того приехавший из Парижа для управления осадными действиями под началом благоразумного Карто, потребовал от караульного офицера, чтобы тот дал ему молодого сержанта, умного и смелого. Офицер тотчас вызвал Жюно, и артиллерист устремил на него свой проницательный взгляд, казалось, уже привыкший проникать в самую суть людей.

– Ты переоденешься, – сказал офицер, – и отнесешь это приказание туда. – Он указал рукой на самую отдаленную точку берега и объяснил, что нужно сделать.

Молодой сержант покраснел, и глаза его заблестели.

– Я не шпион, – отвечал он. – Сыщите другого для выполнения вашего приказания. – И он пошел прочь.

– Ты не хочешь повиноваться? – спросил его строгим голосом начальник артиллерии. – Знаешь ли, чему подвергнешься за это?

– Я готов повиноваться, – возразил Жюно, – только пойду, куда вы приказываете мне, в своем мундире или не пойду совсем. Довольно чести для этих… англичан.

Начальник усмехнулся и поглядел на него внимательно.

– Но они убьют тебя! – сказал он.

– Что ж за дело вам? Вы не знаете меня, о чем же вам жалеть?.. Словом, я иду, но в мундире. Хорошо?

Жюно опустил руку в свой патронташ:

– С саблей и с этими конфетками у нас, по крайней мере, будет веселый разговор, если английские господа вздумают поговорить со мной.

Когда он удалился, начальник артиллерии спросил:

– Как имя этого молодого человека?

– Жюно.

– Он далеко пойдет. – И начальник записал его имя в свою книжку. Это мнение было очень важно, потому что читатели угадывают имя начальника артиллерии: то был Наполеон.

Через несколько дней на той же батарее санкюлотов Бонапарт потребовал кого-нибудь, кто имел бы хороший почерк. Жюно вышел из рядов и стал перед ним. Бонапарт узнал сержанта, который уже обратил на себя его внимание. Он изъявил ему участие и велел писать письмо под диктовку. Жюно сел на бруствер той же батареи. Едва окончил он письмо, как бомба, пущенная англичанами, разлетелась в десяти шагах и осыпала песком с землей его и письмо.

– Славно! – сказал Жюно усмехаясь. – А у нас не было песку обсушить письмо.

Бонапарт кинул взгляд на молодого сержанта: тот оставался спокоен и даже не вздрогнул. Этот случай решил его судьбу, и он остался при начальнике артиллерии. Когда город взяли и Бонапарт сделался генералом, Жюно просил в награду за свое мужество при осаде только одного: звания адъютанта при генерале[26]26
  Жюно и Мюирон, погибший после таким несчастным образом, были двумя первыми адъютантами при Наполеоне.


[Закрыть], предпочитая низший чин тому, какой мог бы получить, оставшись в своем корпусе; но для этого надобно было расстаться с Бонапартом, а Жюно уже не хотел этого.

Жюно, одаренный душой огненной и сердцем благороднейшим, вскоре прилепился к своему генералу с преданностью, похожей на обожание. Еще не измеряя вполне гиганта, бывшего перед ним, он своим проницательным взглядом видел великого человека.

Вот извлечение из письма, подлинник которого у меня в руках. Оно написано в 1794 году, когда отец Жюно, встревоженный решительными намерениями сына, просил у него каких-нибудь сведений о человеке, избранном им в путеводители своей судьбы. «Для чего оставил ты Лаборда? Для чего оставил ты свой корпус? Что это за генерал Бонапарт? Где служил он? Его не знает никто».

Жюно отвечал своему отцу и объяснил, почему службу в штабе, особенно такую деятельную, какую будет вести при своем генерале, он предпочел медлительной в последствиях службе при своем батальоне. Далее он писал: «Вы спрашиваете меня, кто таков генерал Бонапарт? Я мог бы отвечать вам, как Сантель: „Чтобы узнать, кто таков он, надобно быть им самим“. Скажу вам, однако, что, сколько могу судить о нем, это один из тех людей, на которых природа бывает скупа и дает их миру только по одному на столетие».

Отправившись в Египет, Наполеон ехал через Бургундию. Он остановился в Дижоне, где был тогда мой свекор, который и показывал ему письмо своего сына. «Оно только подтверждает мое убеждение в привязанности ко мне вашего сына, господин Жюно, – сказал генерал. – Он доказал мне ее ясно и трогательно. И вы, и он можете быть уверены, что я буду способствовать всеми моими средствами и властью успехам его на нашем опасном пути».

Свекор мой уже не спрашивал тогда, что это за генерал Бонапарт: слова его были святы для старика. Через четверть часа все, что сказал ему Бонапарт, было записано, и листок этот лежал в левом его кармане, подле сердца. С этой минуты он почти так же любил Наполеона, как и сын его.

Бонапарт сдержал слово, данное им отцу Жюно. Он был для своего адъютанта добрым и полезным покровителем; но зато сколько появлялось поводов к этой благосклонности! Из предшествующих страниц вы видели, как Жюно в отчаянии, что взяли под стражу и обвинили генерала Бонапарта, хотел разделить его заточение, как сам Наполеон не принял его жертвы и объяснил, что он может быть ему более полезен, оставшись на свободе. В самом деле, мы видим, что письмо Наполеона в свою защиту, посланное им к представителям народа Альбиту и Салицетти, писано рукою Жюно, там только несколько поправок сделано рукой Наполеона. После освобождения Наполеона Жюно, как мы видели, следовал за ним в Париж. Тут он делил с ним бедность и делился всем, что получал из дому.

«Галеоны еще не прибыли, – говорил Бонапарт моей матери, когда зашел к ней с хмурым лицом, в сером своем сюртуке, который после прославился, но тогда был только изношенным костюмом. – Дилижанс из Бургундии еще не приезжал, и если не приедет сегодня вечером – завтра мы без обеда. Разве только вы, госпожа Пермон, примете нас».

Галеонами называл Наполеон двести или триста франков, которые присылала госпожа Жюно своему сыну, а тот делил их с генералом. «И всегда мне достается бо́льшая часть», – прибавлял Наполеон.

Когда после 13 вандемьера Наполеон получил командование над внутренней армией, то взял себе и других адъютантов. В числе их находился Мармон, и Жюно, вместе с ним и Мюироном, оставался избранником в штабе, причем Жюно и Мюирон были связаны тесной дружбой.

Довольно примечательная особенность в характере, или, лучше сказать, в сердце, Жюно: он был так же слаб и суеверен в отношении к любимым своим друзьям, как беззаботен и дерзок в отношении к самому себе. Всякий раз перед сражением он мучился за своих друзей и успокаивался не прежде, как опять увидевшись с ними.

Накануне битвы при Лонато (Кастильоне), находясь целый день на дежурстве, он сделал, может быть, двадцать лье верхом, развозя приказы в различные стороны, и лег обремененный усталостью, но не раздеваясь, чтобы при первом сигнале быть готовым. В тот день Мюирон доверил Жюно свои планы: он хотел после похода взять отпуск и ехать в Антиб жениться на молодой богатой вдове, в которую был влюблен. Естественно, сон Жюно, приняв оттенки впечатлений дня, представил их ему, но в другом виде. Едва заснул он, как ему привиделось, что он на поле сражения, покрытом мертвыми и умирающими. С ним дерется высокий всадник в шлеме; вместо копья у него длинная коса, и один из ударов глубоко поражает Жюно в левый висок. Во время борьбы шлем падает, и Жюно видит скелет: это Смерть с косою. «Я не смогла сегодня взять тебя, так возьму одного из твоих друзей, – сказала она. – Берегись!»

Жюно пробудился: пот покрывал его. Рассветало, и уже слышалось то движение, которое обыкновенно предшествует страшному дню. Он хотел заснуть снова и не мог, потому что был слишком взволнован. Сон разбудил в нем беспокойство, и оно увеличивалось в нем ежеминутно. По странности, которую невозможно объяснить, он совсем не беспокоился в этот день о Мюироне: мысли его занимал Мармон.

Началась битва. Жюно получил две раны в голову: одна осталась у него рубцом вдоль левого виска, другая пришлась около затылка. Опамятовавшись, он спросил, где Мармон: его не находили. Офицер, посланный за ним, возвратился и безрассудно сказал главному хирургу Ивэну, который перевязывал раны Жюно, что Мармона нет. Жюно вспомнил о своем сне и впал в бешенство, испугавшее хирургов. Об этом сказали главнокомандующему, тот сам пришел к своему любимому адъютанту и хотел успокоить его; но Жюно не слушал ничего, и если бы в это самое время не возвратился Мармон, посланный главнокомандующим куда-то (кажется, в главную квартиру генерала Массена), Жюно, возможно, пал бы жертвой столбняка. Увидев своего друга, он тотчас успокоился, и ему показалось, что уже больше нечего бояться.

– А вот и ты! – воскликнул Жюно, взяв его за руку, а потом начал осматривать неперевязанным глазом, нет ли у того ран. Вдруг чрезвычайно грустное выражение лица Мармона поразило его; образ Мюирона пролетел перед его глазами. – Где Мюирон? – вскричал он. – Где Мюирон?! Я хочу видеть его.

Мармон потупил глаза; хирург взглянул на Гельдта, денщика Жюно, давая знак молчать. Жюно понял их.

– Ах! Ведьма сдержала свое слово! – вскричал он.

В самом деле, Мюирон был убит.

Во все продолжение итальянских походов Жюно следовал за Бонапартом на полях славы и не щадил своей крови. Он участвовал во всех знаменитых битвах: при Арколе, Лоди, Кастильоне, Лонато, Тальяменто и проч. Бонапарт ценил его. Ему поручил он дело в Венеции, где требовалась и тонкость ума, и чрезвычайная твердость характера. Жюно привез в Париж знамена, в завоевании которых участвовал, и поручение это, как увидим далее, имело цель дипломатическую.

Самую ужасную рану получил он от пули в Германии, где воевал в числе волонтеров. Эта рана и в зажившем виде приводила в ужас; какова же была она сначала? Через нее можно было почувствовать пульсацию в мозгу, а шрам остался длиной по крайней мере в дюйм и глубиной почти в сантиметр. Три или четыре года эта рана открывалась довольно часто, самым странным и жестоким образом. Однажды в Милане, у госпожи Бонапарт, играя в очко, Жюно сидел за круглым столом спиной к двери кабинета главнокомандующего и не слышал, как тот вышел из своего кабинета. Наполеон сделал знак молчать, подошел тихонько и, запустив руку в прекрасные белокурые волосы своего адъютанта, потянул за них довольно сильно. Жюно не мог сдержать крика, такой жестокой оказалась боль. Он пробовал улыбаться, но лицо его сделалось бледно, как у мертвеца, а потом его залил страшный румянец. Генерал отдернул руку – она была вся в крови.

Жюно соединял блестящее, творческое воображение с умом ясным и на лету схватывающим все новое. Он изучал все с быстротой невероятной; очень легко писал премилые стихи, имел замечательное актерское дарование для домашнего театра и превосходный почерк. Глядя на его письма, можно было сказать, что ум у него и в сердце. Он обладал характером живым и даже вспыльчивым: это происходило от быстрого обращения крови; но никогда не бывал он груб и свиреп, и за тринадцать лет нашего союза я не видела таких сцен, о каких говорится в «Дневнике»: император не мог говорить о них или, может статься, в рассеянности произнес одно имя вместо другого. Жюно в своем доме с саблей в руке расправляется со своими кредиторами?! Такая картина смешна для тех, кто знал Жюно и его старание поддержать достоинство занимаемого им высокого места.

Жюно изучал все, что сделал герцог Бриссак во время управления Парижем. Должность, столь важная при Бурбонах, стала совсем иначе важна при императоре. Парижский губернатор действительно начальствовал над почти восьмидесятитысячным войском. Начальство его, по крайней мере при Жюно, простиралось до Блуа и, кажется, даже до Тура. К нему являлись все значительные военные, иностранцы и французы, проезжавшие через Париж. Он принимал всех чем-нибудь значительных людей, посещавших Францию, и с первого дня своего назначения хотел напоминать герцога Бриссака не двумя косами и белым шарфом, а вежливостью обращения. Это желание – быть в приятных отношениях с обществом – питал он неизменно, несмотря на любовь свою к республике и отвращение к старым обычаям.

Глава XVII. Бонапарт в Египте

В Египте Жюно стал генералом. Этот чин, всегда почитаемый счастьем по службе, особенно в возрасте Жюно (в двадцать семь лет), не казался ему таковым. Жюно оставлял человека, столь им любимого, и не мог служить при нем: в немногочисленной их армии генералы не выбирали себе места; надобно было идти, куда приказывала служба.

Известно состояние Египетской армии и совершенный раздор между начальниками. Партия генерала Бонапарта была наиболее многочисленна; но само это разделение оказалось пагубно. Личная опасность делала каждого более раздражительным, непреклонным, особенно в отношении к противной партии. Клебер, Дама́ и множество других генералов – впрочем, люди редких достоинств – старались избежать власти главнокомандующего. После я буду говорить о характере этих людей, о которых имею сведения подробные и верные. Я наблюдала за ними сама и могу составить о них собственное мнение.

Сделавшись генералом, Жюно хотел стать достойным и других, больших наград. Но тогда генералы назначались у нас не по благосклонности. Конечно, можно привести в пример ряд исключений, указать на несколько человек, занимавших высокие посты без способностей, лишь по милости и покровительству. Сам император после был принужден удалить их. Это правда; я никогда и не отрицаю таких исключений. Но вообще можно сказать, что в описываемое мною время, более чем когда-нибудь и разве еще во время Империи, награждали исключительно одни достоинства.

Император удивлял и в этом, как почти во всем другом. Согласно своим честолюбивым понятиям он мог бы окружить себя недостойными личностями и сделать это назло всем. Посмотрите, однако, кого возвышал он: ни один не был ничтожен; все имели какое-нибудь свое преимущество. Даже Бертье, которого обманутая дружба и преданное доверие заставили произнести суждение, подсказанное раздраженной душой, даже Бертье совсем не заслуживал того эпитета, какой дан ему в «Дневнике». Бертье был удивительный работник, до мелочности точный в подробностях своего управления (а это драгоценно для писанины[27]27
  Это любимое словечко императора. Я часто слышала, как он говаривал, что древние имели над нами преимущество: у них не тащилась за армией другая армия писак.


[Закрыть] в армии). Он всегда был готов служить своему генералу. И в ледяных пустынях России, и среди палящих песков Египта он даже спал одетым, так что мог явиться к своему генералу, а потом императору во всякое время дня и ночи; его никогда не заставали врасплох. Сверх того, он был совсем не злой человек. Он заступался за тех, кого часто оскорбляла вспыльчивость императора. С насмешкой говорят о его сердечных привязанностях – но это кажется мне уже нестерпимо!

Поговорим лучше об одном случае этого похода, и сказанные тогда Наполеоном слова ясно выразят дружбу его к Жюно.

В числе решительных противников главнокомандующего, одним из самых пылких был генерал Ланюсс, брат того Ланюсса, который в последнее время начальствовал в Безансоне. Жюно пересказали однажды такие ужасные и даже страшные для благополучия армии слова Ланюсса, что с этой минуты уважение, которое внушал Ланюсс храбростью своей, исчезло в нем совершенно. «Я стал ненавидеть его», – говорил мне Жюно, рассказывая об этой ссоре.

Между ними еще сохранялась наружность дружбы; но сердца их уже были далеки одно от другого. Мюрат хотел помирить генералов и пригласил их к себе обедать вместе с Ланном, Бессьером и, кажется, Лавалеттом, который был тогда адъютантом главнокомандующего.

Обед прошел тихо; после обеда начали играть в бульот. Во время игры говорили об одном маневре, к которому готовилась армия. Ланюсс высказывался и улыбался так насмешливо, что Жюно закипел. Бессьер, сидевший возле него, несколько минут удерживал гордеца. Но Ланюсс, видя, что ему не возражают, продолжал говорить о положении армии в неприличных выражениях. Посреди своей речи он вдруг обернулся к Жюно с просьбой:

– Жюно, дай мне взаймы десять луидоров; я проигрался.

– У меня нет денег, – отвечал Жюно сухо, хотя перед ним лежала груда золота.

Ланюсс пристально посмотрел на него:

– Как должен я принять ответ твой, Жюно?

– Как тебе угодно.

– Я спрашивал, хочешь ли дать мне взаймы десять луидоров из тех денег, которые перед тобой.

– А я отвечаю, что деньги передо мной, но их нет для такого изменника, как ты.

– Только подлец может сказать это! – вскричал Ланюсс вне себя.

В одно мгновение все вскочили.

– Жюно! Ланюсс! – закричали со всех сторон, стараясь успокоить их, потому что Жюно пришел в бешенство от полученного эпитета, но затем вдруг утих.

– Послушай, Ланюсс, – сказал он тихим голосом, который странно противоречил судорожному его гневу. – Я сказал тебе, что ты изменник, но я не верю этому. Ты сказал мне, что я подлец, но ты тоже не веришь этому, потому что мы оба храбрые люди. Мы должны драться, и один из нас не встанет. Я ненавижу тебя, потому что ты ненавидишь человека, которого я люблю, которому поклоняюсь. Нам надобно драться, и сей же час. Клянусь, что не лягу сегодня спать, пока не кончу этого дела.

Все свидетели этой сцены чувствовали, что слова, сказанные ими друг другу, требуют крови и даже смерти. Но как быть? Генерал сказал свое мнение о дуэлях: он не хочет их в своей армии. Если дело отложить до завтра, он узнает о нем, и тогда невозможно станет окончить его.

У Мюрата был большой сад; он простирался до Нила; следовало зажечь факелы, и противники могли тотчас драться. Было уже десять часов вечера, и наступала темная ночь.

– На чем драться? – спросил Жюно.

– Прекрасный вопрос! – воскликнул Ланюсс. – На пистолетах!

Все взглянули на него с удивлением. Оскорблен был он и по законам дуэли мог выбирать оружие. Потому-то все изумились, что он выбрал такое, которым рука Жюно приносила верную смерть. Известно, что это был самый искусный стрелок из пистолета не только во Франции, но и во всей Европе: на двадцати пяти шагах он попадал в туза и всегда пополам разрезывал пулю, целясь в острие шпаги.

– Я не стану стреляться с тобой на пистолетах, – холодно сказал он Ланюссу, – ты не умеешь стрелять. Тебе не попасть и в ворота… Бой должен быть равным. У нас есть сабли: пойдем!

Бессьер, второй (кроме Мюрата) секундант Жюно, сказал ему тихо, что он дурачится, что Ланюсс очень силен на эспадонах, а Жюно явно слабее его.

– Дерутся для того, чтобы убить противника, – прибавил Мюрат. Но Жюно не хотел ничего слышать. Пошли в сад, и доро́гой Ланюсс опять повысил голос и позволил себе оскорбительные для Жюно и Бонапарта слова.

– Ланюсс, – сказал Жюно, – это прилично какому-нибудь трусу, а ты человек храбрый. Можно подумать, что ты хочешь разгорячить себя.

Ланюсс отвечал бранью; Ланн заставил его молчать.

– Перестаньте же, Ланюсс! – вскричал он, сопровождая речь свою теми сильными словами, которые примешивал ко всему. В то время и даже гораздо позже я не слыхивала, чтобы он сказал два слова, не прибавив третьего бранного.

Когда пришли на место, секунданты осмотрелись и не хотели позволять дуэль: Нил, выступая из берегов, сильно размыл территорию, так что можно было оступиться на всяком шагу.

– Если бы это было еще днем! – сказал Мюрат. – А теперь вы не можете драться тут.

– Вздор! – вскричал Жюно, сбросил мундир и выхватил саблю; Ланюсс сделал то же.

Жюно хорошо владел шпагой; эспадон (большая шпага) также не выпадал у него из рук. Жюно был ловок, храбр и совершенно хладнокровен; но ему хотелось побыстрее закончить, и, улучив минуту, он рубанул Ланюсса так, что снес верх его шляпы и пуговицу, за которую прикрепляется галун; удар слабо задел щеку. Но Жюно сам едва не лишился жизни, потому что Ланюсс воспользовался движением и сбоку нанес противнику удар в живот: рана была велика, дюймов на восемь в длину. С большим трудом Жюно перенесли. Рана оказалась чрезвычайно опасной в стране, где больше всего нужно опасаться воспаления внутренних органов. Но больного окружали искусные врачи, друзья: они скоро избавили его от опасности.

Главнокомандующий пришел в бешенство, когда на следующее утро Деженетт по просьбе самого Жюно сообщил о случившемся. «Как, они режут друг друга?! Там, посреди тростника, на берегу, они хотели бросить нильским крокодилам труп того, кто падет мертвым?! Разве не довольно им арабов, язвы и мамелюков? Жюно заслуживает, чтобы я на месяц засадил его под арест, когда он выздоровеет!» Это собственные слова Бонапарта. Он довольно долго не навещал Жюно, говоря, что тот виновнее Ланюсса. Однако услышав на следующий день о причине дуэли, он заметил: «Бедный мой Жюно!.. Ранен за меня!.. И, повеса, не хотел стреляться!..»

Когда Бонапарт оставлял Египет, Жюно был начальником в Суэце. Известно, что отъезд Бонапарта был обставлен особой таинственностью; но какое нежное, доброе письмо написал главнокомандующий Жюно! Это письмо, вероятно, забытое Бурьеном, написано от руки последнего; только слова привет и дружба написаны рукой Бонапарта. Вот оно:

«Бонапарт, Главнокомандующий армией и сотрудник Института, бригадному генералу Жюно.

Оставляю Египет, мой милый Жюно. Ты далеко от того места, где я сажусь на корабль, и потому я не могу взять тебя с собой. Но я отдаю Клеберу приказ отправить тебя в течение октября. Где бы ни был я, в каком бы положении не находился, будь уверен, что я никогда не перестану доказывать тебе мое нежное расположение.

С приветом и дружбой,

Бонапарт».

Клебер хотел оставить Жюно у себя; Жюно никак не хотел этого. Он долго не мог добиться корабля, чтобы отплыть в Европу, и страдал, оставаясь вдали от отечества и от того, кто один мог заставить его переносить изгнание.

Несмотря на внешнее дружелюбие, Клебер причинил Жюно много неприятностей во время отъезда. В армии распространили слух, что Жюно везет с собой сокровища, найденные Бонапартом в пирамидах. Он не мог увезти их сам, говорили солдатам, так вот любимец его везет их к нему. Наконец дело дошло до того, что многие солдаты и унтер-офицеры явились на берег, и часть их взошла на торговый корабль, который отплывал в тот же вечер и увозил Жюно. Они пооткрывали всё и не смогли ничего найти; наконец увидели между палубами такой огромный ящик, что десять человек не в силах оказались сдвинуть его.

– Вот сокровища! – закричали солдаты. – Вот наше жалованье, которое задерживают нам целый год. Где ключ?!

Камердинер Жюно, добрый, честный немец, тщетно вопил изо всех сил, что это не принадлежит его генералу! Не слушали ничего!.. По несчастью, сам Жюно находился еще на берегу, разбойники схватили топоры и начали разбивать сундук, но тут прибежал, запыхавшись, корабельный плотник.

– Что вы это, дьяволы, делаете?! Постойте! Вот вам ключ! Оставьте мой сундук!

Он сам отпер сундук, в нем лежали плотничьи инструменты.

Эта сцена оскорбила Жюно до глубины души. Подозревать его самого в таком бесчестном деле – это уже была кровная обида, но подозревать его генерала в преступлении, на которое он способен менее всякого другого! Он мог бы доказать, что занял тысячу экю для отъезда в Европу; но он уезжал тем вечером, возвращался в отечество, им обожаемое, к человеку, не менее им любимому, к родным… Словом, он победил свое негодование и оставил дряхлый Египет, увозя из него только славу; оставил без сожаления, без угрызений совести и, обращая взор к Европе, думал только о Франции.

Но гнусная клевета, нелепая выдумка о сокровищах фараонов нашла легковерных людей не в одной французской армии. Англичане простодушно поверили этой сказке и отправили к Александрии корабль. Торговый корабль, на котором находился Жюно, вынужден был спустить флаг по первому приказу военного корабля «Тезей», под началом капитана Стила, так что Жюно и адъютант его Лаллеман не могли оказать никакого сопротивления.

Капитан Стил был самый несносный наглец, а известно, что если англичанин нагл, то он профессор в этой науке. Пребывая в восторге, что взял французского генерала из армии Бонапарта, Стил спешил подражать ослу, который лягает льва. Жюно сделался пленником, и самым несчастным, потому что капитан каждую ночь придумывал, чем бы еще на следующий день ухудшить и без того неприятное положение своих пленников.