Текст книги ""Фантастика 2026-92". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Роман Злотников

С берегом получилось так. Они сунулись было в какое-то очень странное течение, оно пахло так, что Михайлову не понравилось. Ростик еще мог бы терпеть этот вкус на губах, но тоже предпочел обойтись без него. И зря это сделал. Потому что уже через пару дней, когда они прошли вдоль этого течения, кстати, ставшего попутным, он вдруг понял, что Артем не просто так пробует из него выбраться. Он устал, и от своего ощущения быть плавающим в касатке придатком к более мощному и почти равному ему ментально существу, и от моря, и даже от питания, которым его насыщала его касатка. Он сдавал, хотя можно было бы сказать, что он сдавался.

И тогда Рост понял, что они вот эти самые два дня идут почти вровень с берегом, который еще не был виден, но который угадывался именно по этому течению, по изменению направления волн и даже по цвету неба. Над сушей оно сделалось немного менее пасмурным, не таким серым и не таким дружественным. В том виде, в каком они пребывали, однозначно обещало какую-то угрозу, и совсем не ту, к которой они привыкли – викрамы, слишком хищные морские обитатели, агрессивный корабль и прочее в том же духе.

Тогда Рост попробовал с Артемом поговорить. Вообще-то за все время перехода они разговаривали мало, это было не нужно, их сознание, связанное с восприятием касаток, тормозило слишком человеческое общение, они переговаривались действиями, и этого им было достаточно.

– Артем, за этим течением находится суша. Кажется, мы прибыли.

– Не могу этого понять… Мне там не нравится.

– Мне тоже, но эту полосу придется перейти.

И они пошли через прибрежную воду, почти с удивлением обнаружив, что она не слишком-то и населена всякой живностью. Видимо, у берега тем обитателям моря, к которым они привыкли, тоже было не слишком уютно. И дно стало к ним подниматься, что Ростик тоже отметил безо всякой радости, потому что видимость упала, слишком много волны поднимали мути со дна.

А потом они почувствовали эхо от своих криков, и поняли, что впереди лежит сплошная полоса тверди, линия без начала и конца, которую они не могли бы пересечь ни за что на свете, как Олимпийский хребет, только, разумеется, по другой причине. Это и была условная Новая Гвинея.

Тогда Ростик, пару раз очень неудачно попробовав подойти поближе к берегу, принялся думать о воде. Это было сложно, он воспринимал в теле своего Лео слишком много оттенков и не знал, на какой ориентироваться. Пока не понял однажды, уже к вечеру второго дня, что явственно ощущает чрезмерно пресную сладость. Очень неприятную, хотя в общем-то знакомую.

Он понял, что они вышли в устье большой реки, это было как раз неплохо. Во время перехода, когда Ростик раздумывал, что он должен будет сделать у берегов Гвинеи, чтобы безопасно и точно оказаться в нужном месте, где можно провести переговоры с каким-нибудь Докай, он подумывал о реке, исходил из предположения, что все цивилизации основаны около рек, отчего бы и местным городам не использовать тот же принцип?

Когда они поняли, что оказались в реке, Михайлов запротестовал, пришлось ему кое-что объяснять, он не поверил, но после довольно длительной речи Ростика стал послушным. Или покорным, хотя в этих его состояниях и была разница, о которой Росту не хотелось размышлять.

Он был занят другим делом, пытался осознать по вкусу воды, по отходам, которые всяческие разумные существа выбрасывали в реку, с каким типом городов они имеют дело. К счастью, река, которую Гринев выбрал почти случайно, оказалась достаточно большой, и городов на ее берегах стояло немало, и были среди них самые разные. Спустя весьма непростых два дня, когда Рост больше гадал на пару со своим Левиафаном, чем самостоятельно по-человечески раздумывал, он пришел к выводу, что города пурпурных пахнут едва приметной горечью, может быть, вызванной большим количеством мясной пищи и, конечно, металлом. Это было похоже на то, какой след оставлял после себя корабль.

Стоки городов, которые Ростик решил отнести к населенным Ширами, а они тут имелись, это он отчетливо помнил по своему прежнему посещению Гвинеи, были мутноватыми, отдавали какой-то химией, в них было много мелкого камня, почти песка, еще, кажется, они пахли стеклом, выплавленным из кварца, и пищей предпочтительно растительной.

К тому же в воде после ширских поселений угадывалось иногда что-то резкое, горячее, хотя их вода, как правило, была не слишком теплой, а отчего-то более прохладной, но Рост решил, что, возможно, это след Махри Гошодов или даже некоторых поселений вас-смеров, которые при Ширах на Гвинее тоже имелись. В общем, все было не так просто, как он думал.

К тому же из всего обилия привкусов и оттенков можно было выделить что-то сложное, не относящееся к его прямой задаче, и Рост не заметил, как занялся именно этим. По едва приметным признакам, о которых едва ли можно было рассказать человеческими понятиями, образами и словами, он вдруг приходил к странным выводам. Вот этот город, подумал он о ближайшем к морю поселении Широв, плохо устроен или плохо управляется, в общем, жить в нем несладко. Он заражен бедностью, потому что должен платить слишком большую дань более сильным городам на берегу моря, населенным преимущественно пурпурными, чтобы они оставили его в покое, чтобы его не разрушили.

Другой городок, стоящий в излучине мелкой речки, впадающей в главную, большую реку, был поменьше и внешне почти не защищен, но он был богаче, у него имелась весьма развитая торговля, его жители питались лучше и, как ни странно, вели более разнообразную жизнь, может быть, даже с некоторыми культурными развлечениями. В сливах его вод Рост определил немалое количество самых неожиданных специй, среди которых читались перец, душистая гвоздика и что-то незнакомое, а одежду свою они стирали более сложным по составу мылом, иногда пахнущим водорослями, а иногда яблоками.

В общем, когда Ростик с Михайловым немного освоились в реке, им стало даже интересно. Артем сначала все спрашивал, будут ли они выходить на берег, ему, кажется, не терпелось, как моряку после длительного плаванья, размять ноги. Но тут уж Ростик был неумолим.

– Я выйду, – транслировал он, хотя тут, в окружении городов, переговариваться почему-то стало трудно, еще трудней, чем это выходило у него с Евой на юге, – а ты останешься в своем звере. Будешь прикрывать моего Левиафана.

Михайлов попытался спорить, но Рост довольно резко оборвал его, называя все аргументы нытьем и нюнями. После этого Михайлов замкнулся, но для работающего чуть не до изнеможения Роста это было даже неплохо.

Он продолжал читать более мелкие речки, высчитывал ту часть реки, которую можно было бы назвать фарватером, где им, из-за достаточной глубины, кажется, ничего не угрожало, и пытался запомнить виды и типы кораблей, проходящих мимо, не забывая и о задаче подсмотреть, как они ставили свои высоколетящие змеи, чтобы использовать ветер.

Из этого мало что получилось, по реке корабли, даже против течения, ходили только на веслах, используя более спокойную воду у берега, иногда буксируясь на леерах, привязанных к здоровым буйволам с пятнистой шкурой или даже к артелям бурлаков. К бурлакам Ростик присматривался особо, но они почти целиком состояли из странного вида пернатиков, больше похожих на уток, чем на куринообразных бегимлеси, и очень редко из п’токов. И особого дружелюбия бурлаки не проявляли, если Рост слишком близко подходил к берегу, почти всегда находился кто-то, кто начинал бросать в него камни, иногда с чрезмерной меткостью.

Так они и поднимались по реке все выше и выше, Ростик даже стал удивляться, как это так получилось, что на не слишком большой Гвинее имелась такая полноводная и длинная река. Вода постепенно становилась чище и холоднее, не составляло труда осознать, что река берет начало в каком-то озере, которое Ростик уже решил исследовать по полной программе, как вдруг они наткнулись на первый порог. Он был высоким, около пяти метров, и перепрыгнуть его было невозможно, да Ростик и не хотел его преодолевать, потому что это по всем статьям выглядело опасным делом – слишком просто было плюхнуться по ту сторону каменной гряды не в воду, а на скалы, разбивая слишком большое для суши тело касаток. И что бы они тогда стали делать?

Они немного вернулись по течению, и тут Ростик отыскал, кажется, единственный чистый приток, очень хорошо промытый горьковатыми корнями каких-то больших деревьев, пахнущий только Ширами. Правда этот приток выглядел мелковатым, идти по нему приходилось даже не рядом, а гуськом, иначе его глубины не хватало. Но Росту он все-таки нравился больше, чем остальные подобные речки.

Ночь, после того как они выбрали именно этот приток большой реки, прошла спокойно. Михайлов, хотя и ныл в последнее время, внезапно развеселился, особенно после того, как сумел отловить трех здоровенных, до центнера, рыбин, которых они оба решили назвать сомами. И выспались они преотлично, обе касатки послушно шевелили плавниками, перебарывая довольно заметное течение, но в остальном были спокойными.

Ростик мирно проспал всю ночь, зато Михайлов раза два просыпался и успешно охотился, причем почти всю добычу благородно отдал Лео, чем касатка осталась довольна. Охотиться в этой воде без участия человека она определенно опасалась. Да и сознание Михайлова в этой воде стало для его морского гиганта необходимым, чем человек и воспользовался в охотничьих вылазках.

Проснувшись, почувствовав себя более отдохнувшим, чем обычно у него получалось за последние две недели, что они провели в море, и за те несколько дней, когда поднимались по реке, Рост понял, что у него родилась идея. Простая, но изрядно похожая на правду.

Она строилась на том, что гвинейские города были весьма сложно устроены. Они не занимали много места и не спешили слиться во что-то единое, цельное, образующее подобие государства.

Но сама множественность этих поселений и их разнообразие порождали сложную сеть противовесов и в местечковой политике, и в экономике. Атаковать даже близкого соседа было невыгодно, потому что это грозило наказанием от других, дружественных потерпевшему городов. А оно было бы неминуемым и фатальным. Конечно, можно было добиться поддержки других своих соседей, которые были населены родственными расами. Но что толку в том, что война кончится временной победой, если, может быть, вчерашние друзья тебя все равно уничтожат?

Выгоднее было взымать или платить, судя по обстоятельствам, какую-нибудь дань. Правда, тут уж в самом невыгодном положении оказывались города пурпурных, находящиеся на побережье. Им, кажется, было не по силам пробиться в глубину Гвинеи и сдержать давление густых и пышных лесов, что Ширы, кажется, делали без труда, потому что принадлежали к какому-то виду растительной жизни.

Но если бы тут появился Фоп, если бы удалось защититься от океанических викрамов, которые, вероятно, тоже получали от прибрежных пурпурных некую добычу, если бы торговля посредством больших кораблей, без которой прибрежные жители не могли существовать, стала развиваться, равновесие, общая сумма влияний, прежде всего с учетом пресловутого Фоп-фалла, сдвинули бы и равновесие всего этого мира. Потому что, подумал Ростик, с Фопом Ширы договориться сумели бы, и даже весьма просто. А вот пурпурные на это были не способны. И тогда… Да, тогда не исключено, что главенствующей расой на Гвинее стали бы Ширы, разумеется, с поддержкой тех Докай, которые обитали в их городах.

После этого «привала» касатки двинулись дальше, выше по речке, которая становилась временами настолько мелкой, что приходилось иногда ложиться на бок, чтобы не царапать брюхо об острые камни. Но однажды впереди показался караван корабликов…

Они были какими-то неприятными, не такими, как хотелось бы, хищными и очень уж вооруженными. Караван состоял из двух десятков лодок, и значительная часть гребцов, которые на них работали веслами, определенно пребывали не на свободе – уж очень погано они пахли, и слишком плохо их кормили, чтобы поверить, что матросы согласились на такое существование.

Кораблики не ожидали увидеть в этой речке таких здоровенных зверей, какими были обе касатки, и потому Ростик отдал приказ:

– Проходим их быстро. Под днищами, и что бы ни случилось, рви вперед, это важно.

– Почему? – не понял Михайлов. – Что может случиться?

Но Рост оказался прав. Когда они подошли почти не замеченные к этому каравану, а потом рванули вперед так, что только вода закипела под их плавниками, на корабликах произошло какое-то волнение. Тут и там из-за бортов стали появляться небрежно одетые, странные на вид существа, в руках у которых все чаще оказывались… гарпуны.

Рост, между ударами хвостом, который все-таки немного поднимал его над водой, смахивая заливающие глаза ил и пузырьки воздуха, мешающие смотреть, осознал, что эти команды состоят главным образом даже не из пурпурных, а из… Кажется, из кваликов или, в лучшем случае… из табиров, потому что некоторые из них выглядели чрезмерно зеленокожими.

А потом касаток принялись бить гарпунами, некоторые были даже привязаны леерами за древко, чтобы в случае удачи можно было вытащить добычу на палубу, но… Лишь потом Ростик понял, что квалики готовились к охоте только на речную рыбу, а потому не сумели с ними справиться. Слишком широки оказались лезвия, чтобы глубоко пробивать мускулистую плоть гигантов, и за большинством из них плохо ухаживали, вот они и были не слишком острыми. Да и метателями эти – то ли квалики, то ли табиры, а может, и третья разновидность коротышек – оказались не слишком умелыми, руки у них были коротки для сильного броска, в прямом смысле.

В общем, касатки прорвались, хотя Михайлов тут же высказался:

– В меня попали раз пять, что теперь?

– Гарпуны остались в теле? – спросил Ростик.

– Два, кажись, остались.

– Кажись… – Он не мог не злиться, хотя Михайлов был в происшедшем, в общем-то, не виноват. – Потрись тем местом, где они торчат, о камни, если не вылетят, придется искать спокойное место и вырезать их.

Но останавливаться не пришлось. Рост и сам потерся той частью, которая по его человеческой анатомии ассоциировалась с затылком о какой-то острый камень, поднимающийся со дна, словно растопыренная ладонь, и наконечник гарпуна вывалился. Так же получилось и у Артема, к взаимному облегчению. Впрочем, когда они двинулись вперед, Михайлов заметил:

– Хорошо, что у них металл плохой.

– Они были не из металла, а из кости или даже из кремня.

– А как мы на обратном пути?..

Ростика это тоже интересовало, но раздумывать об этом было рановато. Можно было рассчитывать, что караван, убедившись в том, что его силенок не хватает, чтобы охотиться на таких мощных морских зверей, пойдет себе дальше, в большую реку. Или вообще не станет связываться с касатками, ведь перевернуть пару этих лодок, даже груженных почти до планширя, было не так уж сложно, можно было бы и попробовать… Если дойдет до драки.

К вечеру об этом инциденте Ростик уже забыл, потому что обдумывал свою «сонную» идею и потому что не до того было. Он определенно был уверен, что они проскочили городок, который давал в этой воде привкус… цивилизации. Пришлось вернуться немного, километров на десять. И тут они увидели то, на что сразу, поднимаясь вверх, не обратили внимания. У кромки воды, на довольно глубоком месте, может быть, специально углубленном какими-нибудь черпаками, находилась сложенная из каменных блоков пристань. Иначе назвать это сооружение было нельзя.

Значит, решил Рост, городок стоит где-то неподалеку, но из реки не виден. Он покрутился на этом месте и решился.

– Артем, оставайся, как мы и условились, с моей касаткой, береги ее пуще глаза. Я выхожу на берег.

– Как это? – Михайлов, кажется, мало что понимал. Даже то, зачем они сюда заплыли.

– И будь готов, в случае необходимости, принять меня для экстренного отхода.

Вот это уже, кажется, больше зависело не от Михайлова, а от Левиафана.

Когда стемнело, Рост подошел к берегу как можно ближе и попросил Лео раскрыть полог, чтобы выбраться из гиганта и обрести человеческое тело. Касатка, вот ведь лукавое существо, поинтересовалась, а не выбросит ли он при этом свой нож, который так раздражал ее мантию, но Ростик оставил эти ее соображения без отзвука. Его занимала более насущная проблема – как на берегу его встретят неизвестные обитатели? То, что они определенно были не табирами, он знал, прикинув на глаз высоту и ширину пристани. Вот только задача, которую он должен был решить, легче от этого не стала.

Берег, на котором Ростик оказался, не заслуживал того, чтобы ради него переплывать море между Россой и Новой Гвинеей. Он был скользким, заросшим какими-то жуткими зарослями, по сравнению с которыми земная осока могла сойти за шелковую муравушку, и набит таким количеством кровососущих насекомых, что иногда хотелось все бросить и поискать что-нибудь более приемлемое.

Еще хорошо бы тут водились только комары, но тут же оказалось и полно пиявок, причем многие из них были вполне земноводными, по ночам перебирались на берег и нападали на Ростика с таким жаром, что поспать больше десяти-пятнадцати минут не удавалось, потом приходилось просыпаться и отдирать этих гадов от своей кожи. Впрочем, у них не было такого слабого строения челюстей, как у земных пиявок, поэтому они, если как следует сдавить им хвосты, расщелкивали свои зубы и отпадали, то есть можно было не опасаться заразы, воспаления или слишком уж большой раны.

Впрочем, крови они действительно выпивали немало, однажды, когда Рост проспал слишком долго, он даже встал с изрядно шумевшей от слабости головой. Пришлось убеждать себя, что эта беда случилась от недосыпа, а не то было бы совсем противно – все-таки в пиявках мало хорошего, какими бы целебными или другими свойствами они там ни обладали.

Перебегая с одного участка берега до другого, Рост не забывал и немного поохотиться. Как-то он убил змею и довольно успешно испек ее на камнях, другой раз разорил почему-то показавшееся ему очень опасным гнездовье птиц. Впрочем, понятно, почему… Яйца лежали в таких простеньких гнездах, что сожрать их ничего не стоило даже не самому отважному зверьку, а вот ведь – почему-то не жрали.

Впрочем, не испытывая судьбу, Рост убрался из подозрительного места еще до того, как стая птиц напала на него. Как и почему он так состорожничал, было непонятно ему самому, но когда он уже отошел от места пиршества на километр или чуть дальше, он сам же себя и поздравил – птиц собралось несметное количество, они бы растерзали его, если бы он промедлил. Кроме того, от этих яиц у него дико разболелся живот, и молочко, которым Лефиафан кормил его, вспоминалось теперь как нектар.

Попутно решая проблемы самостоятельного существования, Ростик пытался разведать берег. И вот тут у него случилась, пожалуй, самая главная неудача. Он даже не очень-то и понял, почему так вышло. Скорее всего потому, что в Лео у него как-то слишком уж изощренно работали мозги, а может, как раз наоборот – совсем не изощренно и даже глуповато… с точки зрения обитателей суши.

Оказалось, что, несмотря на все признаки близкой цивилизации и даже некоторые следы дорог, которые с трех сторон подходили к пристани, никаких поселений поблизости не имелось. То, что Рост принял за пирамидообразный город, высовывающийся над деревьями, оказалось… В общем, это была, конечно, пирамида, ступенчатая, сложенная из блоков каменного литья, но она выглядела древней, и главное – была совершенно пустой. В ней не было ни стражи, ни наблюдателей, не было даже близкого жилья. Она просто стояла в паре километров от реки и старела себе понемногу.

Ростик даже решил, что этот знак больше нужен тем самым кваликам в караване кораблей, но не местным жителям, обитающим на берегу.

Чтобы перед ними, если у него все-таки случится такая встреча, не выглядеть совсем уж дикарем, он сделал себе из травы длинную, до колен, юбку и сплел простенький, в виде косицы ремень, который удерживал ее на бедрах, а потом, от неспособности придумать ничего лучше, сплел еще один, на который привесил прямо через плечо свой нож. Таким образом Ростика было и видно сразу, что выдавало в нем представителя все-таки разумной расы, и он легко контролировался любым представителем Широв, потому что висел на виду… Если бы эти самые Ширы хоть где-нибудь ему встретились.

На третий день, осмелев от полной безнадеги своего пребывания на этом берегу, Ростик двинулся вглубь, хотя и очень не хотел этого делать. Все-таки быть поближе к воде, к реке, к Левиафану и Михайлову во втором гиганте, представлялось со всех сторон безопасней. Он прошагал уже километров десять по довольно сложным дугам, иногда возвращаясь к воде, иногда уходя от нее, когда вышел на нормальную тропу. И, в отличие от тех дорог, которые подходили к пристани, она выглядела часто используемой. Ростик даже порадовался ей немного. Ровно до того момента, пока не набрел на высокий каменный столб, на верхушке которого разместился чей-то чудовищный рогатый череп.

Вот тогда-то Рост задумался не на шутку – а стоило ли бродить тут? Существа, изобретающие такие вот дорожные указатели, явно не относились к мирному, как казалось Ростику ранее, племени Шир Гошодов, более того, они намекали на свою жестокость и опасность для такого беззащитного путешественника, каким Ростик сейчас являлся. Но вот что его заинтересовало более всего – стоя рядом с этим столбом, или стелой, Рост определенно чувствовал, что на него каким-то образом падает, словно свет несильной лампы, чье-то внимание. Тогда он решился.

Усевшись поудобнее, он принялся медитировать – сильно, без ограничений, как бывало с ним, когда он пробовал о чем-либо договориться с Фопом. Он сидел подле этой стелы и вызывал к себе кого-нибудь, кто сумеет с ним договориться. Просидев с полдня, с трудом освободившись потом от слишком глубокого погружения в этот мир, так в нем ничего и не разобрав, словно он пробовал разгадать головоломку, детали которой были разбросаны на десятки окрестных километров, он поднялся, размял ноги и… вернулся к реке. Решение он принял простое – если до утра следующего дня никто в этих краях не появится, он просто отсюда уйдет и попробует найти других обитателей Гвинеи.

А под утро к нему пришли. Он понял это сразу и тогда, еще в темноте, чтобы не волновать посетителей, разжег костер. Это был знак – если ты друг, тогда обозначишь себя, а если нет… Тогда приходилось думать о том, чтобы побыстрее удрать в воду, к Левиафану и под защиту Михайлова. Тот, кто прочитал Ростика в его медитации, это неплохо понимал и, пожалуй, немного напряженно ждал.

Далее незнакомцы повели себя вежливо, неожиданно они тоже запалили костер, довольно большой, настолько, что его свет отлично пробивался сквозь листву. А Ростик, еще раз внутренне порадовавшись, что он взял именно этот нож, в навершье рукояти которого было встроено кресало, и пожалев, что в Лео нельзя было взять такую необходимую штуку, как плащ, решил, что уж эту ночь он выдержит, благо, скорее всего, она должна была оказаться последней.

Поутру, когда и солнышко уже пригрело, хотя Росту это тепло после ледяной ночи показалось не самым пылким, к его бивуаку вышли сразу пятеро… Он внутренне дрогнул и даже приготовился бежать к реке. Как он удержался, он и сам объяснить потом не мог. Наверное, все-таки решил, раз они не напали ночью, значит, днем это будет не самым разумным…

К нему вышли пятеро вас-смеров. Они были не просто лоснящиеся, как всегда, тошнотворно-студенистые, они были еще и с какими-то заранее растопыренными пальцами, словно приготовились стрелять в любой момент, пускать свои смертельные, сводящие дикой болью с ума лучи. А Рост, что он мог?

Он стиснул зубы, подумал, что вполне может так оказаться, что совершает последние шаги по земле, и двинулся вперед. Разумеется, выставив руки, хотя что у него было кроме ножа? Зато он еще издали произнес слово мира.

– Л-ру, – звучало оно как-то не слишком обнадеживающе, тем более следовало продолжать. – Л-ру, ребята. Мне нужно поговорить…

– Ш-то теб н’жно… люд.

– Ого, так вы знаете, какие бывают люди? Уже неплохо.

Первый из вас-смеров, а это в их иерархии много значило, повернулся назад и издал такой высокий свист, что Рост краем глаза заметил, как в воде за ним задергались обе касатки разом.

И тогда он понял, что он бродил по берегу этой реки не просто так, никем не замеченный, а его изучали. И справлялись, где-то вызнавали про него сведения. Хотя это все равно выглядело не слишком дружелюбно.

Вот тогда-то из кустов, в окружении уже привычных, почти родных Широв, вышел Докай. Он был хмурым, не очень гладким, какими Ростик привык видеть представителей этой расы, и очень сосредоточенным. Причина его сосредоточенности стала ясна сразу, как он заговорил:

– Ты д’вно тут, зачем?

Говорил на едином он еще хуже, чем Винторук, например, стал за последние годы говорить по-русски. Это был какой-то не такой Докай, к какому можно было быстро привыкнуть. Это был… да, это был какой-то деревенский шаман, но никак не служитель высокого культа, с отточенным сознанием и колоссальными ментальными возможностями. От этой неудачи, давшейся такой дорогой ценой, как поход на Гвинею, со всеми попутными рисками, впору было завыть.

– Мне хотелось бы рассказать вам, что…

А вот дальше он продолжить не сумел. Этот деревенский без малейшего уважения или простой вежливости перед представителем неизвестной, в общем-то, тут расы, вломился в его сознание и принялся шуровать там, как голодная мышь в амбаре. Рост согнулся пополам, потом понял, что его сейчас вырвет, такого острого приступа боли, смешанной с отвращением, он не испытывал уже давно, даже чегетазуры, кажется, действовали осторожнее, чтобы не сломать его сознание… К тому же больше, чем даже от физической боли, он мучился от забытого ощущения собственного бессилия, от неспособности оказать достойное сопротивление давлению со стороны этого… Это был враг, может быть, куда хуже, чем просто враг. Это был Докай, который творил невозможную вещь – он вызнавал все, даже то, чего Ростик не хотел бы ему ни при каких условиях показать, перемалывая его волю, вызывая реакцию, ответом на которую могла быть только пальба из любого оружия… Если бы у Ростика, разумеется, было хоть какое-то подходящее оружие.

Он и не знал, что такое может быть у этих самых Докай, он и не подозревал, что существует у этой интеллигентной и достаточно продвинутой в морали расы такое презрение ко всем, кто… не укладывается в их представление о… да, о господстве. Это было действие рабовладельца, который не относится к другому существу, которое было слабее его, иначе, чем к рабу.

Рост выпрямился, по его лицу текла кровь пополам с потом, он удивился этой крови и тогда понял, что он прикусил язык, пробуя бороться с этим… людоедом. Он смотрел теперь на Докай с ненавистью, с ужасом и с пониманием, что как бы ни были сильны его человеческие возможности, если этот тип захочет, Рост быстро и безоговорочно умрет. Или с ним сделают тут что-то, что еще хуже смерти. Он смотрел на этого Докай, а тот и не пытался проявить никакого внимания к чувствам и настроениям человека.

Какими-то боковыми уже, не главными своими мыслями он пытался обдумать то, что выкачал из сознания человека, и это его немного удивляло. Он спросил:

– Разве представитель господствующей расы может прибыть к нам в таком виде?

Речь его показалась почти чистой, и тогда Рост понял, что, внедрившись к нему в мысли, этот Докай гонит образы, как у Роста иногда получалось под воздействием Нуаколы. Или в разговорах с кесен-анд’фами. Он потряс головой, он был взбешен. И он знал, что главное – это уйти.

Он повернулся к реке, чтобы уйти, он был оскорблен, хотя понял это не сразу, а сделав несколько шагов. Он проделал этот путь не для того, чтобы какой-то деревенский Докай демонстрировал свое превосходство над ним. И хотя это был по всем статьям провал, он решил уйти и никогда больше не иметь с ними дела.

Он шел, отлично понимая, что вот-вот может раздаться шипенье выстрела вас-смера, и тогда он умрет. Может быть, умрет даже раньше, чем упадет на землю. Но на это ему было как раз наплевать. Он шел и на постэффекте от ментальной агрессии Докай видел только свои искусанные пиявками, исцарапанные, голые ноги. Кстати, довольно некрасивые, к тому же еще и слабые. Вся его человеческая слабость вот сейчас предстала перед ним в виде этих самых чертовых ног…

Он плюхнулся в воду, быстро выплыл на середину. Тут уже были обе касатки. Его Лео кружил на месте, словно у него вдруг разболелись зубы и он не мог иначе унять эту боль, кроме как бессмысленным кружением в воде, поднимая столбы брызг. Тогда Рост понял, что гигант, как это ни покажется кому-то странным, следил за тем, что Ростик делал на берегу, и удар Докай, его нападение пришлись в значительной мере и на касатку. Вот Лео немного и помешался.

Это заставило Роста, прежде чем взбираться в его полог, протискиваться между двумя гостеприимно распахнутыми кожаными створками, привести себя в чувство. Потому что, если касатка увидит, что с ним произошло, если он заберется в нее в таком виде… Возможно, Лео больше никогда не станет ему подчиняться. Это было вполне возможно. И что же тогда он будет за наездник?

И все-таки, поплавав, он понял, что, если не заберется в гиганта, возможно, станет еще хуже. Пришлось забиться в Лео, разделить с ним боль от унижения и бессилия, которые по-прежнему переполняли его.

Правда, касатка приняла это лучше, чем он ожидал. Ее не оскорбили слишком человеческие реакции, зато… Да, Лео приготовился драться, приготовился умереть, если потребуется. Хотя, к счастью, все опасности уже миновали. И чертов Докай, и его вас-смеры куда-то испарились.

Вот и хорошо, подумал Ростик, направляя огромное тело касатки по течению и постепенно приучая себя правильно ощущать его движения, его мысли, его неторопливое восприятие мира в целом. Вот и хорошо, решил Рост, иначе, если бы была его воля и у него имелись возможности, скорее всего, он бы натворил тут такого, что… возможность сотрудничества с Докай была бы раз и навсегда перечеркнута.

Но главное, не исключено, что после этого ответного удара, который мог быть нанесен при нынешнем состоянии Роста, всей мощью оружия, которое только имелось в распоряжении людей, ему вряд ли стало бы легче. Может быть, стало бы только хуже.

Зато он знал твердо, больше никогда, ни за какие коврижки, ни под каким приказом он не будет переговорщиком. Он просто не позволит никому еще раз сделать что-то подобное с собой. И он знал это почти так же твердо, как то, что почему-то не выбросил нож. Просто забыл о нем, а теперь было, в общем-то, поздно об этом вспоминать. Он был не в состоянии выбираться из Лео и выбрасывать его. Ему нужно было элементарно прийти в себя. Хотя сейчас он и думал, что никогда уже по-настоящему по-дружески настроиться к Докай не сумеет. Эту страницу полагалось перевернуть и по возможности забыть ее. Другого пути у него не осталось.