Текст книги ""Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ)"

Автор книги: Кирилл Кащеев

Четыре ярко-зеленых огня вспыхнули в проеме распахнутой двери. Светились они парами: два нижних – маленькие, у самого пола, два верхних, наоборот, над Серегиной головой. Тонкая щель узкого вертикального зрачка прорезала все четыре огня, они моргнули – и пристально уставились на Серегу. Откуда-то снизу донеслось угрожающее, точно змеиное, шипение. Серега попятился, едва не свалившись с крыльца и чувствуя только одно желание – бежать, бежать как можно дальше!

Плач в хате взвился таким нестерпимым, душераздирающим отчаянием, что Серегу швырнуло обратно к двери, прямо на светящиеся огни. Его словно обдало холодным ветром и внесло прямо на середину горницы.

Точно по чьему-то приказу во всех четырех углах разом вспыхнули свечи, расцвечивая стены пляшущими черно-багровыми тенями.

– И что же тебе здесь надо? – послышался сзади негромкий, полный угрозы, голос. И снова шипение…

Медленно-медленно, чувствуя, как от ужаса немеет тело, Серега обернулся.

Позади него в дверном проеме стояла Ганька. Коса толстой змеей лежала на груди. Зеленые глаза казались разрезанными пополам черной линией зрачка. Ганька пристально глядела на мальчишку, а на плече ее, глядя точно такими же светящимися зелеными глазищами, сидел черный кот.

От облегчения у Сереги ноги дрогнули в коленках – Ганька, всего лишь Ганька, пусть странная, но знакомая, привычная… И ту же новая мысль заставила мальчишку насторожиться – как же он Ганьку в темноте не разглядел? Юбка-то на ней черная, а рубаха белая, как первый снег!

– Слышь, Гань… – невольно озираясь, словно надеясь найти в пустой хате помощь и защиту и пятясь от неподвижной девушки, пробормотал Серега. – Вроде как плачет тут кто…

Кот у Ганьки на плече изогнул спину, плотно прижал уши к голове, отчего враз стал похож на неведомую змеюку, раззявил рот с поблескивающими белыми клычками и злобно зашипел.

– Плачет? – незнакомым, каким-то гулким голосом переспросила Ганька. – Кому ж тут плакать?

И вправду, плач, назойливым комаром звеневший в ушах, вдруг разом смолк. Будто рыдающему младенчику шапкой заткнули рот. Серега закрутил головой по сторонам, разглядывая единственную горницу Демьянкиной хаты. Разбросанное по полу тряпье, раскуроченные сундуки…

– Сам видишь, нет тут никого, – сказала Ганька, и крупная капля пота скользнула по ее виску. – И спрятаться негде!

– Может, на горище? – спросил Серега, запрокидывая голову к пустому квадрату хода на чердак.

– Погляди, – разрешила Ганька – говорила она отрывисто, точно каждое слово давалось ей с трудом, плечи сгорбились, как под тяжестью…

Мгновение Серега пристально глядел на нее – что-то тут не так, ох не так! – потом по брошенной активистами лестнице взобрался наверх. Его голова медленно поднялась над чердачным полом… Выглянувшая из-за тучи луна залила маленькое горище переливающимся, как вода, серебристым светом. На полу валялись остатки прелой соломы, с заполошным писком мелькнула хвостом мышь… Скрипя ступенями, Серега спустился вниз. Уже не спрашивая Ганьку, взял свечу, заглянул в подпол. Пусто. Не осталось ни крынок со сметаной, ни плетенок чеснока, ни бутылей с домашней наливкой… И никаких плачущих младенцев!

– И что же ты там ищешь? – все тем же хрипловатым голосом с трудом спросила Ганька. – После товарищей активистов искать уже нечего, все подчистую вымели!

Серега почувствовал, как у него дыхание перехватило, а щеки от стыда аж горячими стали. Неужто она думает, он остатки Демьянкиного добра растаскивать пришел?

– Ничего я не ищу! – едва не плача от обиды, выкрикнул он.

Черная Ганькина коса метнулась, как крыло ворона, и нестерпимо сверкающие глаза нависли над ним, застилая весь мир.

– А раз так, то и шел бы ты отсюда! – скрипучим старушечьим голосом проскрежетала она. Ее пальцы, холодные, точно у покойницы, сомкнулись у Сереги на запястье, на него снова дохнуло ветром…

Очнулся Серега за тыном Демьянкиной хаты. Коснулся запястья – и застонал сквозь зубы. Рука распухла, как подушка, и болела, точно сломанная или вывихнутая. Серега потерянно огляделся по сторонам. Это как же… Выходит, Ганька его из дома выкинула? Как же это она… Что тут творится такое? И что в Демьянкиной хате делает сама Ганька?

Изнутри хаты раздались тихие, спотыкающиеся шаги. Пошатываясь, Ганька выбралась на крыльцо. Серега торопливо присел за тыном. Ганька постояла на крыльце, напряженно вглядываясь в темноту – сквозь сплетение прутьев ему было видно, что глаза у нее больше не сияют, наоборот, они стали тусклыми и красными, точно это она рыдала в опустевшем доме. Цепляясь за косяк, она еще постояла, но, видно, Сереги не почуяла. Неуверенно переступила порог и пошла, шатаясь, как пьяная или смертельно уставшая. У ее ног, задрав хвост, торопливо семенил кот. Ганька вышла со двора и заковыляла вдоль улицы. И вот тут глядящий ей в спину Серега увидел!

Локтем Ганька придерживала завернутый в подол длинной черной юбки небольшой, как раз с младенчика, сверток!

И в тот же миг душераздирающий плач взвился нестерпимым визгом, точно сверло вгрызаясь Сереге в голову. Ганька подскочила, отчаянно озираясь – и со всех ног помчалась к своей хате.

Выскочивший из-за тына Серега заметался по улице. Что ж это делается, что? За кем бежать? Мальчишка метнулся к своей хате – и остановился. Представил, как рассказывает всю историю вечно хмурому отцу… и покачал головой. Отец хоть и красноармеец, а… никто из деревенских никогда не пойдет против чернокосой Ганьки! Серега развернулся и со всех ног побежал на холм – туда, где в маленькой каморке при школе квартировал учитель.

– Значит, говоришь, слышал плач младенца, а когда осматривал дом, никого не обнаружил? – шагая вниз с холма по ярко освещенной луной дорожке, деловым тоном уточнил учитель.

Поспевающий за ним вприпрыжку Серега истово закивал:

– Конечно, не обнаружил! Да и как обнаружишь? Ганька-то – известная ведьма, вот глаза мне и отвела!

– Сергей! – учитель аж остановился, укоризненно глядя на Серегу сверху вниз. – Я еще тебя как активиста и отличника собирался первым в комсомол рекомендовать! А ты глупости несешь, как старорежимная бабка! Запомни, учение Ленина – Сталина никаких ведьм не признает! Это все антинаучное суеверие! Раз бога нет – так и ведьм никаких быть не может! – и он сердито зашагал дальше.

Серега какое-то время молчал, а потом тихо, испуганно переспросил:

– А если ведьмы есть, тогда, выходит, и Бог… тоже?

– Никого нет! – рявкнул учитель. – Наверняка кто-то из детей Моргунов сбежал и в хате спрятался…

«Демьянка!» – чувствуя, как сердцу становится больно, точно его рукой стиснули, подумал Серега – и тут же замотал головой:

– Ганька сверток несла, а у Моргунов все дети взрослые!

Ганькина хата стояла на отшибе, за селом, почти у самой опушки редкого леска, куда ребята бегали летом за ягодой. Учитель остановился возле аккуратного, прутик к прутику, украшенного расписными крынками тына и взялся за калитку.

– А вот мы сейчас Ганну Семеновну спросим… – как всегда, когда он говорил о Ганьке, голос учителя вдруг стал робким и смущенным, – …и выясним… – Не договорив, он толкнул калитку и шагнул на двор.

С погруженного во мрак крыльца бесшумно сорвалась еще более темная тень. Ганькин кот летел к ним – шерсть вздыблена, хвост палкой. И с каждым скачком окрестная тьма точно липла к нему, кот раздувался, увеличиваясь в размерах. Вот он уже с крупного пса, вот вырос до размеров теленка. Громадная, дышащая жаром алая пасть с острыми, как шилья, клыками нависла над ними, и кот замер с другой стороны калитки, хлеща туда-сюда хвостом толщиной с воротный столб.

Учитель застыл, в оцепенении уставившись на возникшего перед ним Зверя. Хлопнула дверь, мелькнул фонарь, и на крылечке появилась стройная черно-белая фигура.

– Никак, товарищ учитель, на ночь глядя пожаловали? – встряхивая косой, осведомилась Ганька, но обычной звонкости в ее голосе сейчас не было – только бесконечная усталость. – И что ж у вас за дело ко мне, необразованной да беспартийной?

– Нам… надо поговорить… – не смея пошевелиться и только глазами следя за хлещущим хвостом, пробормотал учитель. – Вы не могли бы… убрать… ваше… вашего… сторожа…

– Это вы про котика-то? – удивилась Ганька. – Чем же такая маленькая зверушка может помешать такому большому сильному мужику, как товарищ учитель? Вы его сапогом отпихните да входите, – с ехидным радушием предложила Ганька.

Зеленые глаза размером с хорошую миску уставились учителю в ноги с недобрым, выбирающим выражением, а широкий, как лопата, язык прошелся по белым клыкам.

Серега отступил назад и, пригибаясь за тыном, побежал вокруг двора. Пока учитель ведьме с ее котом зубы заговаривает, он все и разузнает – как разведчик в Гражданскую войну! Стремительным прыжком он махнул через плетень и подобрался к ведьминой хате с тылу. Заднее окошко было плотно закрыто – это в жару-то! Пачкая рубаху об выбеленную стену, Серега расплющил нос о стекло и изо всех сил скосил глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то в освещенной огарком горнице.

Растопыренная ладонь легла на стекло с другой стороны.

Серега не заорал только потому, что зацепенел от страха. Медленно свел глаза к носу, разглядывая прижатую к стеклу руку. Та была маленькая, и впрямь детская, хотя для младенца и великовата. И тонкая, с непомерно длинными, почти прозрачными пальцами. Она казалась изможденной, точно ее обладатель долго и мучительно страдал от жесточайшего голода.

Отчаянный плач взорвался в голове у Сереги, как ручная граната!

– Товарищ учитель, он здесь, ребенок здесь! – заорал Серега.

С другой стороны дома грянули выстрелы. Враз уменьшившись до нормальных размеров, кот тенью перемахнул через тын.

За окном мелькнула черная коса – и сквозь стекло Серега увидел полные лютой злобы глаза Ганны. Ведьма метнулась по горнице. Ставни с треском распахнулись, и, прижимая к груди толстый белый сверток, Ганна выпрыгнула в окошко – Серега едва успел шарахнуться в сторону.

– Товарищ учитель, она к лесу бежит! – закричал Серега.

С дымящимся «маузером» в руке учитель выскочил из-за дома и молча ринулся в погоню за удирающей Ганной. Серега побежал за ним.

Белая Ганькина рубашка мелькала среди темных стволов. Обычно легкая и стремительная, сейчас Ганька бежала тяжело, и учитель с Серегой нагоняли. Девушка выскочила на озаренную луной поляну – и запуталась ногами в густой траве. Упала носом в землю, придавив собой сверток – изнутри послышалось нечто, похожее на лягушачье кваканье. Ганька перевернулась…

– Стой или стреляю! – вынырнувший из негустого подлеска учитель нацелил на нее «маузер» – лунный свет играл на вороненой стали. Ганька заскребла пятками, сбивая длинную юбку до колен, попыталась отползти, но черный зрачок дула неумолимо дернулся за ней, и она остановилась, затравленно глядя на учителя и прикрывая лежащий на коленях сверток.

– Ганна, я знаю, что вы собираетесь сделать! – непререкаемым тоном, каким он утихомиривал разбушевавшийся класс, сказал учитель. – Рассказывали в техникуме на истории! Вы воображаете, что вы ведьма, и хотите устроить этот… ритуал! Убить ребенка! – прижимая пальцем курок, выкрикнул он.

Рот у Ганьки глуповато приоткрылся. А потом она искренне расхохоталась, раскачиваясь и стряхивая слезы со щек:

– Так вот чему вас, комсомольцев, в техникумах учат?

Учитель смущенно повертел «маузер» и торопливо спрятал его за спину.

– Смеетесь надо мной, Ганна Семеновна, как над каким-то дурнем… Чего тогда бегаете с младенцем этим?

– Да ничего, – вставая и отряхивая испачканную травой юбку, ответила Ганька. – Младенца… – Она поудобнее перехватила сверток, и Сереге показалось, что в голосе ее мелькнуло очень странное выражение. Мелькнуло и пропало. Ганька спокойно продолжала: – Окрестить надобно. В соседнем селе батюшка, говорят, святой человек. Церковь его ваши разрушили, он в простой избе службы правит, покойников отпевает, младенцев крестит… А вы ж, товарищ учитель, разве креститься дадите – вот и бегала!

Из свертка донеслось верещание, точно как от залетевшего в хату кожана – младенчик на руках у Ганьки снова разорался.

«Хоть бы покачала его, что ли, а то держит, как чушку неживую», – зажимая руками уши, подумал Серега.

– Конечно, не дам! – перекрикивая пронзительные вопли, сказал учитель. Голос его звучал радостно – дело-то оказалось простым и понятным. – Выдумали, поповщину и мракобесие насаждать! Давайте-ка сюда мне этого младенца! Молодец, сам не хочет к попу идти – ишь, как орет, – и он шагнул к Ганьке, снова нацеливая на нее «маузер».

– Еще бы ему не орать, – глядя на учителя исподлобья мрачно разгорающимися зелеными глазищами, гулким голосом выдохнула Ганька. – Не видал ты еще ни мрака, ни бесов…

Она встряхнула головой, и толстая коса расплелась сама собой, точно была свита из переплетенных змей и теперь они расползлись по плечам. Взметнувшийся прямо из земли длинный гибкий побег обернулся вокруг руки учителя, рванул, выдергивая «маузер» из пальцев. Луна погасла, как электрическая лампочка в сельсовете, только молочно-белым светом сияло в темноте Ганькино лицо.

Учитель яростно рванулся к ней, но сквозь древесный ствол у него за спиной проступила сердито нахмуренная морщинистая рожа, и низко нависающая ветка с силой ударила его по голове. Учитель упал на колени – из утробно чмокающей земли рванули длинные стебли травы, покрыли его до колен, до пояса, опутали руки, поднялись к плечам. Учитель попытался подняться, разрывая траву в клочья, но та росла, накрывая его с головой. Сквозь переплетение стеблей видны были только его в ужасе вытаращенные глаза. Но он все еще продолжал сопротивляться, с треском раздирая путы. Ганька с младенцем на руках стояла неподвижно, как каменная, глаза ее были пристально вперены в учителя, и только алеющие кровавой раной губы шевелились, что-то шепча…

Серега понял, что пришло его время – сейчас, когда в этой битве ведьмы и комсомольца про него все забыли! Тихо-тихо, стараясь и травинкой не шелохнуть, он двинулся вперед – а потом одним прыжком метнулся к Ганьке и вырвал сверток у нее из рук. Ринулся напролом через лес, слыша за спиной ревущий, звериный вопль ведьмы.

Прижимая к себе странно тяжелого и горячего, как печка, младенчика, Серега бежал через лес. Ему бы только добраться до станции, а там люди, милиция, они помогут… Но хоженая днем и ночью знакомая тропа обманывала, исчезала прямо из-под ног, а сзади все громче и громче нарастал жуткий свист, и Серега знал – это ищет его ведьма. Волосы вздыблены, пальцы скрючены, глазищи пылают, летит среди стволов, носом поводит…

Вскрикнув от ужаса, Серега вжался в ствол дерева. Суматошно выкатившаяся из-за туч луна окатила его и дерево ярким столбом света. Серега в отчаянии погрозил ей кулаком – у-у, ведьмина сообщница! – и тут только впервые поглядел на спасенного ребенка. И чуть не выронил тяжелый сверток.

Личико у младенчика было… странное. Да и чего греха таить – страшненькое. Совсем не детское. Наоборот, сморщенное, точно высохшее яблоко, со сведенными в кучку косыми глазами, точно как у деревенского дурачка Фильки.

«Вот уж точно ведьмовской младенец! – разглядывая спасенного с невольным омерзением, подумал Серега. – Может, зря его у ведьмы отнял?»

Точно услышав его мысли, молчавший во время бегства младенец раззявил слюнявый, перекошенный рот и… надсадно заорал.

– Ты чего, ты чего… – успокаивающе тряся тяжеленный сверток, забормотал Серега. – Замолчи, а то ведьма придет, тебя заберет…

Но младенец продолжал самозабвенно драть глотку. Боль как обручем стиснула Сереге голову.

«Да ведь он голодный!» – сообразил мальчишка. Молока бы ему, да откуда ж взять… Ничего, мамка рассказывала, когда у нее молока не было, она сестрицу старшую хлебной жамкой прикармливала! И Серега сунул руку в карман, где с утра, когда все еще было хорошо и он бежал за Демьянкой, чтоб позвать того на речку, лежал в тряпице шмат хлеба. Действуя одной свободной рукой, сунул мякиш в рот, наскоро прожевал, сплюнул в тряпку, свернул из нее кулечек и…

– На! – сунул в мгновенно распахнувшийся, как у галчонка, рот младенца.

– Нее-ет! – отчаянный, грянувший прямо над ухом вопль заставил Серегу выпустить и мальца, и жамку. Мелькнула белая рубаха Ганьки, взметнулись волосы, девушка рухнула на колени, потянулась к тряпице с хлебом…

Младенец извернулся, гибко, как червяк. В слюнявом рту мелькнули жуткие треугольные зубы в два ряда… Рыча, как оголодавший волк, он впился зубами в тряпку, на краткий миг опередив Ганну.

Тишина, уже слышанная Серегой мертвая и зловещая тишь упала на лесок – а потом неподалеку, в деревне, разом в ужасе взвыли собаки.

Младенец ворочался на земле, как пес трепля тряпицу с хлебом. Пеленки, в которые он был завернут, треснули, точно кокон на гусенице, и распались. Поджатая чуть не вчетверо, одна-единственная, длинная и не по-человечески гибкая нога судорожно распрямилась, отчего младенец мгновенно стал ростом выше Сереги. А из непомерно широких плеч выросли… еще две головы, с такими же страшными, слюнявыми физиономиями. Из всех трех глоток разом вырвался ухающий, счастливый вопль…

Воздух хлопнул, точно встряхнули невидимую простыню, и кошмарная трехголовая тварь исчезла!

– Ч… Что это было? – послышался знакомый голос.

Из кустов выглядывал весь покрытый травой, но живой и здоровый учитель. Но мальчишка даже не обрадовался – у него не было сил. Так же, как у Ганьки – девушка стояла, прислонившись к березе, и ее руки безвольно висели вдоль тела, а голос звучал равнодушно, точно мертвый:

– Когда люди страшно мучают друг друга и проклятья слабых сыплются на головы сильных, тогда тают границы и в наш мир приходят… существа. И жрут все, что люди им дают по дурости своей – и уносят. Из нашего мира в свой. Все, что есть. А изгнать его может только очень сильная да умная ведьма… Не такая, как я, недоучка! – с отчаянием выкрикнула Ганька и зачастила, точно оправдываясь: – Бабку в Гражданскую убили, вот она мне всего передать и не успела! Или еще можно окрестить эту тварь – тогда уберется, но не каждому священнику дано, а только настоящему, святой жизни. Вот я и надеялась… Вдруг… Да что теперь-то… – и она снова безнадежно поникла.

– И что ж будет, а, Ганька? – дрожа от ночной сырости, робко спросил Серега.

Но Ганька не ответила.

– Товарищ учите-ель, вы где? – сквозь ветки замелькал огонь фонаря, и из-за стволов вынырнул парень в буденовке. – Чего это вы тут? – он изумленно оглядел выпачканного травой учителя, встрепанную Ганьку, сидящего на земле Серегу. – А, после расскажете! Тут дело срочное – комиссия по хлебозаготовкам из города приехала, весь актив собирают! Говорят, план мы вовсе не выполняем, мало хлеба государству сдаем, утаиваем, говорят. Раз нету у нас политической сознательности, будут меры принимать!

– Погоди, – растерянно пробормотал учитель. – Но в селе ведь и правда осталось – только зимой на прокорм! Я сам проверял! Нет зерна больше – не уродилось!

– А они говорят – это не большевистский разговор, – снисходительно поглядывая на учителя, объявил тот, в буденовке. – Ежели партия дает задание – уродить, значит, как хочет, так пусть и выродит!

– Вот он – мрак, вот они – бесы, – одними губами шепнула Ганька.

* * *

Вдалеке, на околице послышались выстрелы. Серега даже не вздрогнул – привык. Только устало подумал – кто на сей раз. В конце осени их село, как не сдавшее норму хлебозаготовок, занесли на «черную доску». Теперь вокруг стоял отряд ГПУ, выстрелами встречая любого, кто пытался выбраться.

Хлеба не было. Совсем. Вычистили все, не оставив ни мешка на зиму. При первом обыске мать еще пыталась спрятать несколько мешочков с горохом и фасолью, но их нашли, отца долго били, затолкали в милицейский «воронок» и увезли. Коз и кур забрали, сказали, штраф за недоданное зерно. До конца осени еще удавалось продержаться на траве и кореньях. А потом пришла зима.

Учитель ходил к Ганниной хате каждый день, но та никогда не открывала и не говорила с ним. Тогда он оставлял завернутый в тряпицу свой комсомольский паек. Сперва это был хлеб на отрубях, почти целый килограмм, потом становилось все меньше и меньше. Он лежал на крыльце, а потом Ганна забирала бесценный хлеб в хату, резала на крохотные, с половинку спичечного коробка кусочки и разносила по селу. Сама не ела. Никогда.

Когда она приходила к ним, Серега прятался, но ведьма все равно находила его, всовывала хлеб в руку и уходила. Молча. Смотреть в ее напряженную спину и есть этот хлеб было страшно. Но все-таки не страшнее, чем голод.

А вчера учитель умер. Все так же молча, как статуя, Ганна стояла над общей могилой, куда пригнанные из города зэки скидывали голые трупы с распухшими животами и торчащими ребрами. А потом ушла к себе в хату и закрыла за собой дверь. И Серега понял, что она уже не выйдет оттуда. Никогда.

Серега вздрогнул – ему показалось, что сквозь окно он увидел Ганну. Но это была совсем другая женщина – вся в черном, с трупно-бледным и покрытым страшными язвами лицом. Она брела вдоль улицы и зачем-то показывала скрюченным пальцем то на один дом, то на другой. Потом исчезла, может, и вовсе померещилась.

Серега поправил трескучую лучину – свечи поели уже давно – и, с трудом ухватив железное перышко тонкими и ломкими, как сухая солома, пальцами, обмакнул в чернильницу-непроливайку и принялся выводить:

«Дорогой Иосиф Виссарионович Сталин, здравствуйте! Пишет Вам ученик 7-го класса Левченко Сергей. Извините за беспокойство, я знаю, что Вы очень заняты. Но в нашем селе такой ужасный голод, что Вы себе и представить не можете. У нас в классе было 45 учеников, а в живых осталось только 25. Я Вас как отца, как опору нашей жизни, очень прошу, спасите нас!»[72]72
  Подлинное письмо Левченко С.В., 1916 г. рожд., с. Жигайловка Тростянецкого р-на.


[Закрыть]

Голова у Сереги кружилась. Он откинулся на стуле, с надеждой глядя на висящий на стене портрет Сталина. Но портрет сурово смотрел мимо него – голова закружилась еще сильнее. Прежде чем упасть со стула, Серега удивился: над лицом отца народов тусклым блеском сияла тяжелая стальная корона.

Мальчишка лежал на полу и плакал, только сейчас поняв: даже если он допишет письмо, на распухших от голода ногах ему до почты не добраться.