Текст книги ""Фантастика 2025-59". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Кристина Римшайте

Соавторы: Дина Сдобберг,Никита Семин,Михаил Воронцов,Дэйв Макара,Родион Вишняков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 125 (всего у книги 335 страниц)

Глава 4

На вечер я пошла. Это был первый раз, когда Эрих пришёл в форме со всеми своими наградами и знаками отличия. Мысленно я очень повеселилась. Ведь у меня тоже должен был быть мундир. Хорошо бы мы смотрелись рядом. Оригинально.

Но всё веселье испарилось мгновенно, когда уже перед входом в здание, где должен был пройти этот вечер, Эрих упомянул, что этот вечер для своих офицеров устраивает командование четвёртой танковой армии. Я смотрела на мундир Эриха и понимала… На фронте он с сорок второго. С учётом военного времени и полученных наград, к марту сорок третьего явно уже был офицером и достаточно высокого ранга. Именно он, так открыто улыбающийся мне сейчас, мог быть среди тех, кто принимал решение о авианалётë и бомбардировке санитарных эшелонов под Харьковом. Эрих мог быть среди тех, кто принял этот приказ и поднял свой самолёт в воздух.

Может и вовсе, тот снаряд, из-за осколков которого мой отец получил смертельное ранение, был сброшен таким обаятельным Эрихом. А мне предстояло провести вечер среди тех, кто был виновен в гибели моего отца и ещё сотен и тысяч солдат Красной Армии. Я могла лично посмотреть в эти лица. Вот только ничего более я сделать не просто не могла, но и не имела права. Зато могла смотреть, слушать и запоминать.

Поздно ночью я готовила стенограмму для передачи, совершенно не мучаясь угрызениями совести или какими-то сомнениями.

А потом пришёл тот самый момент, когда советские войска вошли в Берлин. Центр города был превращён в оборонительный рубеж, настоящая крепость. Я и Дитта, как и все берлинцы, ходили копать рвы. Небольшой парк с мостиком над одним из каналов сохранился чудом. Только столиков на улице не было, а большие стеклянные окна пекарни были заколочены уродливыми досками.

С победой для меня ничего не изменилось. Фройляйн Анни по-прежнему помогала в аптеке, только теперь по несколько часов проводила в Берлинском отделе. В Германии оставались сотни диверсионных групп и ячеек. Ещё большее количество было тех, кто считал советских солдат захватчиками и пытался организовать сопротивление.

И вот самый интересный момент в этих рассуждениях заключался в том, что для этих борцов с оккупацией четырёх лет войны как будто и не было. Интереснее было только убеждение, что советские войска, если быть справедливыми, должны были остановить свое продвижение на границах Советского Союза. А они, такие варвары, пришли в Берлин.

Да и специально подготовленные подразделения, так называемый "Вервольф", требовал от нас напряжённой работы. Эти и вовсе не считались ни с чем. Уже после войны, в сорок восьмом, мы смогли выйти на активную группу вервольфовцев, готовящих взрыв в центре Берлина. Мальчишки, старшему шестнадцать лет. Удайся им их план, взрыв зацепил бы склад нашей роты охранения, сдетонировали бы боеприпасы. В том числе и те, что уже готовились на отправку. Да, погибло бы человек двадцать-тридцать наших солдат и офицеров. Потери среди мирного населения трудно подавались подсчётам. Но одно было однозначно, что перекрывали бы потери советских солдат в три-четыре раза. А скольких бы оставил на улице начавшийся пожар?

Та победная весна и начавшееся за ней лето запомнилось мне двумя встречами. Среди офицерского состава Днепровской военной флотилии числилась среди переведённых из пятьдесят девятой армии четвёртого украинского фронта лейтенант Сдобнова Антонина Тимофеевна. Мне разрешили встречу. И во время одной из привычных прогулок я остановилась на мосту. Как и каждый вечер. А в метре от меня стояла, облокотившись на каменные перила, Тося. В форме советских войск, с длинной русой косой. Мы обе уродились в мать. Вот только глаза у Тоси были светлее, с какой-то зеленью. И волосы как у бабушки. Но не заметить родства было очень сложно.

– Слышала ты шла через Польшу? – тихо спросила я. – Аушвиц?

– Освенцим, – кивнула сестра. – Нас потом сняли с наступления. Мужики, что под обстрелами уже по несколько лет, рыдали. После того, как их прекращало выворачивать.

– Рвались в бой? – сжала губы я.

– По-другому там нельзя было. Поэтому командование и произвело ротацию. Они бы не сражались, а уничтожали и гибли бы сами. Но там, цена уже перестала иметь значение. – Совсем взрослым голосом произнесла сестра. – Сады там… Яблоневые. Но знаешь, я, наверное, больше никогда не смогу есть яблок.

Мы разошлись после этого в разные стороны, чтобы снова встретиться только через четыре года, когда я впервые получила разрешение на поездку домой и встречу с родными.

А в конце мая, через две недели после нашей победы, ночью постучали в окно. Дитта достала пистолет. О нашей с ней службе никто не знал. Аптеку сохраняли как важный пункт для работы разведсети, созданной за годы войны в Берлине. Я осторожно начала открывать двери. С удивлением в грязном и израненном мужчине, просочившемся в щель между дверью и косяком, я узнала Эриха. Оружия при нём не было. Пистолет и тот был разряжен. Хотя достать оружие в Берлине в те дни было проще хлеба.

Оказалось, что он наблюдал за нами и аптекой второй день, и решил, что здесь безопасно. Показательный обыск давно прошёл, военные здесь часто не мелькали, сама аптека была почти пуста. Бинтов и тех не было. Погромов в нашем районе к счастью тоже не случилось.

– И ты решил, что ничего страшного, что можешь навлечь на нашу голову беду? – спросила я, подавая ему кружку с водой и кусок хлеба.

– Мне нужно пережить пару дней. Потом я уеду. – Кивнул он.

– Серьёзно? После того как люфтваффе сбросило десант из курсантов морской академии, ты думаешь, что кто-то выпустит из Берлина лётчика офицера? – внимательно слушала я.

– Выпустит. Есть пути. Главное убраться из-под советской оккупации. А с той стороны можно вырваться в Латинскую Америку. – Ответил он, вгрызаясь в кусок хлеба. – Ты со мной?

– Это же не просто так? Сколько нужно собрать денег? Украшения? – уточнила я, усыпляя его бдительность.

– И возьмут ли их, – добавила вернувшаяся в кухню Дитта.

Она подержала в руках бокал глубокого синего цвета, и, выдохнув, поставила его на окно.

– Нужно постелить в кладовке, – встала я. – Разговоры будут завтра.

За Эрихом пришли ночью, вывели с мешком на голове, через задний вход. А через два дня мне передали, что он готов сотрудничать и рассказать о пути, по которому старались сбежать из страны вчерашние герои рейха. Вот только просил встречи со мной.

Я спокойно зашла в кабинет в одном из подвалов здания в Карлсхорсте. Как когда-то и представляла. В мундире офицера НКВД.

– Вот даже как, – даже с любопытством посмотрел на меня Эрих.

– Ты хотел встречи, – напомнила я.

– Хотел узнать, почему. – Пожал плечами он.

– Девятое марта сорок третьего года. Харьков. Командование корпуса люфтваффе самовольно принимает решение о нападении на санитарный эшелон с раненными солдатами. Помнишь? – цитирую я строчки из того доклада, который читала в кабинете старшего.

– Это война. Шли тяжёлые бои. Под видом эвакуации раненных могла происходить перегруппировка войск. В тех вагонах могли быть и танки, и орудия, и всё что угодно. – Совершенно спокойно отвечает Эрих. – Там погиб кто-то из твоих близких?

– Отец. Его часть шла на укрепление позиций в Харькове. Но он занял место у зенитного орудия. Кого-то из ваших он всё-таки заставил приземлиться навсегда. – Не скрывала я гордости.

– Значит это не попытка выторговать лояльность к себе, не страх, и даже не убеждения. А месть. Месть дочери за смерть отца. Как в рыцарском романе. – Вдруг широко улыбнулся Эрих. – А я влюбился в твои глаза. Голубые, как чистое небо.

– У меня глаза моей матери, которая стала вдовой, – я развернулась и вышла.

Больше жизнь меня с Эрихом не сталкивала.

В Берлине я прослужила до пятьдесят восьмого года. Потом уже вернулась в Советский Союз. Родное ведомство несколько раз сменяло названия. И только с пятьдесят четвёртого стало КГБ. Я дослужилась до звания подполковника. Впрочем, для меня это было незаметно. Война оставалась всё дальше, а эхо от неё звучало и смолкать не хотело. Работы было много. И забывала я о ней, только приезжая на Байкал.

Тося как с сорок шестого года пошла по линии мвд, так и осталась. Это Дина у нас стала педагогом и быстро взбиралась по партийной лестнице. И только у неё из нас троих была своя семья.

Тося все разговоры на эту тему сворачивала и ссылалась на опасность своей работы. Я отшучивалась, что у чекиста сердце должно молчать.

Но моё не молчало. Моё долго и предано любило. Сашка был высоким, смешливым парнем. Война нас всех заставила повзрослеть. Но он умел смеяться так… В карих глазах загорались искры. И становилось словно теплее. Высокий и широкоплечий, он всегда мог загородить меня от любого ветра. Он был первым и единственным мужчиной в моей жизни. Ещё в Берлине, в сорок шестом, молодой капитан пригласил меня на танец. И, кажется, в том вальсе я прокружилась долгие годы.

Отношений мы не афишировали. Судьба к нам благоволила. Даже переводы нас не разлучали.

– Зайди ко мне, – шепнул он мне, помогая снять пальто у общей гардеробной.

Я зашла при первой возможности, понимая, что раз просит зайти сейчас, на службе, значит дело серьёзное.

– Аня, я думаю, ты должна это узнать от меня и сейчас. – Саша заметно волновался, что меня насторожило. – Я скоро женюсь.

– Что? А невеста знает? – сначала мне показалось, что это он так собирается сделать предложение. Всё-таки вместе мы двенадцать лет.

– Знает. И вчера ответила согласием. – Прозвучало для меня громом. – Я женюсь на Ульяне Соболь.

– Это дочь замминистра… – начала я.

– Да, именно она. Возможно, мне предстоит перевод в другую республику. – Опускает голову Са… Александр Николаевич.

– Конечно, предстоит. В ту, где будущий тесть замминистра. – Делаю я шаг назад. – Ну… Удачи, счастливой семейной жизни и взаимной любви, Александр Николаевич.

– Ань, не дури. Ты прекрасно знаешь, что ни о какой любви речь не идёт. – Схватил он меня за руку. – Между нами это ничего не изменит.

– Ты так думаешь? Уже изменило. Вот скажи, сколько ты увивался за девушкой, прежде чем сделать ей предложение? Явно не день и не два. И всё это время ты врал. А сейчас… Товарищ полковник, а какую роль в этом спектакле вы отвели мне? – наверное, только те несколько лет, что я прожила под маской фройляйн Анни, позволили сейчас удержать и лицо и голос.

– Хватит драму устраивать на ровном месте. Аня, ты же у меня умница. Сколько лет я уже в полковниках хожу? И продвижения не предвидится! – сделал шаг ко мне он. – А ты и я… Мы же сможем, мы будем по-прежнему вместе!

– В генералы захотел? Вот так? – усмехнулась я. – Ну так хоть достойно себя веди. А то тесть за шашни на стороне погоны в клювике не принесёт. И держись от меня подальше.

– Да что с тобой? Мы с тобой войну в разведке прошли. Никто ничего не узнает. Да даже кабинет у меня не слушается. – Всё ещё пытался меня убедить уже бывший мужчина.

– А я не для того с восемнадцати лет в разведке, чтобы от чужой жены прятаться, когда с её мужем ей рога наращиваю. – Вышла я из кабинета.

– Что-то вы сегодня задумчивы, Анна Тимофеевна, – спросил меня за обедом наш руководитель. – И на совещании словно не с нами были. Что-то тревожит?

– О жизни думаю. – Ответила я.

– Не поделитесь мыслями о жизни? – очень задумчиво посмотрели на меня.

– Жизнь как река, всё говно к берегу прибивает. Обидно, что берег этот мой. – Как бывший фронтовик, наш генерал ценил иногда такую нарочитую грубость.

– Ну… Анна Тимофеевна, что ж вы так… Некультурно, – засмеялся он.

А вскоре я получила повышение в звании и назначение в Новосибирск. К назначению прилагались ордер на квартиру и дачу. Что означало, что кабинет бывшего любовника всё-таки слушался.

Глава 5

Прогромыхавший по грунтовой дороге за моей спиной уазик вырвал из воспоминаний. Похоже, Дина спозаранку моталась в соседний посёлок. Там был аэродром, почта и коммутатор. Машина остановилась и посигналила, значит, я угадала верно.

– Ездила звонить? – скорее уточняю, чем спрашиваю я, понимающе улыбаясь.

– Аля обиделась, что я опять её с собой не взяла. Ей ведь не объяснишь… У лисёнка больное сердце, да ещё анемия. А здесь если что, – Дина отвернулась к окну. – Но ей бы понравилось. Здесь даже воздух особый.

– Избаловали вы с Генкой внучку в конец, – покачала я головой. – Дин, вот как у педагога и офицера может расти такая царевна Будур? Пять лет соплюшке, а она вами вертит, как ей вздумается!

– Ей просто не хватает внимания. Да ещё из-за слабого здоровья мы её сильно ограничиваем, – ответила сестра.

– Ограничиваете? Это в чëм же? Она у вас растёт с уверенностью, что центр солнечной системы это она, бабушкино и дедушкино солнышко. Вспомни, год назад из-за Али всю сирень в вашей части вырубили. – Усмехнулась я. – Если ей чего и не хватает, то это витаминов. Витамин Р и витамин У, ремень и угол соответственно.

– Она очень умная и понимающая девочка, если ей объяснить, почему вот это делать нельзя, она понимает и не хулиганит. Так что и без угла обходимся. А сирень вырубили, потому что у лисёнка обнаружили аллергию на её цветы. – Пытаться находить пятна на бабушкином солнышке, затея провальная изначально.

– Поэтому дедушка, командир части стратегического назначения, приказом по части определил сирень как сорный кустарник, и солдаты повырубали её везде и всюду за два часа. – Напомнила я.

– Аня, ты же со мной обратно едешь? Вот и покажешь мне как быть строгой бабушкой, – засмеялась Дина. – Вон лучше смотри, Тося уже чай на берегу делает.

– Мне кажется, что она там какой-то мешок закапывает или наоборот вытаскивает. – Присмотрелась я, прощаясь с водителем. – Спасибо, что подвезли.

Пока Дина расплачивалась с водителем и благодарила за поездку, хотя денег за такие поездки она отдавала достаточно, поблагодарить за выполненную работу, у всех нас было обязательно, я пошла к Тосе.

– Только не говори, что тут что-то связанное с твоей работой, – насторожилась я, наблюдая, как она осторожно разворачивает большой мешок.

– Я на пенсии. А тут вон, кто-то решил или закопать, или просто утопить не успел. Вон, горловину прижали, да сверху пару лопат кинули. – Ворчала Тося.

– Клад, наверное, – засмеялась уже я.

– Да похоже живность какая-то. Мешок сам почти выкопался, – раскрыла наконец горловину Тося. – Ух ты ж…

В мешке оказались три котёнка подростка, месяца по три-четыре отроду. Все, похоже, из одного окота, все угольно чёрные. Только один отличался, у него глаз был затянут мутной плёнкой.

– Какой странный подарок вам преподнёс Ольхон, – протянула баба Катя.

– Верите в духов? – подняла на неё взгляд Дина.

– Как не верить, если я живу здесь уже больше двадцати лет? – улыбается наша хозяйка.

– Ну, оставить их здесь некому. Видно же, что в доме лишними оказались. Не обратно же их теперь закапывать. – Осторожно потрогала одного из котят Дина. – Да и Аля давно просит котёнка или щенка.

– Да, а тебе ещё и к ней подлизываться предстоит по возвращению, – напомнила сестре о непростом характере внучки Тося.

Котёнок с больным глазом встал и, немного пошатываясь, сделал шаг в мою сторону. Смотреть на явно переступающего через болезненные ощущения котёнка мне стало неприятно. Словно это я виновата в таком его состоянии. Поэтому я наклонилась и взяла животное на руки.

– Морда-то какая красивая, прямо лев, – внимательно осмотрела я котёнка. – Судя по бубенцам под хвостом, это кот. Ну, в будущем. Блох кстати нет, странных язв или проплешин вроде лишая, тоже. С глазом только беда, но это похоже с рождения. Ну что? Выбирай, будешь Один или Лихо? И тот и другой были знакомы с проблемами со зрением.

Котёнок уткнулся мне мордой в грудь, пытаясь протиснуться в небольшое отверстие между пуговицами рубашки. Одна из них кошачьего напора не выдержала.

– Ясно, Лихо. – Хмыкнула я. – Ты только учти, что животных я не очень люблю и домашнего питомца ни разу не заводила.

– Урчит как, – восхитилась Дина, продолжая почëсывать между ушек второго из наших найдëнышей. – Прокормить от глистов и будет Але на ночь мурчать. Да, Баюн?

– А вот этого, гордо стоящего и независимо шатающегося, я заберу себе. Уживëмся, Лекс? – нашлась и для третьего котёнка хозяйка.

– А тебя в твой монастырь-то пустят? Да ещё с чёрным котом? – спросила я у Тоси.

– Да я от мира и не ухожу. Просто живу в домике за монастырской стеной. Монастырь старый, ещё один из первых каменных в Сибири. До семьдесят пятого года ещё использовался как тюрьма. Потом как карцер для заболевших, туда во время эпидемий ссылали. А я в своё время сильно поспособствовала сначала признанию всего монастырского комплекса, как исторического памятника. А потом и разрешению вновь открыть там монастырь. Небольшой домик с садом, где раньше жил начальник тюрьмы за мной и закрепили, как благодетельствующей и покровительствующей. Тихо там, спокойно. А Лекс будет у печки сидеть, да компанию мне составлять. – Тося взяла Лекса на колени, усаживаясь возле закипевшего котелка. – Присаживайтесь. Вон уже и чай с чабрецом готов. А потом нас ждёт дивное занятие. Купание котов.

Странно, но прибившиеся коты раздражения не вызывали. И даже то, что они повсюду увивались за нами и начинали заметно нервничать, когда видели, что мы собираемся, заставляло только улыбаться. Да и окунувшись во все прелести путешествия на дальние расстояния с животными, мы только вздыхали.

В Москве меня и Дину встречали. Генка оставался таким же рыжим, как в детстве. Вот только ростом вымахал под два метра и раздался в плечах. И сразу как-то напоминал обоих своих братьев, что помогали нашему отцу строить наш дом. С возрастом мальчишка-сосед заматерел, наполнился силой, и всё больше напоминал вставшего на задние лапы медведя.

Высокий мужчина в военной форме привлекал к себе внимание даже в аэропорту. Даже не смотря на уже почтенный возраст. Для армии и вовсе глубокий пенсионер. Но смену он начал себе готовить только год назад. В одной руке он держал букет, а за вторую цеплялась Аля.

– Ты смотри, сама скромность, – пихнула я локтëм сестру.

– Напоминаю, ты мне собиралась показать строгость в воспитании, – съязвила Дина, но по посветлевшему лицу было заметно, что всё, главное для неё событие сегодняшнего дня произошло.

– Лисёнок мой, – обняла она внучку. – А я с подарками и гостинцами.

– Главное, что ты вернулась, – крепко обняла её Алька. – Я очень скучала, бабушка. Нам с дедушкой было грустно.

Пара взмахов длинных ресниц и бабушка поплыла. Да уж, лисёнок и есть. Какая уж тут строгость.

Забавная причуда природы, но внучка Дины родилась точной её копией. Наблюдая вечером, как Аля уплетала привезённое с Байкала лакомство, смесь кедровых орехов, мёда и брусники, я словно вернулась в детство. Когда родители что-то обсуждали, а наша младшая сидела рядом и внимательно ловила чуть ли не каждое слово.

Через неделю наша правящая чета, как мы смеясь называли Дину с Геной, должна была явиться в Москву. Она по партийным делам, он по службе. Алю против обыкновения решили не оставлять в казарме, где она с младенчества чувствовала себя как дома, а уговорили меня погулять с ней по ВДНХ. Видите ли, ей там нравилось. Впрочем, долго меня уговаривать и не надо было. Аля умудрялась быть одновременно избалованной и некапризной. А вместо сказок любила слушать рассказы о прошлом.

Подруга Дины, работавшая в архиве исторического музея на Красной площади, вообще с удовольствием забирала девочку к себе на работу, когда сестра пропадала на заседаниях партии. А потом с восторгом рассказывала, как внимательно маленький ребёнок слушает профессоров истории и даже задаёт какие-то свои вопросы.

Но оказывается, она ещё и неплохо всё запоминала. По крайней мере, пересказывала слова какого-то профессора об Иоанне Грозном очень связно.

– То есть, как я понимаю, когда ты вырастешь, то будешь у нас историком? – улыбаюсь я.

– Нет, – взлетают хвостики, когда она отрицательно машет головой. – Я буду прокурором!

– Да? С чего это вдруг? – спросила я.

Глава 6

– Ну и где же ты таких слов нахваталась? – заинтересовалась я. – Ты хоть знаешь, что прокуроры делают?

– У Ксаны папа военный прокурор. Он защищает тех, кто кажется слабее. Потому что сильный делает, что хочет. Даже когда это не правильно. И вот тогда приходит Ксанин папа и возвращает всё так, чтобы было честно и справедливо. А того, кто поступал плохо, наказывает. – Объясняет мне не по годам деловая малявка.

– Думаешь, справишься? – интересуюсь я.

– Справлюсь, – уверенно кивает мелкая. – Ксана всё узнала. Прокуроров пугают, подкупают или с ними договариваются. Подкупить меня не выйдет, у меня всё есть. Теперь вот даже котик есть. Договориться со мной не получится, я вредная. А напугать меня дедушка не даст.

– Тогда да, только в прокуроры и идти, – рассмеялась я.

– Простите, – подошёл к нам смутно знакомый мужчина. – Я просто смотрю на вас… Аня? Я Саша, помнишь?

– Александр Николаевич, – вспыхнуло узнавание. – Помню.

– А я вот не сразу узнал. Смех у тебя совсем не изменился. Твоя? – кивнул бывший любовник на Алю.

– Нет, поиграть взяла, – хмыкнула я.

– И как же зовут эту прелесть? – наклонился он к ребёнку, а Алька посмотрела на меня. Я кивнула.

– Алёна Константиновна, – представилась после разрешения мелочь.

– И что же привело вас на ВДНХ, Алёна Константиновна? – заулыбался Александр.

– Гулять мне здесь нравится, Александр Николаевич, – ответила она.

А я посмотрела на неё с непониманием. То ли услышала, как я назвала Александра, то ли лисёнок намекнула, что не представиться в ответ невежливо. Да нет, вряд ли. Всего пять лет девчонке, хоть язва ещё та растёт.

– Какое совпадение, я тоже очень люблю здесь гулять. – Отвечает ей, а смотрит на меня бывший. Улыбается, а глаза как раньше не загораются.

– А давайте вместе гулять, хотите, Алёна Константиновна, я вас на плечо посажу? Сверху лучше видно будет, – предлагает Александр, как будто близкий друг семьи. – А мы с твоей бабушкой поговорим. Мы очень долго не виделись.

– Почти двадцать пять лет, – хмыкнула я.

– Нет, вам тяжело будет. Вы старенький. – Улыбается Аля.

– Так дедушка у тебя тоже, наверное, почти как я, или он тебя на плечах не катает? – привязался к ребёнку Александр.

– Катает. Только дедушка совсем не как вы. У него плечи шире, а живота нет. Он сильный. Бегает по утрам и отжимается. И гирю подкидывает и на лету ловит. И вообще, каждый год, когда новые солдаты приезжают, пробегает полосу препятствий. Мундир снимает и бежит. Говорит, вот, ребята, смотрите. Если я такой старый могу, то вы, молодые сильные парни, вообще со скоростью света должны её проходить. – Гордо задрав нос, рассказывает Аля.

Александр Николаевич конечно от услышанного не в восторге. Лисёнок с детской непосредственностью потопталась по мужскому самолюбию. И сказать нечего, явно же маленький ребёнок сказал без злого умысла. Ну, вот просто дедушка у неё лучше по всем статьям.

Однако Александр остался с нами и прощаться не спешил. Всё рассказывал о своей жизни, не смотря на мою явную незаинтересованность, как слушателя. И не понимать этого он не мог.

Да и я понимала, с удивлением и очевидностью, что какая-то заноза, засевшая в тот день, когда он сообщил мне о своей свадьбе, глубоко в душе, вдруг растворилась. Смылась в мутной воде мелочности и суетливости того, кто когда-то казался главным мужчиной в жизни. Да и сам Александр как-то измельчал, потускнел… Мне важнее было, чтобы Аля не накапала себе мороженным на подол одного из любимых платьев, чем то, что говорил Александр Николаевич.

– Лисёнок, ничего не забыла? – выразительно посмотрела я на её юбку.

– Ой, салфетка! – улыбнулась Аля и начала разворачивать бумажную салфетку, прикрывая колени.

– Что ты всё её лисёнок-лисëнок… Она же не рыжая! – не смог скрыть раздражения в голосе Александр.

– А я лиса ценной породы, чернобурая, – гордо вздёрнула подбородок малявка. – Так дедушка говорит.

– Избалованная она у тебя, – поджал губы Александр.

– Да? Не замечала, – пожала плечами я.

А потом уже совершенно беззаботно восхищалась не раз виденными фонтанами, "удивлялась" ловкости Али, уверенно идущей по высокому бордюру вдоль клумбы, и даже достаточно бойко пропрыгала нарисованную кем-то дорожку "классиков". Словно выплёскивала какое-то внутреннее напряжение. Ощущение затишья перед бурей.

И она разразилась. Обрушилась разом на всю страну, ломая судьбы, устоявшийся образ жизни, сминая общество, безжалостно круша прежние связи, обесценивая разом всё. И не давая ничего взамен.

Я только поражалась дикости происходящего. И ужасалась. Такого не было даже в войну. Голод был, мародёрство было, разруха была. А вот такого… оскотинивания не было. И откуда только повылезло всё это отребье без чести и совести? Я не узнавала мир вокруг. Честность приравнивали чуть ли не глупости, простой честный труд перестал цениться. Как и человеческая жизнь.

Иногда казалось, что я наблюдаю последние дни перед концом света. Безумную агонию. Но на фоне этого беспредельного разгула только ярче вспыхивали настоящие бриллианты, Данко современности.

Но внутри всё скручивало от гнева. Неужели ради вот этого спасали страну в войну? Поднимали из разрухи, ограничивая себя во всём и совершая невозможное, настоящие трудовые подвиги?

Меня ещё спасла бабушкина наука. Благодаря её давним разъяснениям я весьма подозрительно относилась к идее отдать свои деньги кому-то, пусть это и сберкасса, и считать, что цифры на сине-зелёной бумаге смогут мне чем-то помочь или обеспечить старость. Свои сбережения я хранила в золоте, в совершенно ликвидных обручальных кольцах. Которые можно было сдать в любом ломбарде. Да и старушка, сдающая одно или пару обручальных колец, никого никогда не удивит. А после того, как разрешили населению хранить валюту, то я добавила к способу сбережений доллары и английские фунты стерлингов.

Купюры я укладывала на твёрдую картонную подложку, сверху накрывала второй и вставляла в раму, под большие фотографии. А жила скромно, поездки на Байкал или к сёстрам прекратились. И возраст, и дорого. Вот только любимого кота и баловала. Да телефонные счета за межгород. Но это были обязательные платежи, как коммуналка или покупка лекарств.

Единственная авантюра, в которой я приняла участие, это приватизация. Дина не дала ни мне, ни Тосе махнуть на это всё рукой, и заставила перевести в собственность жильё. Ну, я смогла ещё и служебную дачу, а по факту настоящий дом, приватизировать. Маслица, правда, пришлось подлить под скрипящие колёса. Но кто же в наше-то время помирает с чистой совестью? Без взятки не обошлось.

Вот и металась я между дачей-домом и квартирой. Пока однажды ко мне в квартиру не заявился деловитый молодчик в кожаном пиджаке. Тощий, длинноносый, с каким-то вытянутым лицом. Неприятно вертлявый.

– Бабушка, это новая социальная программа. Заботимся о пенсионерах-ветеранах. В честь годовщины Победы. Пятьдесят лет всё-таки! – тараторил он со скоростью пулемёта. – Всё, вы позаботились о мирном небе для нас, а государство теперь берёт все ваши вопросы на себя! Отличные индивидуальные коттеджи таун-хаусы, медсестра и уборка дома. Чистый воздух!

– А с котом-то туда можно? – спрашивала я, прикидываясь немного доверчивой бабушкой.

– Конечно! Я же говорю, всё для вас. Только договор подписать нужно. Там ещё и денежная выплата. Небольшая, но котику на сосиски хватит. Так что всё в строгой отчётности. – Кивал китайским болванчиком разводила.

– А места там грибные? Я грибы страсть как люблю. – Делала вид, что не могу встать я.

– Да грибные, грибные, бабуль. – Подскочил мужичонка ко мне и схватил за руку у кисти и у локтя.

А я пока слушала про прекрасные условия, что мне вдруг решили предоставить, всё руки мазала. Сохнет кожа в старости, что поделать! Вот только жирный "тик-так" и спасает. И встала я неудачно. Руку чуть не вывернула, даже красные пятна пошли, верный признак будущих синяков.

– Сейчас, сынок, я паспорт достану. Тебе ж, наверное, паспорт мой нужен? – голос у меня дрожал сейчас куда больше обычного.

– Да-да, бабуль, – уже уверенно осматривался по сторонам этот соцработник.

На звук выдвигаемого ящика секретера, он внимания не обратил. А зря.

– Нравлюсь? – уже куда более уверенно спросила я, перестав притворяться.

– Что? Кто? – обернулся мужик. – Эээ, бабка, ты чего?

– Кто-кто… Я про фотографию спрашиваю. – Спокойно объясняю я, направив на соцработника наградной пистолет. – Сорок седьмой год. А это я. В мундире НКВД. Слышал? Вижу, слышал. Я конечно ветеран, и давно уже бабка, но из ума не выжила, продавать квартиру в обмен на халупу в бывших бараках пусть и с доплатой коту на сосиски.

– Бабка, да ты ох@ела что ли? – рванул он на меня и тут же упал, заскулив на всю квартиру.

– Я, юноша, из-под таких как ты самолично этажерку выбивала. Вешать-то всякую шваль потом уже запретили. Патроны на вас тратили, расстреливали. – Говорила я, пока перезаряжала пистолет. Все-таки наградное оружие это не боевое. – Так что не дëргайся, а то одним простреленным коленом не отделаешься.

Приезда милиции мы ждали вместе. Я, сидя на стуле, Лихо, развалившийся на столе, и начинающий утробно рычать, стоило мужику пошевелиться, и сам мужик, скрючившись и скуля на полу.

– Бабушка, отпустите. Я никому не расскажу, правда! Я больше к вам не приду, – подвывал он.

– Да я уже сама всё рассказала. Вон, милиция сейчас приедет. Что же я, зря ребят что ли сорвала? – усмехнулась я. – И прийти ты ко мне не сможешь, потому что уедешь за колючую проволоку. Сейчас на тебя столько висяков повесят, за три года показатели раскрываемости поднимем.

– Анна Тимофеевна, – уже скоро раздалось от порога, я же знала, кому звонить.

– Михаил, вы приходите, а то я нашего гостя одного оставить не могу, – крикнула я. – Дикий он совсем, невоспитанный. На старушек кидается, вон вся рука в синяках, пришлось защищаться.

По инстанциям меня, конечно, потаскали, чуть наградной пистолет не забрали. Но моё славное прошлое, возраст, синяки на руке и хорошо получившиеся на креме пальчики нападавшего сыграли свою роль. Хотя главным конечно было то, что пришедший ко мне разводила оказался весьма ушлым малым. Несколько девок из разных отделов соцзащиты сливали ему информацию о старушках лет так шестьдесят пять и старше, и у кого родни не было. По крайней мере здесь и близкой. Дети там, внуки. А вот квартиры были, и были в собственности. За прошедшие полгода он уже выселил таким образом почти полтора десятка стариков. А его друзья-коллеги, хотя вернее их назвать моральные калеки, пенсионеров ещё и запугали. Первые полученные таким образом квартиры уже выставляли на торги.