Текст книги ""Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ)"

Автор книги: Кирилл Кащеев

– Разве можно – панночке-от? – испуганно пролепетала кухарка.

– Исполнять! – рявкнула Лиза и дворню как ветром сдуло.

Первой вернулась Одарка – рядом с Лизой, заливая колодезной водой распростертый в пыли подол, плюхнулась полная бадейка.

– Вода моя водица, всех болящих сестрица, смой-сполощи все боли и хвори… – едва шевеля губами, чтоб дворня не услышала, что она бормочет, Лиза принялась обмывать тяжко дышащую козочку, каждый раз встряхивая кистями, будто сбрасывая с них расползающуюся по пальцам густую черноту. Раз, другой, третий… Черные, похожие на змей, струи извивались в бадье. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Коза снова слабо мемекнула, приоткрыла глаза… и доверчиво потянулась к Лизиным рукам.

– Сейчас, моя красавица, сейчас, милая, не бойся, я тебе помогу. Лейте! – Лиза подставила руки.

– Чего лить, панночка? – растерянно спросил конюх.

Рядом раздался досадливый возглас, короткий шум – и на руки ей полилась остро пахнущая сивухой жидкость.

– Гора з горою сходится, човен з човном сощепляется, йшла Матерь Божья через поле, несла золоти ключи в приполе… – заговор помогал роженицам, но… разве коза не такая же мама? Может, и не такая же… а все едино! – Держите ее! – крикнула Лиза и не глядя, кто там навалился на бьющуюся на земле козу, запустила руки в воспаленное, дурно пахнущее чрево. Коза снова страшно, дико закричала… – Козлятам-ребятам ворота видкрывати… – перекрывая ее вопль, уже в полный голос зачастила Лиза – поздно скрываться-то! – …На руки брати. Пора-поросла трава, дав пору, як пращура, аминь!

Еще бы Одарка могла тут помочь! Козочка была еще слишком молоденькой, а у Одарки слишком крупные руки! Тонкая девичья кисть скользнула внутрь, во влажное и кровавое, вытянутые пальцы коснулись мягкой шерсти, вот, кажется, попалось крохотное копытце. Помогая второй рукой, Лиза потянула… клубок вывалился на землю и стало ясно, почему козочка не могла окотиться. Козлят было трое – чудовищно переплетенных друг с другом, обвитых нитями пуповины, с жалко завернутыми головенками. Мертвых. Над ними, тая в воздухе, еще слабо клубились золотые нити уходящей жизни. Лишь один козленок слабо, едва заметно дрогнул под Лизиной рукой.

«Да неужто ж я зря старалась!» – яркая как свет, острая как боль, отчаянная ярость ударила в голову, волной прокатилась по всему телу… и Лиза вдруг сгребла эти распадающиеся золотистые нити в горсть, со всей силы швырнув в козленка:

– Живи, меха пучок! – выкрикнула она: золотые нити брызнули с ее пальцев, впитываясь в маленькое беленькое тельце… и принялись снова вытекать из козленка как из сосуда с трещиной. – Не смей помирать! Не дозволяю! – она мгновенным движением освободила козленка от стягивающей горло пуповины и стиснула крохотное бессильное тельце меж ладонями, не давая золотистым лучами покинуть его.

Резко и сильно затошнило, повело голову, стоящая на коленях девушка пошатнулась, едва не падая – и страшная черная воронка распахнулась перед ней, затягивая, как в омут.

Еще пара ладоней легла поверх ее рук, вцепилась – не вырвешься, даже если и захочешь, и знакомый голос зачастил:

– Силой моей укрепляйся, Словом мои залышайся, я тебе ключ, я тебе замок, ангеловыми крылами, Божьим велением, всех святых дозволением – пребудь со мной!

Между сцепленными руками двух девчонок полыхнуло светом – золотым и зеленым. Заиграло лучами меж сплетенными пальцами и погасло, точно впитываясь в козлиную шкурку. Козленочек дрогнул ножками, приподнял слепую головку и едва слышно мемекнул.

– Ты – ведьма! – глядя друг на друга поверх соединенных рук одними губами выдохнули Лиза и Оленька.

Протяжным блеянием на голос своего козленка откликнулась коза-мать.

– Все-все-все, уже все! Радость-то какая, жизнь в дом, счастье в дом! – засуетилась кухарка, ловко извлекая козленка из рук Лизы. Щелкнули здоровенные металлические ножницы, обрезая пуповину. – Козочка, как есть козочка! А ладная какая! – кухарка освободила от слизи нос и рот новорожденной козочки и отерла ее пучком соломы. Конюх подхватил козу-мать и понес ее на солому.

– Манжеты испортили, панночка! – всплеснула руками Одарка. – Ну да ничего, уж я их отстираю, отпарю, будут как новенькие, а панночке пока другие подошью!

Все еще продолжая держаться сцепленными пальцами, Лиза и Оленька поднялись на ноги… Тяжелый взгляд уперся Лизе в затылок. Она обернулась.

Генеральша стояла на дорожке и глядела на нее. За спиной, судорожно комкая платочек, застыла Оленькина матушка, Владимир глядел поверх другого плеча генеральши и глаза у него были совсем безумные и ярко-ярко желтые.

– Ты видела? – оборачиваясь к Оленькиной матушке, страшно прошипела генеральша. – Видела? А мой Кусай умер! Умер! – она повернулась и пошла прочь, со всей силы впечатывая трость в песок дорожки.

Лиза шагнула следом… остановилась… снова сделала шаг…

– Вы приходите, панночка! – подкладывая новорожденную козочку к сосцам мамы-козы, сказал конюх. – Ваша козочка вас ждать будет.

– Моя? – недоверчиво спросила Лиза.

– Чья ж еще! – ухмыльнулся конюх. – После такого кто ж отымет.

– Козу вам жалко! А о людях вовсе не думаете! – вдруг выпалил Владимир и кинулся за генеральшей.

Дом казался пустым, как вымершим. Дом словно затаился. Ждал. Лиза зябко повела плечами: ни весеннее тепло, ни слишком плотное платье не могли избавить ее от ощущения вкрадчивого холода, медленно, постепенно заставляющего неметь ноги, доползающего до колен, леденящего кончики пальцев… Танг! Танг! Танг! В тишине каблуки башмаков стучали звучно и гулко, так что хотелось идти на цыпочках: она и пошла. Неслышно ступая по ковровой дорожке лестницы взлетела в свою комнату и упала в кресло. Задумчиво поглядела на так и не разобранный толком сундук: пожалуй, разумным было бы бежать отсюда… но куда? Никто из опекунов ее не желает – шляхтичам Галицким она в тягость, а тетушка… ее превосходительство сразу невзлюбила. Остаются сиротский приют или нищенство на дорогах.

Дверь как всегда бесшумно распахнулась, и внутрь скользнула Оленька, опять груженая корзинкой и бутылкой.

– Бежать думаешь? – проницательный взгляд голубых глаз уперся в Лизу и сундук. – А козочка?

– Что… козочка? – неуверенно переспросила Лиза – одно лишь упоминание о маленьком живом комочке с удивительно нежной беленькой мордочкой пронзило душу болью. Мысль о том, что козочку придется оставить казалась… чудовищной. На время то еще ладно, но насовсем? Ужас какой!

– Вдруг она у тебя теперь как тетушкин Кусай? Она ведь чуть не умерла сама, когда он умер!

– Колдовать тебя кто учил, тетушка? – не глядя на Оленьку, спросила Лиза.

– Матушка. У нас в семействе это наследственное. – усмехнулась та.

– А говоришь: бесприданница. – тоже усмехнулась Лиза. – Меня вот кухарка наша, после матушкиной смерти. – и замолчала. Не рассказывать же, что старая русинка ее просто пожалела, после того как тетушка Беата в очередной раз… пошутила. Кабы не та наука, неизвестно, что бы за четыре года, проведенные без матушки, сталось. – А потом фройляйн… тоже. – то-то она удивилась, когда обнаружила, что фройляйн тоже ведьма, хоть и слабенькая. Потом даже и огорчалась немного: уроки колдовства с фройляйн мало чем отличались от занятий географией или литературой. Тетрадки, и те пришлось для них сшить! – А теперь вы тут… Сдается, ведьмы повсюду.

– Не так уж нас и много. Просто тянемся друг к другу. Ладить – не всегда ладим, но находить друг друга – всегда находим. – пояснила Оленька. – Я опять на кухню бегала: ты ж снова за завтраком ничего не пила и не ела. Квас! Матушка сама делает! – с гордостью объявила она.

Есть и пить снова хотелось: слабость поселилась, казалось, даже в костях, словно спасенная козочка вытянула все силы. Лиза провела языком по пересохшим губам и приникла к бутыли. Кисловатая, пахнущая ржаным хлебом жидкость коснулась языка, Лиза глотнула раз, другой… Слабость не проходила, стала кружиться голова, а потом и бутыль оказалась слишком тяжела для ослабевших пальцев и выскользнула, обливая теперь уж квасом многострадальный подол.

«Теперь платье не отчистить». – мысли в голове ворочались лениво, и словно перекатывались как… как гири в пустой бочке, оттягивая голову назад.

– Лиза? Лиза, ты что? – голос Оленьки казался гулким-гулким, будто та кричала внутри колокола.

Дверь распахнулась и сквозь наползающую муть Лиза увидела высокую и широкую фигуру в черной вдовьей шали и с палкой, и услышала отчаянный крик Оленьки:

– Как вы могли? Матушка, тетушка… Как вы могли?!

И наступила тьма.

Развеивалась она долго-долго. Лиза плыла в этой темноте, словно со стороны глядя, как мрак обволакивает ее, скользит по лицу, черными нитями стекает с рук, а вокруг ног оборачивается бинтами. Что-то стучало и скрежетало: стук-стук-стук, бух-бух-бух… Потом загрохотало страшно, невольно заставляя вздрогнуть и застонать, а тьма стала колючей как грубая шерсть, из которой ей обычно шили зимние платья. «Кусалось» везде: грудь, и плечи, и спина, только ноги по-прежнему ничего не чувствовали. Тьма осталась, только теперь переодетая в кружевную, какой у нее отродясь не было, ночную сорочку Лиза лежала на простынях, укрытая тяжелой периной, под которой было невыносимо жарко… и ног не чувствовала все едино.

Снова грохотнуло: остро и сильно запахло дождем.

– Открывай уж глаза, детка, я все равно вижу, что ты очнулась.

В комнате и впрямь было темно, лишь тонкий фитилек ночника развеивал густой мрак. Сама она лежала в постели, а в кресле восседала темная фигура. Вторая такая же, больше похожая на глыбу мрака, прислонилась к стене. Та, что в кресле, подалась вперед, и в отсветах фитиля Лиза увидела лицо Оленькиной матушки. Она опустила платок в таз, и принялась обтирать Лизе лицо и шею:

– Если что нужно, скажи.

Лиза попыталась шевельнуть губами – те слушались плохо, распухший язык едва помещался во рту, а главное – путались мысли. Ей надо было что-то сказать… спросить… только как называются вот эти, неподвижные, под одеялом?

– Ноги… – наконец простонала Лиза.

Рука на ее лице дрогнула, струйка воды от слишком сильно стиснутой ткани потекла по щеке, но Оленькина мама тут же подобрала ее краешком платка:

– Прости, Лизочка, я такая неловкая! Ноги, да, ноги… – она убрала платок от Лизиного лица и тяжко вздохнула. – Лучше будет, ежели я тебе сразу правду скажу.

За окном снова громыхнуло, блеснула молния, а запах дождя стал таким ярким, что Лиза невольно раздула ноздри. Майская гроза идет. В Лемберге она правдами-неправдами выбиралась за город и обязательно бегала босиком по траве под майским дождем. Потом ей попадало, но она все равно бегала.

– Твои ноги… Некоторое время тебе придется обойтись… без ног.

Без ног? Что это значит? Лиза попыталась согнуть колени – не получилось. Она протянула руку под одеялом и принялась судорожно ощупывать – ноги были, никуда не делись, но под руками ощущались как… куски старой кожи. Она изо всех сил ущипнула себя за бедро – и ничего не почувствовала.

– Не бойся. Это не навсегда. – сказала внимательно наблюдающая за ней Оленькина матушка. – Только… на какое-то время.

– По… чему? – насилуя непослушные губы, выдавила Лиза.

– Ты должна быть живая… а потом даже и здоровая. Чтобы однажды выйти замуж и народить девочку. – Оленькина матушка улыбнулась ласковой дрожащей улыбкой. – Такую же чернявую и зеленоглазую, как вы с Агатой. Род прерваться не должен. Но и на остров ты попасть не должна.

Лиза даже хотела спросить, что за остров, но было так сложно собрать и слова, и мысли. Впрочем, одна мысль все же была так сильна, что ей снова удалось выдавить:

– Оленька…

– Ольга сделает, что ей велено! – жестко отрезала Оленькина матушка, вставая. – Это тебе больше не понадобится! – она подняла какой-то мешок… Лизе пришлось напрячь глаза, чтоб сквозь расплывающуюся вокруг муть разглядеть свой кошель со снадобьями. – И это тоже! – к кошелю добавилась тонюсенькая стопочка банковских билетов. Сдается, ее сундук наконец разобрали. – Тебе ни о чем не придется беспокоиться, детка! Найдем женщину, не болтливую, которая станет присматривать за тобой. А пока – совсем недолго! – Владимир покараулит.

Из угла донесся тихий смех, и вторая тень качнулась:

– Присмотрю. Уж она-то у меня не вырвется, не то, что ее коза!

Лиза и не думала, что может быть так больно: беленькая мордочка… крохотные копытца…

– Где…

– Кто ж ее знает? – сверкнувшая молния озарила насмешливо усмехающегося здоровяка. – Сварили уж, небось. Конюх и сварил: молодая козлятина вку-усная!

– Владимир! – резко прикрикнула Оленькина матушка.

– Что я тебе… сделала? – страшным усилием заставляя свой голос звучать, прохрипела Лиза.

– Ты? Ничего. И не сделаешь ничего. – его желтые глазищи светились в сумраке как два фонаря. – А она может моих товарищей от Сибири освободить! И сделает! Она обещала! А ты только мешаешь нашему святому делу! Значит, тебя не должно быть! – в голосе его зазвучало глубокое презрение. – Ты б их освобождать не стала!

Лиза собралась с силами, чтобы выдавить целую, большую фразу:

– Коли они похожи на тебя – нет!

– Ах ты ж! – он замахнулся.

– Владимир! – голос Оленькиной матушки хлестнул как удар бича.

Парень рыкнул сквозь зубы и отступил.

– Видя ваше поведение, я вынуждена полностью согласиться с Лизой. – теперь леденящее презрение переполняло слова Оленькиной матушки. – Ваших товарищей Агата Тимофеевна освободит, они не виноваты, что вы… такой. Но я буду настаивать, чтобы вы, милостивый государь, как можно скорее покинули наш дом! А теперь извольте выйти вон, здесь девичья спальня, а не проходной двор!

– Я караулить должон. – угрюмо пробурчал Владимир.

– Вот за дверью и будете караулить! – приказала Оленькина матушка. – Или вы желаете со мной поспорить? – голос ее звучал… опасно.

Владимир рыкнул… рванул дверь, едва не выдернув ручку, и вывалился в коридор, на прощанье шарахнув об косяк так, что створку перекосило. Грохоту двери ответил раскатистый удар грома. Кап… кап… Пока еще редкие капли дождя забарабанили по крыше.

– Эк громыхает! Красота! – покачала головой Оленькина матушка и поправила у Лизы под головой подушку. – Будет наводнение, как не быть. С проклятьями не шутят. Прости, но мне надобно отлучиться. – она потянулась закрыть окно.

– Неет! – простонала Лиза.

– Дождем зальет. – озаботилась Оленькина матушка. – Да и ничем тебе то окно не поможет, поверь мне. – от двери она обернулась… чтоб увидеть слезинку, сбегающую по щеке девочки. – Не терзай себя, детка. – тихо прошептала она. – И без чаклунства люди живут: семью заведешь, детей, а не как Агата, когда и жизнь – не жизнь, а лишь служба, и судьба – не судьба, а лишь цель. Не понимаешь? Вот и хорошо, еще спасибо скажешь, что не понимаешь, от понимания этого – никакого счастья! – и она вышла.

Лиза еще полежала, вслушиваясь в усиливающийся дождь… потом медленно, рывками подняла руки, сжала пальцы, согнула локти. Худо-бедно руки слушались, зато ноги не шевелились совсем.

– По морю-океяну, по острову… – зашептала она. – Острову… Нет, не так… Золотые ворота, муравлена трава… – и снова остановилась. Вместо привычных и хорошо знакомых слов в голове царил сумбур: обрывки фраз всплывали и тут же гасли, как отлетевшие от костра искры. Лиза схватилась за виски, покрутила головой туда-сюда, точно в надежде, что это поможет. Не помогло вовсе.

Сквозь рокот дождя послышался шорох колес и топот копыт. Лиза уперлась руками в кровать и, подтаскивая непослушное тело, села. Окно было прямо над кроватью, и Лиза поняла, почему Оленькина матушка сказала, что оно не поможет. Окно, еще утром само обычное, было забрано решеткой.

– Мамочка, пожалуйста! Не делайте этого, мамочка! – под окном зазвенел жалобный голос Оленьки.

Сама не ожидавшая от себя такого Лиза уцепилась за железную спинку кровати, рывком подтянулась, волоча ноги за собой, навалилась на спинку грудью, и не обращая внимания на боль, приникла к окну.

У крыльца стояла коляска. Конюх в плотном плаще удерживал беспокоящуюся лошадь, а внизу пронзительно кричала Оленька:

– Не поеду! Не заставите, не заставите! Выпустите ее! Матушка! Тетушка! Пожалуйста!

– Извольте прекратить истерику, барышня! – раздался властный голос тетушки, но эта властность вовсе не подействовала на Оленьку.

– Матушка, прошу вас! Не позволяйте!

– Агата, умоляю! Не нужно! – откуда-то снизу, видно, с крыльца, донесся голос Оленькиной матушки.

– Чего не нужно? В Петербург ехать? В Смольном институте учиться? Сами еще мне спасибо скажете! Куда побежала? Да держите же эту оглашенную! Владимир!

В коридоре что-то грохнуло и послышался гулкий топот – Лизин страж покинул свой пост.

Руки Лизы дрогнули – и она рухнула вниз, на кровать, перекатилась… и с шумом свалилась на пол, стаскивая за собой перину. И поползла, подтягивая тяжелое, непослушное тело. Рывок, еще одни, вытянуть руки, согнуть в локтях, подтянуться…

Внизу продолжали топотать, зазвенело разбитое стекло…

– Попалась! – азартно закричал Владимир, пронзительно взвизгнула Оленька и голоса отдалились, перемещаясь из дома на крыльцо.

– Хотя бы подождем пока наводнение кончится! – умоляла Оленькина мама.

– Успеют! – резко ответила тетушка. – Подсаживай ее! А вам, барышня, никакие брыкания не помогут! Извольте вести себя прилично!

Привалившись к своему сундуку, Лиза сидела на полу. Она не видела, что творится у крыльца, но и так знала – сопротивляющуюся Оленьку запихивают в коляску. Оленька уедет – и никому ничего не расскажет, а расскажет – не поверят, если вовсе станут слушать. А станут – отпишут матушке и тетушке, а уж те расскажут о тягостных кошмарах, мучающих бедное дитя, наблюдавшее тяжкую болезнь подруги и родственницы, от каковой Оленьку и услали подальше. Болезнь любой доктор подтвердит. Ноги-то и впрямь не работают.

– Еще можно на память пожаловаться: не помню ни одного заклятья. – криво усмехнулась она.

– Верх подними… Ну, с Богом! – донеслось от парадного крыльца. Вожжи щелкнули и конские копыта захлюпали по залитой дождем дорожке.

– Не думала я, Агата, что ты натравишь своего зверя на мою дочь! – звонко прозвучало под самым окном.

В ответ рыкнули – не иначе как Владимир, успокаивающе забубнила тетушка.

Есть всего два выхода: смириться, принять случившееся, поверить Оленькиной матушке, что в конце концов Лизу отпустят, хоть она и лишится способности к чаклунству. Быть может, придется ждать год, а то и два, и… даже три, но все имеет свой конец, и ее заточение кончится, а там и впрямь – замужество, дети… Не почувствовала она, чтоб Оленькина матушка врала, а значит, если Лиза будет послушна, ей и жениха подыщут и приданное дадут. Чем не судьба для бедной родственницы? Или… Надо действовать сейчас, пока хоть физические силы еще есть, а смирения – нет и в помине.

Лиза откинула крышку сундука и нажала прячущуюся под крышкой дощечку. Она должна успеть в кровать прежде, чем вернется ее сторож – если она не ошибается на его счет, у Владимира должен быть изрядный слух.

– Ставни, все ставни надобно запереть, ось-ось учнется! – встревожено прокричала Одарка.

– Оленька, как же там Оленька! Я же говорила – обождать, а все ты! – откликнулась Оленькина матушка, опять успокаивающе забубнила тетушка, слышался тревожный топот и переругивания прислуги.

Заскрипели ступени под тяжелыми шагами, дверь распахнулась. Владимир бросил беглый взгляд на бледную, измученную девочку, судорожно вцепившуюся в спинку взбаламученной постели, усмехнулся многозначительно: мол, видала? Вот и знай, каково оно теперь будет! Быстро прошел к окну, перегнувшись через кровать, попробовал, плотно ли закрыты рамы. Оскалился еще раз, и вышел, захлопнув дверь. Его тяжелые шаги двинулись дальше по коридору, не иначе как проверяя и закрепляя иные ставни. Наконец он вернулся, по новой уж входить не стал и принялся устраиваться в коридоре – небось, кресло к ее дверям приволок, сторожить с удобством.

Лиза откинула перину и… медленно поднялась в воздух. Отнявшиеся ноги болтались бесполезным грузом, но сейчас это не имело значения. Она перетянула ночную рубаху поясом из сундука, привесила к нему мягкую сумочку, небрежно бросив в нее баночку полетной мази. И только тогда извлекла на свет Божий свою тайну тайн, настолько страшную и недозволенную, что именно для нее делался тайник в сундуке, а все остальное, что там хранилось, ехало уж так, попутным грузом. Потому что если кто узнает, увидит – позор падет и на ее голову, и на головы всего семейства и воспитателей! Ведь как можно, барышня из достойного семейства – да с pince-à-tige[268]268
  Пассатижи (фр.)


[Закрыть] в руках?

«Заклятий они меня лишили… Заклятья еще не всё!» – злорадно подумала Лиза, отверткой, даже на ее собственный взгляд странно выглядящей в девичьей руке, отжимая край рамы. Хотя если б любезная Агата Тимофеевна (не будет она больше звать ее ни тетушкой, ни ее превосходительством!) не озаботилась спутать заклятья в памяти, можно было б накинуть тишину, и не дожидаться удара грома, чтоб распахнуть окно. Громыхнуло, извилистая молния рассыпалась по острым пикам усадебной ограды, заставив Лизу заморгать, разгоняя цветные круги перед глазами. Сквозь прутья решетки в лицо швырнуло дождем. Лиза взлетала, ухватилась одной рукой за мокрые прутья, а вторую, с pince-à-tige, просунула меж ними. Раз уж не было ранее решеток на этом окне, поставить их, пока она лежала без чувств, можно было только одним способом – на винтах! Теперь лишь бы хватило сил да припрятанной загодя полетной мази: pince-à-tige захватил навершие болта и Лиза крутанула, вкладывая в рывок все свои силы.

Гром продолжал греметь, молнии вспыхивали, подсвечивая сумрак туч яркими сполохами. Непрерывные раскаты глушили ее слабое шебуршание и порой резкий скрежет металла о металл, когда инструмент срывался. Первый винт вышел легко – ставивший решетки конюх (а кто ж еще!) не слишком надсаждался, затягивая. Но когда Лиза выберется отсюда, ему сие отнюдь не поможет – если, конечно, то, что сказал Владимир про козочку, правда. Со вторым пришлось повозиться, винт отчаянно упирался, а когда вдруг враз, точно сдаваясь, провернулся, Лиза не успела его подхватить, и он булькнул, взметнув изрядный фонтан брызг. Девочка наконец посмотрела вниз – двор перед парадным крыльцом был залит водой, и казался озером, из которого торчали кусты роз вдоль утонувшей гравиевой дорожки.

Лиза фыркнула, стряхивая со лба выбившуюся из небрежно переплетенной косы прядь, напрочь мокрую то ли от дождя, то ли от пота! Опасливо обернулась, точно сторож мог расслышать ее неосторожное фырканье сквозь все нарастающий грохот дождя. Вода стояла стеной, ограда усадьбы растворилась за водной пеленой. Впервые Лиза подумала куда она денется ежели откроет решетку: обезножившая девочка, в мокрой насквозь ночной рубашке, без полушки денег… и снова фыркнула. Раз не имеется у нее возможности для подготовленного побега с переодеваниями, как в романах лорда Бульвер-Литтона[269]269
  Эдвард Бульвер-Литтон, 1-й барон Литтон (1803 – 1873) – английский мистический и приключенческий романист


[Закрыть], так и делать нечего, сбежим уж как Бог даст.

Она взлетела повыше, изогнулась в талии и принялась вывинчивать верхний винт.

Вот тут стало ясно, что здешние наводнения ничем иным как следствием проклятия быть не могли. Лиза услышала жуткий, утробный гул – и река вошла в город, словно где-то сломался держащий ее заслон. Река ринулась в улицы как вражеская армия. В свете бесчисленных молний, мерцающих рождественской иллюминацией, Лиза увидела встающую стену воды – грязно-пенная речная волна перепрыгнула ограду и ворвалась во двор. Девочка пронзительно вскрикнула, когда водный вал хлестнул ей в лицо, едва не сбросив с окна, и расплескался, залив дом чуть не до середины первого этажа. Вторая волна с грохотом врезалась в ворота, вышибая засов и корежа прутья, тараном ударила в стену усадьбы. Лиза завизжала, цепляясь за шатающуюся решетку. Под ее тяжестью решетка истошно заскрипела… и поехала вниз, удерживаясь на единственном уцелевшем верхнем винте. Повисла, краем перегораживая наполовину отрытое окно. В тот же миг Лиза почувствовала как тело ее потяжелело, и повисла, отчаянно цепляясь за прутья.

Снизу слышались тревоженные крики, за дверью раздался несомненно испуганный и оттого вовсе животный рык… и ее сторож распахнул створку, заглядывая к пленнице.

Очередная вспышка молнии заставила Владимира застыть как испуганную дневным светом сову. Сквозь плавающие перед глазами цветные пятна он видел только полоски прутьев решетки и… висящую прямо на них длинную белую фигуру.

«Повесилась! – ужасом стрельнуло в голове. – Как в тюрьмах вешаются, чтоб не выдать никого – голову сквозь решетку, шея – крак! И конец!» – и он бросился вперед, уже в прыжке понимая, что все не так, что проклятая девчонка вовсе не повесилась, а наоборот, неведомой силой сумела своротить решетку и собирается бежать! Как ей это удалось, Владимир не раздумывал, он просто сделал то, что делал всегда в случае опасности.

Прыгнувший к Лизе парень изменялся: спина его сгорбилась, руки и ноги согнулись и покрылись шерстью, под которой исчезли и штаны, и мундир реального училища, лицо вытянулось. Железная кровать хрустнула под тяжестью, когда молодой медведь прыгнул на нее, встал на дыбы. Жаркая смрадная пасть надвинулась на девушку, сверкнули зубы. Медведь замер, а потом с шумным вздохом опустился, так и стоя задними лапами на потрескивающей кровати, а передними опираясь на подоконник. Скосил глаз, пытаясь понять, что ж такое знакомое воткнулось ему прямо в ухо.

– Револьвер. – преодолевая сопротивление горла, выдавила Лиза и точно это могло что-то пояснить, добавила. – Гассера[270]270
  Производился с 1870 до конца XIX века австрийской фирмой Rast & Gasser, был на вооружении австро-венгерской армии


[Закрыть]. У лембергской тетушки прихватила: кто знает, что станется в дороге? Дернешься – нажму курок. Чуешь? – она дернула медведя за вмиг затянутую на шее мочальную петлю. – На тебе мой хомут и окроме меня, его никто не снимет. Ни тетушка, ни иная ведьма – никто. Понимаешь? – и глянув в разумные и наполненные ужасом глаза, оскалилась не хуже, чем он сам. – Вижу, понимаешь. Чем дольше под хомутом останешься, тем больше зверем будешь, пока совсем человечью суть не потеряешь. Станешь не за свободу народа радеть, а за малину на кусте, пока не пристрелят да шкуру у камина не положат. По мне, судьба не хуже той, что вы мне приготовили! А теперь замри! Вот так и стой!

Не осмеливаясь взреветь, медведь только глухо заворчал, когда девчонка вдруг вцепилась ему в загривок, повисла на шкуре всей тяжестью и… не отрывая револьверного дула от его башки… взгромоздилась на спину. Вот тут медведь не выдержал и рыкнул!

– Что, неловко? А мне вроде и ничего – я-то ног не чувствую! – свешивая ноги по бокам медведя, хмыкнула девчонка – и вдавила револьвер в ухо с такой силой, точно хотела достать до прячущегося за толстой черепной костью мозга. – А теперь вперед – пошел! – полыхнула новая молния, а pince-à-tige со всей силы стиснули второе медвежье ухо. Медведь взревел в полный голос от лютой боли и… ломанулся прямо в окно!

Хряпнуло, треснуло… Провисшая на одном винте решетка вздыбилась, и непрерывно ревущий от боли молодой медведь протиснулся в окно, волоча на себе визжащую девчонку, и рухнул в воду. Забил лапами…

– Пошел, пошел! – закричала Лиза, роняя pince-à-tige и отчаянно вцепляясь в обернутое вокруг толстой медвежьей шеи сухое мочало. Повисла, едва не сползая с мокрого медвежьего бока. Медведь побежал через двор, рассекая грудью воду и оскальзываясь лапами по размытому гравию дорожки – раскаты грома глушили его рев!

Они вырвались на улицу. Земля вовсе ушла у медведя из-под ног, он пошатнулся, забарахтался, макая всадницу в воду – и поплыл вместе с несущимся между домами бурным потоком воды, погрузившись по самые ноздри и мерно работая лапами.

Они проплыли мимо погрузившейся в воду глиняной хибары: обняв ногами трубу, на крыше сидела девчонка с кошкой на руках. Лизу и медведя что девчонка, что кошка проводили взглядами. Поток повернул и медведя вынесло на респектабельную улицу, застроенную доходными домами: в окнах третьего этажа изукрашенного гипсовыми херувимами особняка толпились люди – не иначе как там собрались все соседи с этажей нижних. Пыхтел самовар и невозмутимая горничная обносила «потопельцев» чаем.

– Маменька, маменька, глядите, девочка на медведе плывет!

Лиза с трудом повернула голову: рядом с ними на бурных волнах крутился круглый обеденный стол, а на нем, поджав ноги, сидела молодая дама с прижавшимися к ней двумя ребятишками.

– Чего только с этим прóклятым наводнением не увидишь. – хмыкнула дама и подгребая доской, принялась подгонять стол к окнам ближайшего особняка – оттуда, готовя веревки, уже свешивались местные жители. На Лизу и медведя поглядывали, но «причалить» не звали, видно, медведь смущал даже ко всему привыкших горожан.

– Бессоромница! Почитай, раздетая по улицам плаваешь, да еще на животном! – обругала ее устроившаяся среди спутанных корней огромного пня старушонка: сама она была в праздничном платке и шитой душегрее поверх платья, точно собиралась на наводнение как на праздник.

Сжимающая револьвер рука дрогнула. Лиза б не отказалась от чего потеплее ее ночного одеяния: мокрая рубашка облепила тело, а хлещущий дождь тек по лицу и волосам. Лиза дрожала от невыносимого холода. Она сбежала, но… что ей делать теперь? Попроситься в какой-нибудь дом – и что дальше? Наводнение кончится, и сердобольные хозяева вернут несчастное тяжко больное дитя его бедной доброй тетушке. Плыть? Куда, и долго ли она удержит револьвер?

Словно прочтя ее мысли, медведь торжествующе взревел… и начал поворачивать.

– Не смей! – Лиза попыталась ткнуть его дулом, но рук она уже почти не чувствовала, как и ног. – Ни за что хомут не сниму, и генеральша не заставит!

Медведь снова заревел: а куда ты денешься! Поднапрягся… и въехал боком в проносящуюся мимо афишную тумбу.

– А-а-а! – от толчка Лиза все же соскользнула в воду, повиснув только на обмотанном вокруг его шеи мочальном хомуте. Поток поволок ее, норовя оторвать от медведя – ухватиться за него второй рукой означало выпустить револьвер.

– Вот она! – раздался голос, который она узнала бы из тысячи. Из-за угла высотного, аж в четыре этажа, здания с ротондой вымахнула гребная лодка, оснащенная по всем правилам Санкт-Петербургского речного яхт-клуба, и разрезая воду узким носом, ринулась к афишной тумбе.

Весло ударило по воде рядом с головой Лизы.

– Ольга, на весла! Я ее вытащу! – прокричал еще один, смутно знакомый женский голос.

Сильные, хоть и тонкие руки, подхватили Лизу подмышки.

– А ну стой! – донесся пронзительный Оленькин крик.

Переваливаясь через борт, Лиза увидела как Оленька, чуть не вываливаясь из лодки, лупит сунувшегося за ней медведя веслом по морде.