Текст книги ""Фантастика 2026-92". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Роман Злотников

– Пушкин, что ли? А сам князь?

– Ну да, он самый… то есть князя нету. Токмо Пушкин со товарищи!

– Хм, интересно…

До своего особняка Данька добрался через полчаса. Тут было недалеко, так что посылать человека за коляской или с повелением прислать ему лошадь было бессмысленно: пока посыльной добежит, пока коляска приедет – так на так выйдет. Поэтому он решил пройтись. Ну и заодно окинуть, так сказать, хозяйским взглядом свои владения. А то как-то он закопался в задачах…

Заводской посёлок по нынешним временам выглядел шикарно. Приблизительно как усадьба богатого колхоза где-нибудь в пятидесятые годы XX века. Ну почти. Всё портило отсутствие асфальта. А так – центральная площадь, замощённая булыжником (ну да – разорился на это), почти треть которой занимал танцевальный помост, густо окружённый лавками. Вечерами сюда стекались молодые – попеть, поплясать, просто себя показать… Кадриль пока считалась дворянским и, более того, бальным танцем, но и мастеровые уже потихоньку её осваивали, да и другими плясками могли зажечь. А ещё здесь, чутка в сторонке, были устроены несколько качелей – от простой скамеечки на пеньковых канатцах, до монументального сооружения в виде подвешенного на чугунной цепи массивного деревянного бруса, на который могла взобраться и раскачиваться чуть ли не дюжина человек… Одну сторону площади занимали церковь, заводская контора и Дворец Культуры, который назывался именно так – все слова с большой буквы. Напротив них шёл заводской забор, посредине которого была выстроена настоящая заводская проходная, представлявшая собой очень красивый павильон в русском стиле. Вещь в этом времени пока невиданная… но уж больно много желающих было влезть и посмотреть на то, что происходит внутри заводских цехов. Он, кстати, ради ограждения от подобных настырных интересантов и заводскую контору выстроил снаружи заводской ограды, а не внутри.

Сбоку площадь переходила в уютный сквер с извилистыми дорожками, засыпанными шлаком, и несколькими скамейками, на которые сбегали напевшиеся и наплясавшиеся парочки, которым приспичило уединиться. Там и пара небольших беседок была, для совсем уж стеснительных… Ну а последнюю сторону площади занимал комплекс зданий железнодорожного училища – само училище, общежитие при нём, начальная школа для поселковых детей… и могила Кулибина с памятником. Бывший майор напрочь не помнил, где и в каком году Иван Петрович ушёл из жизни в истории, которая ныне осталась только в его памяти, а здесь он умер зимой тысяча восемьсот двадцать четвертого. Одиннадцатого февраля. Во сне. Данька проводить его в последний путь не смог – заканчивал дорогу на Урале… Но память о великом механике и не менее великом учителе повелел сохранить, заказав красивый памятник. Исполнил оный пансионер Академии художеств Самуил Гальберг, прибывший из Италии в Петербург, где он находился с тысяча восемьсот восемнадцатого года, на открытие академической картины «Первый поезд на Урале», которую наконец-то закончили художники, прибывшие в Тагил ещё с Демидовым. Остзеец оказался достаточно талантливым, хотя и несколько академичным, и сделанный им памятник всем понравился.

От площади на юг, север и восток отходили четыре улицы, две из которых были совсем короткими, обрамляя квартал… ну, в будущем это называли таунхаусами, в которых селился технический персонал и всякие управленцы. То есть те, кто не особо жаждал заниматься крестьянским хозяйством. Хотя огороды были и у них… А вдоль двух других сплошняком шли крестьянские подворья обычных работников, которые от обычных крестьян отличались разве только тем, что не выращивали зерновых. А всё остальное – обширные посадки капусты, репы, лука, новомодного картофеля, хлев с коровёнкой, а то и парой, свинарник, птичник, а кое у кого и овчарня – было как у всех. Ну то есть не у всех, конечно, а самых зажиточных… И это приносило свои плоды. Как минимум, как только на заводе начинался набор новых рабочих, у проходной разворачивались настоящие бои кандидатов в оные.

– Привет, Саша!

– Здравствуй, Даниил! – Они обнялись с Пушкиным, после чего тот развернулся к своим сопровождающим и произнёс: – Позволь тебе представить – это мои друзья: мой однокашник по лицею Вильгельм Кюхельбекер и поэт, человек искренне радеющий за счастие Отчизны, Кондратий Рылеев…

А бывший майор замер. Или даже окаменел. За всеми своими делами и проблемами он напрочь забыл, какой сейчас год, но тут его будто прострелило – тысяча восемьсот двадцать пятый. Декабристы!!!

4

– Мы должны преобразовать наше государство в соответствии с примером цивилизованных наций, в частности – англичан. Всем понятно, что Великобритания сейчас самая развитая страна мира – великая империя, над которой никогда не заходит солнце. И лучшее, что мы можем сделать с нашей страной, – это взять всё самое лучшее и передовое от этих учителей всего мира и бережно воплотить на нашей многострадальной земле… – высокий, худой молодой человек подкрепил своё утверждение патетично воздетым пальцем. Даниил скривился и сделал большой глоток. Как же ему всё это надоело! И на кой хрен он согласился сюда прийти?

Нет, на первую встречу он шёл с огромным интересом. Всё ж таки ещё со школьных времён у него сохранялся пиетет перед теми самыми декабристами, которые, как писал Ленин, «разбудили Герцена», а уж он «развернул революционную агитацию». А как красиво поступили их жёны?! Все как одна поехали за мужьями на каторгу в Сибирь – ведь так было показано в фильме «Звезда пленительного счастья», из которого он и стянул «Гимн кавалергардов»… Нет, бывший майор, конечно, не был «юношей бледным со взором горящим» – жизнь повидал и понимал, что кино – это одно, а реальная жизнь – совершенно другое, но Данька даже представить себе не мог, насколько действительность отличается от сохранившейся у него в мозгу картинки.

Уже на третьих «посиделках» с теми, кто считал себя «лучшими людьми России», у него появилось стойкое чувство deja vu. Во-первых – речи. Нет, цели они перед собой ставили весьма благородные – всеобщее счастье, достаток, просвещение народа… что там ещё? Каждой бабе по мужику, каждому мужику по бутылке водки? Ну, где-то так… Хотя как раз о мужике никто особенно не беспокоился. Нет, о нём и его судьбинушке много говорили – все сходились в том, что надобно срочно что-то делать с крепостным правом, с малоземельем, с низкой урожайностью в крестьянских хозяйствах, но решать все эти вопросы планировалось… просвещением. Причём когда-то потом, позже, когда будут решены некие неотложные вопросы. В первую очередь с властью. Потому как при нынешней власти никакие подобные вопросы решены быть не могут по определению. Ну вот никак! Потому что нет конституции, нет «просвещённого парламентаризма», то есть отсутствует возможность у «лучших людей страны» принимать нужные решения. Кому нужные – оставалось за кадром. Когда Данька, не выдержав, заикнулся о том, что как же нет-то: вот пожалуйста, он сам – лучший пример того, как даже сейчас можно влиять. Считайте сами – крепостных в своём поместье освободил, школу и железнодорожное училище открыл, две железные дороги уже построил, второй завод паровых машин строит… то есть, вернее, третий, ежели за второй – тот, который Демидов у себя на Урале строит, считать. И если все здесь присутствующие займутся чем-то таким в своих собственных поместьях – так не надо будет никакой смены власти. Россия сама так рванёт вверх, что любой крестьянин будет на серебре есть и на перине спать! Но на него тут же ополчились. Мол, всё это частный случай и результат близких личных отношений с великим князем, а у кого таких отношений нет, тем на роду написано прозябать в невозможности что-то сделать… Хотя как на освобождение личных крестьян могла повлиять близость с великим князем – было непонятно. Но этот вопрос Даниил уже задавать не стал, побоявшись того, что его совсем заклюют… Во-вторых – отношения друг к другу и к остальным. Все собравшиеся считали именно себя лучшими людьми страны. Главными, а то и единственными радетелями за её светлое будущее! То есть этакими «людьми со светлыми лицами». Все же остальные для них были либо заблудшими душами, которых надо просвещать и которыми надо руководить и направлять ласковой, но твёрдой рукой, либо упёртыми ретроградами, по которым плачет гильотина. Всё, других вариантов не просматривалось. И это так напомнило ему оставленную в будущем «либеральную оппозицию», несколько роликов выступлений известных деятелей которой ему как-то подсунул «Яндекс», что аж оторопь взяла! Вот, значит, с каких времён это всё тянется… Кроме того, он припомнил пресловутые съезды народных депутатов восемьдесят девятого года, и как у них на складах вся работа останавливалась, когда из динамиков радиотрансляции рекой лились бурные речи депутатов Гдляна, Попова, Сахарова или Собчака. Как они говорили! Как яростно и безжалостно громили «партноменклатуру» и её немыслимые привилегии, заключавшиеся в персональных автомобилях, государственных дачах и особом номенклатурном снабжении. Как клеймили «навсегда отставшее» советское образование, убогую культуру и крайне неэффективную экономику… И как им можно было не верить? Ведь умнейшие же люди были – академики, доктора наук, следователи по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР! Да и жизнь вокруг подтверждала то, что в стране всё плохо и с каждым днём становится всё хуже и хуже – рост цен, стремительно пустеющие полки магазинов, расцветающий бандитизм. А эти умнейшие люди категорично утверждали, что всё это – следствие построенного в стране социализма. И стоит только от него отказаться, как сразу же наступит всеобщее изобилие и достойная жизнь. Потому что «рыночек всё порешает». Так что призывы к немедленным изменениям ложились на благодатную почву. А потом пришли девяностые…

Так что после третьей встречи он немного заскучал. И задумался. Пиетет перед декабристами потихоньку развеивался, уступая место недовольству, а то и раздражению. Нет бы о чём полезном поговорить – то же просвещение обсудить, скажем. У многих ведь родовые поместья с тысячами крестьян! Хочешь изменений: создай основу для них – освободи крестьян, найми для них агрономов, закупи в Англии или Голландии эффективные семена, найми учителей, открой школу, учреди стипендию для обучения в университете паре-тройке наиболее талантливых выпускников… так нет – скучно. «Нам бы шашку да коня, да на линию огня!» – как писал Филатов. То есть непременно вылезти куда-нибудь на Сенатскую, Манежную или Майдан и радостно орать: «Мы здесь власть!»

К тому же после третьей встречи, когда, так сказать, «ухо притерпелось» и он уже начал узнавать различных «товарищей» по их речам, потому что большинство будущих декабристов были очарованы своими собственными концепциями и вели себя как тетерева на току, слушая и слыша только себя и сходясь вместе только в одном – необходимости вооружённого восстания, ему начали «резать глаз» некоторые товарищи, часть из которых была очень активна, а часть… ну так, не очень. Но зато они постоянно поддерживали своих активных соратников. Причём частью открыто, а частью так – исподтишка. То дюжину шампанского закажут в нужный момент, то громко завопят какой-нибудь тост, сбивая выступление оппонента, то вообще оного подпоят. Именно эта группа наиболее активно продвигала идею вооружённого восстания в его крайней форме, то есть с убийством членов императорской семьи, немедленным введением самых жёстких революционных законов и не менее жёстких революционных трибуналов. Ну, чтобы обеспечить их соблюдение. Причём не стеснялась приводить в пример Францию. Мол, посмотрите: Франция после своей вон как выстрелила – всю Европу захватила, гегемоном стала… а теперь представьте, чего сможет добиться Россия? Мы ж даже с косным и отсталым абсолютизмом такую могучую Францию забороли, а если устроим революцию – то ух! И у него, слегка так, засосало под ложечкой. Уж больно эта группа ему кое-кого напоминала…

Как бы там ни было, он чем дальше, тем больше начал приходить к выводу, что с декабристами ему не по пути. Одно то, что в случае успеха восстания – Николая в лучшем случае не допустят до власти, а в худшем и вообще убьют, что сразу же резко уменьшало его собственные возможности дальнейшего развития, уже было веским поводом не желать этому восстанию успеха. Не говоря уж о том, что в охваченной революцией стране возможности воплощения крупных инфраструктурных проектов вообще стремятся к нулю… Но и полностью рвать отношения он посчитал опасным.

В настоящий момент Даниил в среде будущих декабристов являлся этаким ходячим символом того, чего может достигнуть бывший крепостной с помощью просвещения. Мол, видите – просветили представителя подлого сословия, и он уже владелец заводов, газет, пароходов… и никто даже не догадывался, что дело совсем не в просвещении. Впрочем, в эти времена просвещение всем казалось неким универсальным способом решения всех проблем. Ну как «демократия» и «рыночная экономика» в девяностые. Мол, достаточно всё это разрешить – и все проблемы решатся сами собой. Однако бывший майор прекрасно помнил подобные упования на «невидимую руку рынка», а также к чему они в конце концов привели – резкое обнищание людей, развал промышленности, образования, медицины, засилье иностранных товаров, продуктов и концернов, беззастенчиво подгребающих под себя все самые лакомые куски российских недр и самые перспективные сектора внутреннего рынка… Так вот, пока он был, так сказать, «живым примером» – ему можно было чувствовать себя относительно спокойно, но стоит ему начать говорить что-то совсем уж сильно против – как все тут же забудут и освобождение его поместных крестьян, и создание им железнодорожного училища, и построенные железные дороги, зато немедленно припомнят близость к Николаю с Михаилом и, вполне возможно, объявят предателем и агентом абсолютизма… А с другой стороны – бежать к Николаю и «стучать» тоже было нельзя. Потому как это нечестно! То есть не соответствует понятиям чести. И потому подобный поступок практически неизбежно уничтожит его репутацию. Да и не факт, что Николай ему поверит. Ну о чём бывший майор может ему рассказать? О том, что в Санкт-Петербурге есть круг людей, обсуждающих будущее России? Так это ни разу не преступление. О том, что здесь веют республиканские идеи? Так они веют не только по России, но и по всей Европе. И особенно сильно после французской революции тысяча семьсот восемьдесят девятого года. Настолько уж сильно она взбаламутила континент… О том, что обсуждается идея вооружённого восстания? Ну так она только обсуждается, а никаких реальных телодвижений в эту сторону пока не идёт. Ну вот совсем. То есть пока это идея как идея. Даже сами декабристы ещё не представляют, когда они будут выходить на Сенатскую площадь. Потому как лето ещё – и Александр I пока вполне себе жив и здоров… Так что максимум, что за подобное может грозить – это высылка из столицы в своё поместье… Нет, вероятно, за это можно как-то уцепиться – но тогда придётся засветиться по полной. То есть дать показания и выступить в суде. Ну или поучаствовать в каком-нибудь публичном расследовании, если его решат открыть. И чем это для него кончится? Да тем, что ему после этого никто руки не подаст. Вследствие чего на любых его проектах можно будет поставить крест. Потому что из любого проекта, в котором он будет присутствовать даже хотя бы номинально, остальные инвесторы будут разбегаться как тараканы из-под тапки. Просто потому, что категорически не захотят, чтобы их фамилии упоминались вместе.

Так что резко рвать с будущими декабристами он не решился. И потому пришёл на четвёртые «посиделки». На которых сейчас и скучал.

– Ну как тебе? – подскочил к нему Сашка Пушкин. Его глаза сверкали от восторга. Ему очень нравилось всё, что происходило на этих вечерах. А у Даньки засосало под ложечкой. Вот и ещё один момент, который он испортил… В прошлой истории «солнце русской поэзии» не вляпался в восстание декабристов, потому что во время оного торчал где-то за пределами столицы – то ли в Болдино, то ли в Михайловском… где точно, бывший майор не помнил. И потому восстание пролетело мимо него. Зато сейчас он точно вляпается! И виноват в этом именно Данька. Потому что именно из-за него судьба Пушкина изменилась настолько, что он сейчас находился здесь, среди тех, кто в декабре этого года выйдет на Сенатскую площадь…

– Скучно, – хмыкнул он, попытавшись показаться равнодушным.

– Скучно? – Саша аж взвился, полоснув по нему горячим взглядом и перейдя на холодное «вы». – Вот от кого, от кого, а от вас, Даниил, я ничего подобного не ожидал. Вы же – лучший пример, как может расцвести страна, ежели мы сможем изменить эти косные и устаревшие…

– Ну мне же ведь эти косные и устаревшие не помешали стать этим примером, – саркастически усмехнулся Данька, – так что, может, и не надо их менять. Работает же! А один из главных принципов, которые я исповедую, как инженер, звучит так: «Работает – не трогай, ибо попытка улучшения может всё обрушить!» И новые – правильные и прогрессивные законы могут привести к тому, что запылают города и сёла, а страна захлебнётся в крови. Стишок хочешь?

– Ч-что? – Брови Пушкина изумлённо взлетели вверх. После столь злой речи пообещать «стишок»?

– Мы в мир принесём красоту и гармонию… – негромко начал бывший майор. На этот стишок он наткнулся в интернете, причём произошло это в начале две тысячи четырнадцатого, когда в Киеве вовсю бушевал Евромайдан, а его лидеры со всех экранов обещали своим согражданам немыслимые блага – европейские зарплаты и пенсии, свободные поездки в Венскую оперу и фантастический венский кофе, немыслимый взлёт уровня жизни, новые дороги, пятьдесят современных аэропортов и даже «гиперлуп» – да он и вспомнить уже не мог, что там украинцам обещали… И очень ему тогда тот стишок врезался в память. Потому что оказался как-то очень в тему.

 
…Он будет купаться у нас в доброте.
Тут женщины пляшут, там бегают кони,
Поверьте – мы знаем дорогу к мечте!
Всё будет проделано быстро и слаженно…
 

– Так – ЭТО НЕ ТРОГАЙТЕ! Это – заряжено! – Сашка нервно отшатнулся, но тут же взял себя в руки и, укоризненно покачав головой, развернулся и ушёл.

– Эк вы резко! – Данька развернулся и уставился на возникшего у его плеча офицера в морском мундире.

– Подслушивали? – досадливо скривился Даниил.

– Ну так вы не очень-то и скрывались, – изящно обошёл наезд моряк. – Позвольте представиться – Николай Бестужев, капитан-лейтенант восьмого флотского экипажа, член Вольного общества любителей русской словесности, писатель, критик, с двадцать второго года пишу историю русского флота.

– Весьма рад знакомству, – с некоторым удивлением отозвался бывший майор, пожимая руку. Бестужев… Бестужев – вроде как среди декабристов был какой-то Бестужев… Нет, тот вроде как был Бестужев-Рюмин. Эх, чёрт, как плохо, что он так слабо знает этот период. Более-менее что-то существенное он помнил только из периода Наполеоновских войн. Ещё подавление восстания венгров в сорок восьмом, после которого Николая и обозвали «жандармом Европы»… в первую очередь именно из-за этого прозвища. Не будь его – точно бы забыл! Ну и Крымскую. Но и ту больше по художественным произведениям – тем же «Севастопольским рассказам» Толстого, «Малахову кургану» и «Матросу Кошке» Григорьева. А всё остальное – о-очень смутно. Ну, кроме железных дорог. Но это благодаря энтузиазму Усмана и Питерскому музею железных дорог, который так любил внук… А вот подробности восстания декабристов у него из головы за столько лет в основной своей части выветрились. Он даже дату вспомнить не мог. Да и месяц помнил только по названию – декабристы же.

– Чем могу быть полезен?

– Непременно можете, – обезоруживающе улыбнулся моряк. И пояснил.

Дело в том, что бурный рост пароходного движения в столичном и Волго-Камском регионах не мог пройти мимо внимания военных моряков. Тем более что и из-за границы приходило много новостей по этому вопросу. И не только новостей. Санкт-Петербург даже посетил американский пароход «Саванна», первым в мире из паровых судов пересекший океан… Так что ещё в двадцать третьем году Адмиралтейство обратилось к заводу Берда с просьбой разработать проект «вооружённого парохода», в процессе разработки которого выяснилось, что паровые машины производства заводов бывшего майора не слишком подходят для морских судов. В первую очередь потому, что Данька в угоду унификации и удешевлению конструкции предложил шотландцу свою обычную паровую машину открытого типа, которая использовалась на паровозах, с минимумом переделок. Для речных судов, ходящих по пресной воде, решение было вполне обоснованным, а вот для морских не подходило никак. Ну если вы, конечно, собирались эксплуатировать паровую машину дольше одной навигации… Но их с Бердом на тот момент это совершенно устраивало. Потому что тогда практически все заказываемые пароходы предназначались именно для внутренних водных путей. А несколько единиц, предназначенных для ближнего каботажа, в первую очередь между Петербургом и Кронштадтом, Берд просто дополнительно оснастил примитивным циркуляционным холодильником испарительного типа, оказавшимся весьма капризным и недостаточно мощным. Так что котельную воду всё равно приходилось постоянно подливать. Но для короткого маршрута длиной менее сорока вёрст это вообще не было проблемой, а вот когда на подобном судне рискнули дойти до Выборга – вылезли проблемы… Так что военным морякам нужна была новая паровая машина. У самого же Берда на заводе производство паровых машин фактически заглохло – необходимости не было. Практически все его потребности, кроме самых маломощных, покрывал завод Даньки в Сусарах.

Но Данька в тот момент был на Урале. Причём не только сам лично, но и с наиболее подготовленной частью своих людей, которых он забрал с собой строить Уральскую горнозаводскую железную дорогу. Те, кто остался на заводе, были скорее технологами, а не конструкторами. Так что помочь Берду с проектированием оказалось просто некому. И ему пришлось, так сказать, тряхнуть стариной и взяться за дело самому… что привело к не очень хорошему результату. Спроектированная Бердом паровая машина имела только одно преимущество – у неё был намного меньший расход котельной воды, то есть она требовала куда менее регулярного долива. Всё остальное – надёжность работы, а также вес, габариты, расход топлива на лошадиную силу в единицу времени – оказалось куда хуже, нежели у «пресноводных» пароходов. Так что после возвращения бывшего майора в Петербург часть морских офицеров вышла на Адмиралтейство с предложением обратиться к «господину Николаеву-Уэлсли» с просьбой спроектировать новую паровую машину с лучшими характеристиками. Но понимая не встретила. Из Адмиралтейства пришёл ответ, что спроектированная Бердом машина «вполне удовлетворяет запросу» и что «даже в Англии» на корабли ставятся машины с куда более скромными характеристиками…

– То есть вы хотите, чтобы я спроектировал вам корабельную паровую машину?

– Идеально бы да, – согласно закивал Бестужев. – Однако здесь без Адмиралтейства не обойтись. Но там такие ретрограды сидят… – и моряк расстроенно покачал головой. – А без Адмиралтейства единственное, что можно сделать, – это внести какие-нибудь возможные усовершенствования.

– Ну для этого мне нужно хотя бы ознакомиться с машиной. А так же с конструкцией самого корабля и-и-и… с мыслями по поводу того, как вы планируете его использовать, тут бывший майор слегка запнулся, размышляя, как сформулировать мысль, дабы это не выглядело совсем уж чуждо. – Наиболее предпочтительный облик механизма очень часто является результатом осознания его предназначения.

– Как интересно вы это сформулировали, – с уважением посмотрел на него Николай. – Что же касается мыслей – нет ничего легче. Мы по вторникам собираемся в кают-компании Гвардейского флотского экипажа. Будем рады видеть вас у себя в гостях…

Так Даньке удалось плавно переместиться с главных посиделок на флотские, где, конечно, так же регулярно спорили о «несносном настоящем» и «светлом будущем», но после некоторых усилий бывшему майору удалось плавно перевести фокус с социального на технический. Во многом потому, что в техническом он, несмотря на то что сам когда-то вёл политподготовку среди подчинённых срочников, сверхсрочников и прапорщиков, понимал куда больше. Те занятия, по существу, были просто формальностью – из политотдела присылали ссылку на статью в журнале «Коммунист Вооружённых сил», которую он старательно переписывал в конспект (ну или, когда выбился в начальники, – ставил задачу переписать бойцу), после чего казённым голосом задиктовывал позёвывающему личном составу, который тоже что-то там записывал уже в свои конспекты. Всё.

В кают-компании Гвардейского флотского экипажа было достаточно уютно. И Данька с удовольствием отметил, что освещённость в ней обеспечивают керосиновые лампы его завода. Их на данный момент выпускалось четыре варианта – от самой дешёвой «бабушкиной трёхлинейки» и до двенадцатилинейной «летучей мыши», в точности повторяющей те, которые обеспечивали аварийное освещение на складах бывшего майора. Но самыми продаваемыми были два, так сказать, средних варианта – универсальный, который можно было использовать и как настольный, и как подвесной, и, так сказать, рамный. То есть чисто горелка с резервуаром, которую можно было облечь в любую внешнюю «одежку» – фарфор, малахит, резное дерево, серебряный или даже золотой корпус. Их закупали и артели, и ювелиры, и архитекторы.

Переход на обсуждение технических вопросов произошёл после того, как Даниил, во многом неожиданно для себя, выдвинул оригинальную концепцию, которая буквально взорвала мозг наиболее интеллектуальной части собравшихся. А таковых среди моряков было куда больше, чем между армейцев.

– То есть вы утверждаете, – задумчиво произнёс Торсон, – что возможности развития и достижения достатка обществом зависят исключительно от уровня достигнутых технологий, а не от социальной организации общества?

– Ну не так категорично, конечно, – покачал головой слегка разгорячённый Даниил, – но я считаю, что уровень развития технологий непременно важен. Сами посудите, что во времена, скажем, Василия III, что во времена Алексея Михайловича социальное устройство общества было практически одинаковым – и там, и там вполне себе обычное средневековое Московское царство, но во время Алексея Михайловича крестьянство переселилось из полуземлянок в избы, в стране появились мануфактуры, была открыта Славяно-греко-латинская академия, страна перестала закупать железо, а начала им вовсю торговать, причём не только им, а изделиями из него – пушками, ядрами, даже англичане у нас их с удовольствием покупали, появились первые солдатские полки нового строя… Разве это не развитие?

– Ну, если быть точным – Славяно-греко-латинская была открыта чуть позже, – вступил в разговор Бестужев. – Но я понял вашу мысль. Почему бы не двигать технологии, не трогая социальное.

– Ну не то чтобы совсем не трогая – это просто не получится! Но я считаю, что будет куда лучше, если технологическое будет тянуть за собой социальное, а не наоборот… как нас убеждают многие наши соратники. При таком подходе гораздо меньше рисков, что socium пойдёт вразнос и рухнет в пучину бунтов и войны всех со всеми, похоронив при этом многолетние результаты технологического развития. Так что получившееся по итогам социального эксперимента общество, возможно, и будет лучше того, что сломали, но после огромных потерь, случившихся во времена потрясений, оно сначала будет десятки лет восстанавливаться, а потом, опять с кровью и потерями, догонять ушедший далеко вперёд цивилизованный мир. А что-то, возможно, будет утрачено вообще навсегда, – тут Данька сделал паузу, после чего осторожно продолжил: – Я тут недавно переписывался с мсье Тенаром – мы с ним знакомы с того времени, когда мы с великими князьями были в Париже: он тогда прочитал им пару лекций по химии… так вот, профессор вскользь упомянул, что общался с каким-то учёным-антропологом и тот сообщил, что за время наполеоновских войн французская нация понесла невосполнимые утраты. Средний рост новобранцев сильно упал, многие деревни брошены, заметное количество эксплуатировавшихся многие десятилетия и даже столетия небольших шахт и рудников, дававших возможность для выживания сёлам и небольшим городкам, – до сих пор так и стоят заброшенными, что же касается детей – довольно большое их количество, особенно в восточных и северных регионах, несут на себе антропологические признаки совершенно не характерные для французской нации. И он сильно опасается того, что если страна в ближайшие пару десятков лет снова ввяжется в нечто подобное революции – французы, как народ, вполне могут исчезнуть… Разве это можно считать достойным итогом социального эксперимента, поставленного во Франции в конце восемнадцатого века? – Бывший майор замолчал. Его слушатели так же молчали, похоже ошарашенные его словами… На самом деле ничего подобного ему Тенар не писал, хотя в переписке с ним Данька состоял. Не слишком активной, тот же Карл общался с французом куда более часто и развёрнуто… но Карл изначально вступил в переписку с Тенаром именно через Даньку. Так что и письмами они время от времени обмениваться продолжали. Что же касается того, что он сейчас озвучил, то его выступление базировалось на информации, которую он в будущем выудил из интернета. Не специально, нет – антропология французов после наполеоновских войн была ему не слишком интересна, но интернет же регулярно подкидывает ссылки, а контекстная реклама – такая контекстная… Вот ему регулярно интернет и подсовывал то статьи о законах царя Хаммурапи, то про раскопки Трои Шлиманом, то про обнаружение могилы Тутанхамона лордом Карнарвоном. Вот и статейка по антропологии французов после наполеоновских войн была из этой же оперы. А здесь уже припомнилась.

– Но если общество без изменений просто не способно двигаться дальше? – горячо заговорил ещё один участник их благородного собрания. – Вы посмотрите, что твориться во флоте! Ранее, при Петре Великом, был принят адмиралтейский регламент, при котором вся принадлежность и снаряжение к кораблю должны были изготавливаться одновременно с началом его строительства. А что творится при Траверсе? Корабли строятся, отводятся в Кронштадт и гниют там у причалов почти неоснащённые, не сделав ни единого плавания. Из всего Балтийского флота нельзя вывести в море более четырёх-пяти кораблей, ибо у большинства кораблей нет даже нормальных мачт! Так что при необходимости их просто переставляют с одного корабля на другой! А когда государь собрался в Кронштадт – начальник Главного морского штаба прислал строгое повеление немедленно выкрасить корабли, но не полностью, а только лишь те бока, которые обращены наружу и могут оказаться перед взором государя. И всё!