Текст книги ""Фантастика 2026-92". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Роман Злотников

Часть четвертая
Заплыв между двух берегов

Возвращаться в Храм Ростику пришлось несколько сложнее, чем хотелось бы. Про него почему-то все быстро забыли, и Ростик вспомнил, как один умный человек говорил ему, мол, когда ты нужен, тебя доставят и даже пообещают больше, чем выполнят, но подлинная твоя нужность проверяется тем, как тебя вернут назад, в данном случае домой.

Пришлось разговаривать с Кимом, но у того возникло новое задание, и он не сумел помочь. Ростик отправился к Казаринову, у того тем более имелось несколько таинственных дел сразу после отбытия начальства, как Ростик понял, связанных с изготовлением новых видов оружия. Пришлось все-таки настаивать, после чего Лада, тоже не слишком дружелюбно, но все-таки полюбовно договорилась с каким-то пилотом, который сидел на совещании с Кимом, и Роста в темпе не слишком полезного груза перевезли через залив.

Причем пилот в этом направлении летал нечасто, поэтому здорово промахнулся и высадил Гринева чуть не в пяти километрах от Храма, отказавшись подтащиться ближе. Хуже того, грузовик тут же взлетел, обдав Ростика такой струей антигравитации, что у него даже один глаз стал хуже видеть. В общем, все вышло по-русски, небрежно, чуть ли не со злостью, словно именно он, майор Гринев, был в чем-то виноват.

Вот этого Ростик и не любил, именно с этим предпочитал не сталкиваться, когда раздумывал, соглашаться ли ему на все эти новые задания, прислушиваться ли к начальству, но так уж вышло, что теперь ничего поделать было нельзя. И ругаться с этими ребятами, которые считали, что наилучшим образом выполняют свой долг, свои обязанности, было бы неумно. Они так привыкли, с ними самими так всегда обращались, отчего же им не позволить себе роскошь так же «прошвырнуть» и некоего немолодого майора, про которого, правда, много чего рассказывали, но который практически не имел влияния в Боловске?

Добравшись до Храма, Рост стал приходить в себя. Раздражение и некое ощущение обиды не оставляло его остаток дня. Поэтому он просто болтался вокруг Винрадки, играл с детьми, немного посидел с Винтом, который на свой однорукий манер изготавливал какие-то сапоги. Или, может, просто заново прибивал к ним подметки.

Левиафана он стал вызывать только вечером, когда уже неплохо было бы и залечь в кровать, выспаться, напившись чаю. Но он почему-то решил, что ему станет получше и мутные переживания пройдут, когда он очутится в воде, в своем касатике. Только он немного побаивался, что его расстройство как-нибудь перейдет на гиганта и тот натворит что-нибудь ненужное.

В воду заходить было трудно, потому что она уже стала здорово холодной, и плыть было трудно, иногда от холода даже сбивалось дыхание. Но касатка вышла из темной воды довольно скоро, и около нее стало теплее. В ее послушно раскрывшийся полог Рост забрался с радостью, и только когда уже прилаживал на лице дыхательно-пищевую маску, сообразил, что так и не попрощался с Винрадкой.

Зрение, слух, обоняние и кожное ощущение воды на губах появилось у него едва ли не сразу, прежде приходилось некоторое время вызывать их, привыкать к состоянию наездника, но не теперь. Так же быстро наступило просветление сознания, памяти и обычное при пребывании в гиганте ощущение… мудрости. Тогда он и сообразил, что не весь остаток дня перебирался в Храм, а успел «принять» роды второго морского гиганта, запихнул в него Михайлова, потом немного попытался вздремнуть, кажется, в кровати Лады, потому что три их кушетки кто-то предусмотрительный уже убрал с берега, может быть, правильно сделал, потому что с моря вдруг задул заметный и довольно пронизывающий ветерок.

Немного посочувствовав себе за эти выпадения памяти, он все равно решил, что теперь все не имеет значения. Он был в воде, но не чувствовал ни холода, ни явного тепла, он вообще не ощущал своего тела, он был заодно с касаткой, и хотя все-таки не успокоился после того, как от него так поспешно «избавились» в Одессе, еще раз решил не придавать этому значения. Вот в этой-то повторяемости своей неприятной во всех отношениях досады, а вовсе не в ее остроте и силе чувствования, кажется, проявилось новое для него восприятие мира людей. Прежде он бы быстро и активно перечувствовал и передумал это состояние, а потом забыл навечно, даже по желанию вернуться к нему не сумел бы. А теперь оно приходило и приходило вновь… Словно у него обычный, человеческий накал чувств перешел в тлеющую, размытую, но и куда более долговременную фазу, свойственную, может быть, всем гигантам. Или только морским?

Во время перехода в Одессу, чтобы поймать там Михайлова, пришлось настроиться на Фопа. И вот ведь какая штука, этот… дуралей то ли не признал в Левиафане Ростиково присутствие, то ли не захотел считаться с его состоянием, но стал его преследовать, как добычу. Прямая стычка, это было понятно, грозила нешуточной ссорой, к тому же «нахватать» каких-нибудь дурацких травм перед долгой и сложной дорогой не хотелось, поэтому пришлось обходить «думающий мускул» стороной, и даже с запасом.

Зато Ростику стало ясно, что Фоп довольно внимательно следит за появлением новых гигантов в «своих» водах. Из этого можно было сделать разные выводы, но главный был в том, что водорослевый мыслитель все-таки разрешал касаткам подходить к городу, который он по каким-то своим не слишком понятным причинам взялся охранять.

Это явление Рост с другими ребятами обдумывал, еще когда Фоп только появился и был самым непознанным фактором для человечества, но и теперь, по прошествии многих лет ни к чему очень внятному ни люди, ни аймихо не пришли. Разумеется, с Фопом удалось установить приемлемые дружески-нейтральные отношения, иногда даже удавалось передать что-нибудь через него викрамам, с которыми у Фопа существовали отнюдь не дружеские, но все-таки довольно тесные связи, и… Вот теперь, он присматривался к людям, которые оказались способны вторгнуться в его среду, «оснащенные» касатками. Именно присматривался, подумывая, а не остановить ли эти эксперименты людей прямым вмешательством, использованием своих весьма недюжинных сил.

И пришел, видимо, к выводу, что иногда демонстрировать, кто тут хозяин, будет совсем неплохо. Что и решил опробовать на Росте. Хотя и выбрал для этого, как оказалось, совсем не подходящий момент. А может, именно потому он и решился на подобное вмешательство, что Ростик как-то подставился под него своей злостью и всяческими переживаниями.

Сделав над собой немалое усилие, запомнив эту особенность Фопа, Рост постарался выбросить из головы все, что еще связывало его с людьми. И правильно сделал, потому что когда он отыскал Михайлова, тот пребывал в состоянии полной паники, еще бы немного, он бы, пожалуй, добрался до берега и попытался выбраться из своей касатки. Тогда Ростик, пробуя обуздать его, принялся с ним разговаривать:

– Михайлов, я тут, всего-то в десятке километров от тебя, мы можем переговариваться.

Молчание, долгое, натужное и даже тупое, словно Ростик бился о морское дно под собой.

– Михайлов, тебе все равно придется научиться разговаривать со мной, иначе наши действия окажутся плохо скоординированными.

Этого Ростик позволить своему напарнику не хотел, не собирался предоставлять ему такую возможность, поэтому приструнить его заранее показалось ему делом полезным.

– Ты не один, и я намерен вколотить это в твою башку, чтобы ты сдуру не подставил меня в какой-нибудь пиковой ситуации. Уразумел?

Михайлов представлялся ему далекой, теплой, почти родной точкой в море, которое и раньше казалось ему светлым пологом, пронзаемым его криками и хорошо ощутимым, когда эхо возвращалось к нему назад. Но все-таки что-то с этой вот точкой было не так… В существе, которым теперь являлся Михайлов, кипела какая-то борьба, билась некая немая двойственность, и потребовалось совсем немного времени, чтобы Ростик ее понял.

Михайлов был слишком слаб, слишком склонен к подчиненности, чтобы взять на себя ведущую роль над гигантом, тем более таким сильным и умным, каким являлась касатка. Он просто не подходил для этой роли. Но ведь и Табаск был не лыком шит, он не просто так кинулся именно к этому парню, не за здорово живешь выбрал его, имея кучу всяких других людей в поле своего обозрения…

– Сейчас ты выйдешь в море, подальше, и попробуешь раздобыть себе пищу. Я выгоню на тебя косяк рыбы.

Вдвоем они выплыли чуть не на середину залива, хотя и диковато было видеть, как Михайлов в своем отменном новом теле оглядывался назад, на Одессу. Потом они славно попировали до утра, выследив и на пару раздраконив несколько стаек рыбешек, похожих на не слишком крупную, азовскую кефаль. Рыба, следует признать, Михайлову и его касатке понравилась.

После этого все пошло легче, хотя и ненамного. Михайлов научился нырять, приучая свое восприятие к тому, чтобы выныривать вовремя, для следующего вдоха, гораздо позже, чем требовало его подсознание. Он даже научился некоторым кульбитам, например, стоял в воде всем своим телом, уперевшись носом в песок, как мальчишки иногда делают, когда в воде встают на руки, потому что это легко и вид болтающихся в воздухе ног веселит девчонок. Потом он попробовал плыть изо всех сил. Вот с этим он справился быстро, даже Ростик, при всем своем самомнении, был вынужден признать, что в скорости Михайлов ему не уступает, даже опережает, наверное, за счет возраста.

А потом он уснул. Сразу погрузившись в глубокую, сладкую расслабленность, необходимую человеку. Ростик, хотя и не спал две последние ночи, принялся обследовать сознание касатки и снова, уже вторично за те же самые двое суток, почувствовал раздражение. Касатка оказалась куда более сильной личностью, чем можно было подумать, или значительное сопротивление его, так сказать, изучающему вниманию создавало имеющееся между ними расстояние, тот простой факт, что они не были едины, как с Левиафаном, и потому все было сложно.

И все-таки медленно, иногда откровенными уговорами, Ростик понял, что научится общаться с касаткой Михайлова без посредничества ее наездника. Это было странное чувство, словно бы у тебя, помимо уже имеющихся двух сознаний, проступала, как отдаленный силуэт в тумане, третья картинка каких-то совсем особенных и иногда не совсем внятных ощущений. Но Ростик старался, и ему показалось, что у него начинает получаться. Правда, вымотался он так, что, несмотря на дыхательно-пищевой подвод к губам и носу, несколько раз зевнул, нахлебавшись обволакивающего его секрета касатки. По крайней мере, вкус этой жижи он определенно почувствовал в некий момент куда явственней, чем вкус воды вокруг их общего тела.

Тогда же их попробовали обследовать викрамы. С ними прежде не было проблем, но на этот раз они почувствовали какую-то внутреннюю слабость Михайлова и подошли ближе. Поэтому парня пришлось будить, чтобы он продемонстрировал, что не является добычей, и хотя Ростик и тут поддерживал его как мог, тот повел себя не лучшим образом.

Ему просто не пришло в голову, как можно драться с этими человекоподобными существами, в чем Ростик разобрался давно. Следовало не слишком резко, разогнавшись, бить их мощным и очень выносливым рылом, расталкивать хвостом и ни в коем случае не подставлять им бока или брюхо под жалящие удары копий.

Впрочем, до драки, конечно, не дошло. Как ни заело рыболюдей любопытство, они сохраняли уважение к мощи касаток и потому послушно разлетелись в прозрачнейшей воде; так же они спасались от акул – чтобы погибли лишь некоторые, но не вся группа целиком. Тогда Ростик сделал вывод, что за добычей, слишком далеко отвалившей от места стычки, акулы не гоняются, у них просто нет такой необходимости – догонять кого-то или что-то. В этом Рост уверился, когда вышел из залива за ограждение викрамов.

И все-таки, чтобы проверить драчливость Михайлова, Ростик устроил с ним пару тренировочных боев, пробуя научить его уворачиваться от прямой атаки даже превосходящего касатку хищника, и когда понял, что у парня это немного получается, направился в открытое море.

Через водорослевую черту, проведенную викрамами, они пробирались с трудом, Михайлова теперь – и совершенно правильно – пугала малая глубина, он попросту боялся сесть на мель и не выбраться с нее. Но и пробиваться через пахнущие резким, отвратительным смрадом водоросли было непросто. К тому же он побаивался сетей, которые тут могли оказаться на самых опасных для возможного прорыва направлениях. А такие в сплошной, колышущейся растительности все-таки имелись, поставленные, вероятно, дварами. Или викрамами, это не имело особого смысла выяснять. Попробовав запомнить, где они, на всякий случай Рост проводил Михайлова за собой очень осторожно, поэтому получилось не с первого раза, но на третий день существования партнерской касатки они все-таки вышли в открытое море.

Вот там Михайлову сначала почти понравилось. Но, к сожалению, ровно до тех пор, пока не пришлось столкнуться с акулами. Их было, кстати, очень много. И хотя каждая из них была слабее касатки и атаки их были куда примитивнее той тактики удара и уворачивания, которую придумал Ростик, с ними пришлось повозиться.

Зато и результат оказался обнадеживающим – есть небольших акулок было приятно. Они, правда, отдавали каким-то вязким жирком, но зубы касаток отлично справлялись с их хрящами и великолепно перегрызали мясо, вот только шкуру все-таки лучше было выплевывать, потому что она напоминала на вкус наждачную бумагу.

А потом Ростик открыл, что в море, помимо диких викрамов, которых он опасался больше всего, имелись еще какие-то звери, здоровенные и весьма опасные на вид, особенно если они почему-то собирались в стаи. После осторожной, но и сравнительно простой разведки ему стало понятно, что это были существа… странно устроенные, похожие и на осьминогов, и на дышащих жабрами динозавров. У них имелись почти такие же, как у динозавров, морды, они преимущественно бродили по дну, питались только придонной живностью, но при желании, совершая какие-то плавные и не похожие на обычные гребки движения, могли подниматься к поверхности. К счастью, скорость, с какой они преследовали свою добычу, не шла ни в какое сравнение с возможностями касаток, поэтому Ростик решил, что они не представляют чрезмерной опасности. Хотя его и заинтересовал тот факт, что в прошлый свой поход в открытое море он их не заметил. То ли они умели превосходно маскироваться, а еще по школьному курсу биологии он помнил, что осьминоги и кальмары этим отличаются, но могло и так получиться, что их отпугивал водорослевый рубеж, выстроенный рыболюдьми у входа в залив.

Еще касаткам, как ни странно, пару раз пришлось удирать от летающих китов, которые вдруг вздумали на них поохотиться. Тут уж было не до размышлений, пришлось драпать в самом прямом смысле, и, хотя все окончилось благополучно, на Михайлова это произвело опять же чрезмерно сильное впечатление. Он даже попробовал высовываться в воздух и кричать, чтобы, как в воде, попытаться расслышать эхо от приближающихся летающих червяков над собой. Конечно, из этого мало что получилось, потому что воздух, в отличие от воды, плохо позволял ориентироваться, но изобретательность напарника Ростику понравилась. Сам он бы до этого, кажется, не додумался.

Все это время Роста занимали две вещи. Первой был нож, который он прицепил к ноге, когда залезал в касатку. Зачем он так поступил, он не мог бы объяснить, но он все равно это сделал и, несмотря на протесты своего Лео, не собирался от ножа избавляться.

Довольно здоровый тесак, похожий на не слишком широкое мачете, с рукоятью, укрепленной полосками акульей кожи, мешал и ему самому, когда он совершал слишком уж замысловатые движения, чтобы передать их Лео. Кроме того, ножны этого ножа натирали мантию, в которой он пребывал в теле касатки. Там что-то болело, что отдавалось болью в ноге, а иногда, как казалось, в самой кости правой голени. Но… Ростик решил научить Лео терпеть эту боль.

И второе, ему не нравилось ощущение, что они теряют слишком много времени, что при желании все можно было бы провернуть гораздо быстрее, если бы он в одиночку взялся за это задание, то был бы, возможно, уже у берегов Гвинеи. Он и успокаивал себя, что обучение, обретение привычки к телу касатки Михайлову необходимо, и что он сам познает принципы сосуществования с другой касаткой, что он узнает немало нового о море, в котором оказался, а это будет полезно всем людям, но… Ничего поделать с собой не мог, его не отпускала мысль, что они теряют время.

А Полдневье научило его, что любая потеря темпа, как говорят шахматисты, может обернуться неприятностями, и ничего исправить, если дни упущены, будет невозможно.

Вот почему, едва Михайлов научился самостоятельно держаться подальше от опасных акульих стай и от неведомых придонных динозавров и различать на безопасном расстоянии океанских викрамов, он решительно повел своего напарника в море. Хотя не очень-то еще и понимал, как им придется ориентироваться в море. Что ни говори, а там, где они не могли осознавать берегов, очень просто было заблудиться. Хотя какое-то общее направление они и ощущали, причем у Артема это получалось даже лучше, чем у Роста, но и это пришлось объяснить его молодостью. На более подробные исследования попросту не было времени.

Постоянный темп продвижения на север поддерживать было трудно, приходилось спать, охотиться и осваиваться с направлением. Ростик пару раз действительно начинал понимать, что еще немного, и они заблудятся, поэтому приходилось приостанавливать гонку, нырять до дна, проверять песок, запоминать его, запоминать рельеф дна, вынюхивать вкус воды и еще, пожалуй, ориентироваться по рыбным стаям, которые роились вокруг.

Уже на второй день Ростик понял, что в этих относительно неглубоких водах рыбы видимо-невидимо, но она послушна каким-то своим кормовым преимуществам воды и дна, а значит… Значит, она ходила по довольно сложной восьмерке во всем проливе между Россой и Новой Гвинеей, почти так же, как тут ходит вода в основных течениях, например, в Черном море на Земле. Когда-то Ростик видел эту схему у отца, правда, тогда он не подумал о находящихся в них рыбных косяках, но общий рисунок остался у него в голове.

Тут рыба тоже ходила по гигантскому, в две с лишним тысячи километров кругу в западной части пролива между Россой и Гвинеей, если это можно было так назвать, против часовой стрелки. И еще имелась вторая, восточная петля, даже более мощная, образующая плотную восьмерку в тесной паре с западной, как две шестеренки в редукторе, и вращалась она уже по часовой стрелке.

Ростик, осознав это каким-то немыслимым для самого себя образом, сообщил это Михайлову, чтобы тот в случае чего не забыл передать эти сведения начальству, и предложил ему добираться до Гвинеи в потоке этой воды. Предложение оказалось неплохим только на первый взгляд, потому что в этом течении, теплом, глубоком и мощном, словно река, обитало такое множество разных хищников, что оставалось только диву даваться.

Тут же было немало и викрамов, которые на самом деле в это течение не слишком совались, не с их размерами и силенками было устанавливать там правила, их там сжирали безо всякой жалости, но им почему-то приходилось крейсировать где-нибудь поблизости от этого течения и время от времени нырять в него, очевидно, чтобы подкормиться. В общем, когда Ростик осознал это, ему стало немного даже жаль океанских рыболюдей, уж очень у них оказалась трудная жизнь.

Но жалость эта испарилась без остатка, когда стаи этих викрамов попробовали на касаток поохотиться. Они организовали два почти правильных загонных барьера и охватили Роста и Михайлова десятком своих бойцов, чтобы лишить маневра… Вот тогда пришлось драться.

Ростик довольно быстро потерял склонность рефлексировать по поводу того, что викрамы эти походили на людей. Он атаковал их вполне осознанно, бил носом, почти всегда успешно, потому что те не ожидали от касатки такой скорости нападения, иногда пускал в ход зубы, и тогда Левиафан их почти перекусывал. Вот только рвать их мясо зубами и проглатывать его, то есть питаться этой хоть и «рыбьей», но все-таки человечиной, Ростик своему другу запрещал. Он не мог согласиться с тем, чтобы в молекулах того вещества, которое он получал по питательной трубке, оказалась хотя бы капля, хотя бы атом викрамской плоти, вещества викрамов… Пусть глуповатых и хищных, пусть морских и не слишком умных, но все равно – людей.

У большинства этих океанских загонщиков серьезного оружия не было. Но они каким-то образом выращивали сильные пальцы и были способны этими пальцами, словно клещами, впиваться в тело касатки, иногда сбоку, когда вся немалая туша черно-белого зверя с человеком в пологе, проходила мимо. Рана получалась не слишком глубокая, но все равно болезненная. И она оставляла за собой след крови, что было уже опасно, потому что по этому следу могли пойти более сильные и решительные хищники. К счастью, эти раны, полученные Ростом и Михайловым в первых драках, когда они еще не учли эту манеру океанских викрамов контратаковать, затягивались и зарастали за несколько часов. Восстановительными функциями Зевс снабдил касаток с изрядным запасом.

Размышляя о способностях океанских рыболюдей, Ростик вспомнил, что отец когда-то рассказывал, что восточные рукопашники умеют так тренировать пальцы, что те запросто рвут кожу противнику, ломают кости и даже погружаются в тело во время особых ударов, нанесенных сложенными в щепоть пальцами. Тут было что-то похожее, правда, викрамы прорывали тело не щепотью, а раскоряченными пальцами или сложенными, наподобие лезвия ножа, или даже атаковали в одном положении, а потом меняли форму захвата, когда рука еще находилась в контакте с телом касатки. При этом они пытались зацепиться за лохмы кожи, за края раны и остаться на теле жертвы, когда она увеличивала скорость от боли, чтобы второй рукой нанести еще рану… На это пару раз попался Михайлов, и его пришлось вывести из стычек на целый день, потому что он переживал эти «прилипания» викрамов чрезвычайно болезненно. В его ощущениях было немало какой-то гадливости, которой Ростик совершенно не понимал, потому что знал викрамов и всегда относился к ним, как к очень чистым и приятным даже на ощупь существам.

Хотя получить такого вот трех– или даже четырехметрового… «клеща», который впился в кожу и рвет ее, наслаждаясь твоей кровью, глотая ошметки мяса, вырванные голыми руками, было, конечно, неприятно.

Второй касатке приходилось срочно атаковать такого викрама, сбивать его, пусть при этом и «приятельской» касатке доставалась немалая доля такого удара. Но это было единственным их спасением, потому что к взаимодействию касаток викрамы оказались не готовы, абсолютно этого не понимали и в итоге самые толковые их охотники погибали, хотя их атаки и бывали, случалось, довольно успешными.

Но эти стычки тормозили продвижение на Новую Гвинею, поэтому со временем Рост с Михайловым научились попросту обходить рыболюдей, особенно тех, что были вооружены копьями, кстати, почти такими же, как и у заливных викрамов, смахивающих на древнеримские пилосы, с тонким острием, усаженным на небольшую дубинку, не длиннее двух метров. Еще у этих океанских рыболюдей имелись ножи, которыми они действовали настолько умело, что иногда Ростик не видел их, пока в руке викрама вдруг не оказывалось лезвие, что бывало… неприятно. Зато серьезных мечей, на которые Ростик насмотрелся в заливе, или грудных и брюшных пластин, или наручей с острейшими шипами и прочей оружейной экзотики у океанских не было точно.

В общем, Рост пришел к выводу, что побеждать даже этих сильных и умелых солдат возможно, но лучше действовать группой даже не в пяток, а в десятка два касаток, и тогда победа доставалась бы малой кровью со стороны людей и касаток.

Через неделю похода по морю, а может, дней через десять, когда не только Рост, но и Михайлов немного освоился в этом мире, когда он научился спать, доверившись чувству направления и благоразумию своего морского гиганта, когда он залечил те раны, которые наполучал в первые сотни миль путешествия, когда стал даже кое-что соображать о течениях, направление которых Ростик разгадал, конечно, гораздо раньше, они столкнулись с первым кораблем.

Дело было ночью, они шли под серым и почти безжизненным на этих просторах небом Полдневья, море было, опять же по местным меркам, неспокойным, в характере волн ощущалось приближение осени, как вдруг Михайлов сказал:

– Впереди объект.

Рост и сам чувствовал какое-то беспокойство, но придремал, и потому его чувствительность ослабела. Толком не проснувшись, он уже включился в сознание своего Лео и понял, о чем говорил напарник.

Объект был немалого размера и отдавал резким тут, в чистейшей воде… запахом сырых досок, сделанных из кованой древесины, ржавчиной металла, обилием каких-то малознакомых водорослей и моллюсков, прилепившихся к другому, не донному основанию. И еще, пожалуй, чувствовалось что-то, что могли оставить после себя только цивилизованные существа – остатки пищи и общее ощущение нечистоты.

Рост поднялся над волнами, попытался понять, что творится в воздухе, но ничего не понял, тогда наоборот – погрузился в глубину и лишь тогда услышал. Где-то на приличном расстоянии от них, может, в десятке километров, в тонкую и неверную перегородку, как в гонг, бились волны. Вернее, эта самая перегородка расталкивала волны, разбивала их, преодолевая сопротивление воды с натугой, напряжением и непрерывной агрессией.

– Неужели?.. – Михайлов не мог поверить в это. – И все-таки – корабль.

Когда-то Рост уже видел один корабль, даже пытался его преследовать на гравилете с Кимом, но успеха они не добились. Только и поняли, что вместо парусов эту конструкцию с изрядной скоростью двигали высоколетящие змеи.

– Молодец, Артем, – похвалил напарника Ростик.

– Посмотрим?

– Обязательно.

Они подошли к кораблю сзади, вдоволь наглотавшись разных запахов во взбаламученной воде. Корабль оказался большим, как Ростик оценил на свой, нечеловеческий в данном положении глаз, метров до трехсот, плоскодонный, широкий, не слишком высокий. У него было три киля, и каждый заканчивало перо руля, хотя как можно было такой махиной управлять несколькими рулями, как моряки добивались их синхронного действия, было непонятно.

Змеи, которые волокли корабль вперед, находились, кстати, не по курсу, а значительно левее, это показывало, что рули, заинтересовавшие Ростика, играли роль не только управляющих элементов, но и помогали выдерживать курс. Летели змеи так высоко, что Рост в темноте не столько увидел, сколько ощутил их, выпустив в воздух несколько своих криков и все-таки расслышав эхо. Скорость корабля, несмотря на свежий ветер, была не слишком велика, за сутки он мог проходить полторы сотни километров или даже меньше.

А потом пришлось срочно сматываться, потому что их заметили. Это было неприятно, Рост всей своей чистой кожей касатки ощутил это внимание и еще, как ни странно, понял, что на его сознание, еще более тонкое, чем кожа, кто-то с этой плавучей махины пытается давить, как когда-то умели давить на него чегетазуры. Хотя никаких существ на борту корабля рассмотреть он не успел.

Удирать пришлось еще и потому, что в воде вдруг оказалось много викрамов, и на этот раз они почти поголовно были вооружены. Но более всего Ростик опасался наличия на корабле антиграва, способного расстреливать любую цель в воде, поэтому пришлось отстать. А жаль, Рост с интересом последил бы за кораблем, чтобы понять, как они поднимают и как убирают при необходимости своих змей в воздух, как подлаживаются под ветер, как учитывают его силу.

Удирали долго, часа три, если Ростик правильно оценивал время. И то, даже после этого почему-то осталось ощущение, что они побывали, сами того не соображая, в какой-то чрезвычайной опасности и лишь слепая удача позволила им убраться оттуда без серьезного ущерба. А может быть, и смерти.

В общем, оценивая потом это приключение, Ростик вынужден был признать, если бы они напоролись на корабль не ночью, а днем, если бы рассвет застал их неподалеку от этой посудины, скорее всего, они бы влипли в очень серьезную передрягу.

Помимо прочего, еще это наводило на мысль, что подойти к Гвинее, высадиться на берегу и установить контакт с тамошними обитателями будет непросто, если даже корабли, которые ходят по этому морю, источают такую угрозу. Но над этими проблемами Ростик пока не раздумывал, хотя уже следовало бы. Они прошли, вероятно, более трех четвертей пути, и прибытие к цели полагалось бы иметь в виду.

Они не сбились с курса, скорее всего, вышли к Гвинее пусть и не самым красивым путем, какой можно было бы прочертить по карте, но оптимальным по затратам мускульной энергии и, пожалуй, самым безопасным, особенно если принять во внимание тот простой факт, что они ничего не знали об этих водах.

В общем, все обстояло совсем неплохо, и даже Михайлов оказался не так уж бесполезен, как можно было решить вначале, когда они только выбрались из залива.

Лишь одно было скверно, насколько Ростик понимал свое положение, нож на ноге вызвал воспаление. Это отдавало болью в мускулах касатки от подбрюшного плавника к хвосту. То есть теперь Ростик плыл, откровенно «хромая», хотя видимых ран или какой-нибудь паразитной пакости, устроившейся на его теле, Михайлов разглядеть не мог. А он очень старался понять, что с Ростом происходит, потому что мог двигаться значительно быстрее и почти не уставал, выдерживая предельную для их возможностей скорость.

Но тут уж ничего кардинального предпринимать Ростик не собирался. Нож был ему для чего-то нужен, в этом он был уверен. А еще он был уверен, что скоро все будет ясно – и зачем этот нож у него оказался, и как они… пришвартуются к Гвинее, и даже то, как сумеют в таком-то обличье добиться встречи с кем-нибудь из Докай.

Ждать оставалось совсем недолго.