Текст книги ""Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ)"

Автор книги: Кирилл Кащеев

– Может, начнете с того, что извинитесь перед Иркой, а потом будете дуб делить? Или вы уже забыли, откуда взялось ваше национальное дерево? – раздался звонкий и злой голос Богдана.

– У нее рука разбита, надо перевязать, – тревожилась Танька. – Где она? Где… она? – упавшим, мертвым голосом повторила подруга.

Сквер был пуст. Люди толпились у Богдана и Таньки за спиной, а вокруг никого не было. Только на земле расплывалась лаково поблескивающая в свете костров лужица крови и валялся выдранный начисто зеленый струйчатый рукав.

Ментовский Вовкулака прыгнул… Седой вожак приземлился рядом с лужицей крови, заметался, забегал туда-сюда, поводя чувствительным носом. Сел, и над улицами снова прокатился тягучий волчий вой, полный страдания и ужаса. Откуда-то с крыш ему откликнулся такой же несчастный кошачий мяв.

– Мертвяк! – одними губами прошептала все понявшая Танька. – Он был здесь! Он забрал Ирку!

– Это вы все виноваты! – размахивая пальцем перед лицом Андрея, кричала Танька. – Если бы вы не оставили свои посты, если бы не помчались сюда… дубок смотреть! Вы обещали, что Ирка будет в безопасности! – выпалила она, оборачиваясь к Вольху Всеславичу.

Богатыри убито молчали.

– Не кричи, – негромко сказал Богдан, и Танька сразу замолчала. – Кричать бессмысленно. Мы найдем ее. Вовкулаки будут искать по следу…

– След обрывается, – мрачно пробурчал Ментовский Вовкулака. – Будто он улетел.

– Вы просто разделитесь и начнете прочесывать улицы, – спокойно пояснил Богдан. – Богатыри сядут на коней и станут делать то же самое…

– У нас кони, а не ищейки, – теперь уже буркнул Вук.

– Андреев конь его нашел, – еще спокойнее пояснил Богдан. – Ирку тоже найдете, если постараетесь. Вы наверняка знаете тут укромные местечки. Далеко ее утащить мертвяк не мог, он теперь один, после задушных поминок и сегодняшнего обряда другие заложные угомонились или исчезли.

– Пока они все эти места обыщут… – Танька безнадежно махнула рукой. – А если там еще серокожий…

– Предлагаешь сидеть и ничего не делать? – голос Богдана оставался по-прежнему ровным. И ответа он дожидаться не стал. – Ведьмы ищут с воздуха. Чего вы все стоите? Можно уже начинать!

– Ось и хочется поскандалить, чого вин раскомандовался, та якось не ко времени, – пробурчала Стелла и взгромоздилась на свою метлу.

– Ну да – заказ в ресторане пропадает, – выдавила неловкую усмешку Оксана Тарасовна. Только у старшей ведьмы были слишком испуганные глаза, чтобы поверить в ее браваду.

Вольх Всеславич лишь отрывисто кивнул и направился прочь. За ним плелся совершенно убитый дядька Мыкола.

– Що я ее бабци скажу? – бормотал старый богатырь. – Що скажу?

– Они не верят! Никто не верит, что мы ее найдем! – в отчаянии прошептала Танька.

– Они просто не знают Ирку так, как мы. – Богдан все так же излучал спокойствие и решимость. – Если только она жива, они, кто бы они ни были, еще пожалеют, что сами не закопались на три метра вглубь.

– А если… если ее убили? – шмыгнула носом Танька.

– Тогда они пожалеют еще больше – так что вряд ли кто-то на это решится! – легкомысленно хмыкнул Богдан. – Я лягу спать в автобусе богатырей – как только засну, сразу полечу к алтарям, может, там удастся что-нибудь понять. А ты летишь домой!

– Я? Нет!

– Да! – решительно перебил ее Богдан. – У тебя с Иркой самая сильная связь. – Он кивнул на серебряное колечко у Таньки на руке. – Ты будешь искать ее через зеркало, попросишь Ведьму Таньку подключиться ко всем видеокамерам… Любыми способами! Все, давай… Связь по мобилке.

– Ты… думаешь, мы ее найдем? – простонала Танька.

– Абсолютно уверен, – тоном действительно полным уверенности отрезал Богдан. Обнял всхлипывающую Таньку за плечи и притянул к себе. – Не реви, малыш! И не такое уже бывало – справлялись!

– Какой я тебе «малыш»! – утыкаясь носом в его футболку, пробубнила Танька. – Я тебя даже старше!

– На страшные и ужасные полгода, – улыбнулся Богдан. – Все, лети! – подталкивая ее к автобусу, где лежала метлы, скомандовал он.

Танька вскочила на свою швабру и взмыла к небесам. И уже не видела, как уверенность слетела с Богдана, будто упавшая маска, и лицо его стало несчастным. Плечи сгорбились, и он тяжело побрел к автобусу.

Танька подгоняла швабру все сильнее и сильнее, она летела все быстрее и быстрее, неслась сквозь темное небо, так что встречный ветер едва не сдувал ее. Россыпь огней возникла впереди, и вот она уже летела над сплошным переливающимся морем электрического света. Черными лентами с золотой окантовкой огней тянулись внизу улицы. Драгоценными камнями сверкали украшенные подсветкой торговые центры. Пекельным жерлом сияла ночная плавка на металлургических заводах, ее зарево вспыхивало на полнеба и гасло, чтобы вспыхнуть снова, когда металл раскаленной лавой тек из печей.

«Лети на завод», – вдруг словно сказал кто-то внутри нее – голосом четким и уверенным, какой был только что у Богдана. – «Лети на военный завод!»

С таким голосом трудно спорить, особенно когда он звучит в тебе! Танька заколебалась – отвечая ее сомнениям, швабра принялась рыскать в воздухе. Подаренное Иркой серебряное колечко вдруг засветилось изумрудным огнем. Танька покосилась на него почти с ужасом, закусила губу и, кинув швабру в вираж, понеслась к военному заводу и стройке.

* * *

Далеко, на другой оконечности острова Хортица, на узкой полосе песка у прибрежных скал стоял мертвяк. Если б здесь оказался кто-то из вовкулаков, они бы подтвердили, что пахнет он совершенно как мертвяк. И все чувства – невольный страх, пробирающий до костей холод от его присутствия – подтверждали, что на берегу Днепра стоит мертвец. А уж один вид жуткой рожи заставил бы забиться с перебоями самое отважное сердце.

Мертвяк протянул руку к лицу и… копна черных волос упала на плечи. Ирка Хортица, наднепрянская ведьма-хозяйка, стащила сделанную из мертвой коры личину для мертвяцких танцев. Она сама не знала, почему после пляски на кладбище не отдала ее Стелле. Не захотела и все! Себя надо слушаться. Ирка пристально посмотрела в пустые дыры-глазницы, наполненные тьмой. Размахнулась и швырнула маску-личину в воду. Днепровская вода подхватила ее и поволокла прочь. Личина заплясала на волнах и исчезла вдалеке. Ирка знала, что никто маску не найдет – Днепр не подведет свою ведьму в час нужды.

Ирка посмотрела вниз и коротко, зло рассмеялась. На прибрежном песке, широко раскинув рукава, лежала последняя рубаха. Алая рубаха цвета огня.

– Ох, какая же ты предусмотрительная! – процедила она сквозь зубы. – Прямо вся в меня!

Она стащила через голову зеленую рубаху с выдранным «с мясом» рукавом, скомкала ее и тоже зашвырнула в воду. Рубаху уволокло следом за личиной. Ирка подняла другую, алую, и брезгливо встряхнула:

– А по песку валять ее было обязательно? Любительница спецэффектов! – бормотала она, просовывая голову в вырез. Ворчание и злость помогали хоть на миг отрешиться от того, что должно быть сделано. Ирка тщательно расправила складки, одернула рукава, нацепила через плечо предусмотрительно собранную сумку. Проверила, внутри ли снова упакованный в сундучок драконий плащ. Сейчас это была самая ценная из ее вещей. Ценней просто ничего нет. Ну? Все! Ирка глубоко вздохнула, прикрыв глаза…

– Марья-Кукушка, где ты? – прошептала она.

– Я уже минут десять смотрю, как ты прихорашиваешься, – прозвучало из-за спины.

Ирка оглянулась. Марья-Кукушка шла к ней, метя песок подолом своего длинного вдовьего платья.

– Я все сделала, как ты хотела?

– С дядькой Мыколой вы были особенно убедительны! – кивнула Ирка. – Я чуть сама не поверила.

– Или я не баба? – насмешливо спросила Марья. Сейчас в глазах ее не было привычной, застарелой тоски. Они блестели, как, наверное, блестели глаза юной невесты, когда налетевший змей подхватил ее прямо перед алтарем на свадьбе с нелюбимым и умчал в свой подводный дворец. К недолгому, но все-таки счастью!

– У меня ничего нет, единственное, для чего я живу, – это чтобы охранять мир змеев, мир моего любимого, – задумчиво сказала Марья. – Но тебя я пропущу – и будь, что будет! – и протянула Ирке на ладони отрезанный от свечи кусочек с фитилем. – Этого хватит на дорогу туда и на возвращение!

Ирка почти робко взяла свечу с ее ладони.

– Помогай тебе Бог, девочка! – Марья отвернулась и глухо добавила: – Пусть у тебя с твоим змеем все получится! Потому что если не получится, ни у кого не останется надежды!

* * *

Танька сидела на старой заброшенной стройке, на штабеле бетонных плит и горько плакала. Она оплакивала случайность. Глупую и нелепую смерть, когда человек мог просто оказаться не там и не тогда, случайно пересечь свою жизнь с другими, совершенно чуждыми ему жизнями и стать жертвой в чужой битве, о которой он даже не знал ничего. Стать случайной и страшной игрушкой в Хватке неизвестных ему сил. Теперь она уже могла его жалеть. Могла оплакивать.

– Так не должно быть! Так неправильно! – утирая слезы, твердила Танька. – Может, где-нибудь там, в каких-нибудь очень сложных глубинах мироздания так и задумано, но я все равно говорю – это плохо! Слышите, вы там, так не должно быть! – подняв залитое слезами лицо к небесам, прокричала Танька. Кажется, звезды мигнули в ответ. Но Танька этого уже не заметила. Она зло вытирала глаза кулаком и бормотала: – Бедный Жорик!

Это очень походило на шекспировское «Бедный Йорик!», но Танька не видела сходства. Она просто жалела, жалела и плакала.

Труп лежал на бетонных плитах и, судя по укутывающим его заклятьям невидимости и сохранности, лежал здесь уже несколько дней. Да что там, понятно, с самого исчезновения Айта.

– Как его родители таким увидят, у него же родители наверняка есть! – всхипывала Танька, косясь на обгоревшее тело на бетонных плитах. Он был точно таким же, как на лосаркиной полянке. Только в глазнице мертвеца сейчас торчала длинная острая сосновая щепа. – Убежал, значит, мертвяк. Завидел нас и убежал! – зло повторила Танька Иркины слова.

Она протянула руку и взяла лежащее рядом с телом письмо.

«Ты и Богдан – мои единственные друзья, – писала Ирка. – Я совсем не хочу, чтобы вы боялись за меня. И еще я верю, что вы меня не подведете, даже если думаете, что я не права. Мне нужно всего лишь выиграть время! Чтобы богатыри не ловили меня здесь и змеи не поджидали в своем мире. Пусть думают, что меня похитили. Прошу вас, ребята, дайте мне время, немного времени, и чтобы никто не знал, что меня уже нет в нашем мире! Потому что здесь все сделано, и я ухожу. Айт не должен оставаться один!»

* * *

Ирка взяла огарок в ладони, как выпавшего из гнезда птенца.

– Вода… и огонь, – прошептала она. – Всего лишь вода и огонь – одно ключ к другому.

И огарок в ее ладонях вспыхнул. Свисающие рукава рубахи разом занялись пламенем. Огонь пошел вверх, вверх, вверх, окутав Ирку сверкающим ореолом, заплясал искрами на волосах, не раня и не обжигая. Было тепло, словно ее со всех сторон обхватили дружеские объятия.

Днепровские волны лизнули носки ее сапог. Она вошла в воду.

– Пшшш! – сказала волна.

Ирка зашла по колено – на каблуках ужасно неудобно ковылять по топкому дну, но вытаскивать из сумки кроссовки было уже поздно. Вода достигла бедер, добралась до пояса. Ирка подняла руки с огарком высоко над головой.

Дно оборвалось резко и сразу. Ирка ухнула в воду… и тут же вокруг нее завертелся водоворот – «горне пекло». Проход в другой мир. Водоворот подхватил ее, поддерживая над водой. Она плыла по закрученной штопором воде, держа пылающий огарок в высоко поднятой руке. Ее крутануло раз, другой, весь мир перед ней слился в сплошное мельтешение луны, бликов на воде, темных небес и таких же темных деревьев, нависающих над Днепром хортицких скал. Волна накрыла ее с головой. Еще несколько мгновений видны были плывущие пряди – такие же черные, как сама река. И мерцающий, не гаснущий огонек свечи. Огонек уходил все глубже, глубже, сияя сквозь темную толщу вод. Наконец пропал и он.

Весенний календарь

Весенняя обрядность обращена к земле, в отличие от зимней, призванной умилостивить высшие, небесные силы. Поэтому каждый зимний обряд имеет четко обозначенную астрономическую дату[146]146
  См. «Рождественский календарь» в книге И. Волынской и К. Кащеева «Тень дракона», издательство «Эксмо».


[Закрыть], а праздники весны, наоборот, исполняются в соответствии с природными приметами (прилет журавлей, первый гром и т. д.). В разных землях одни и те же обряды проходят в разное время (в украинских землях, где теплее, начинаются еще в марте, а в России или Польше – в апреле). Обряды должны помочь земле родить, принести урожай, поэтому главная роль в них принадлежит женщинам (в совсем древние времена мужчину, даже случайно увидевшего женские обряды, убивали). Начало празднеств призвано пробудить природу от сна и помочь ей расцвести, поэтому начинают их девочки, которые подросли достаточно, чтобы считаться девушками, т. е. расцвели, «заневестились»: их принимают в девичий круг, разрешают участвовать в девичьих плясках, играх и тайных обрядах. После первого участия в весенних праздниках за девушкой могли ухаживать парни (в старину в девичий круг вступали в возрасте 10–11 лет). Заканчивали обряды уже в июне-июле, на Ивана Купала. К тому времени главная роль переходила к девушкам, которые вот-вот выйдут замуж и присоединятся к молодкам, т. е. молодым замужним женщинам (замуж обычно выходили между 14 и 16 годами).

Весенние праздники полны жизни и одновременно очень опасны. Вместе с водой, растениями и животными пробуждаются и духи природы. В давние времена существовало ясное понимание, что природные ресурсы – это не бесплатно, ты должен вернуть ровно столько, сколько взял. Весенние праздники – время выдачи «аванса» за пользование землей и водой. Природные духи – существа простые и верной платой за жизнь, которую они дарят, считают… жизнь, поэтому и берут с людей кровью. В самые древние времена ведьмы-ведающие, отправлявшие весенние обряды, занимались в основном тем, что упорядочивали эту кровавую дань, т. е. сами приносили человеческие жертвы, чтобы русалки, навки и др. природные духи не устраивали охоту на людей. Но время шло, и ведающие разрабатывали обряды, позволяющие откупиться от духов природы, не жертвуя жизнью соплеменников. Духи очень ценят плоды человеческого искусства (сами они создавать ничего не могут) и соглашаются брать их взамен. Также высоко ценятся развлечения (песни и пляски) и оказанный людьми почет. Для каждого весеннего праздника существуют свои обрядовые песни.

Подготовка к весенним обрядам начинается с первой песни овсянки и возвращения после зимовки в ирии ласточек и журавлей. Птиц стараются приманить к домам. Пролетающим журавлям кричат: «Журавли, журавли! Колесом, колесом, ваши дети за лесом, за лесом!», чтоб клин закружил над деревней, а еще лучше – остался жить на крышах хат. После прилета птиц девки готовят вареники и угощают местных парней – что-то вроде предварительного извинения за то, что будут гонять их во время весенних обрядов. И начинают «закликать весну»: при любой работе, на вечерних посиделках, в дороге поют песни, призывающие весну. В поле расстилают кусок свежесотканного полотна и кланяются со словами «Вот тебе, мать-весна, обновка!». Печется хлеб – половина съедается, а другую половину зарывают в поле, чтоб был урожай.

Появляются первые цветы – первоцвет, пролески и сон-трава. Найти первый цветок – к замужеству. Девушки собирают цветы, заливают их ледяной водой и умываются – на красу. Потом ведут первый весенний хоровод.

Как только луг покроется цветами, отмечают приход Ярила – молодого весеннего солнца. Во всех весенних обрядовых трапезах присутствуют символы Ярила – выкрашенные в красный цвет яйца или яичница. Самую красивую из девушек, одетую в белое, с венком на голове и верхом на белом коне, возили по селу, распевая песни в честь Ярила:

 
Где ступит он ногою,
Там жито копою,
Где он зирне,
Там колос зацвите…
 

Девушку называли Ярилою, возможно, таким образом предлагая ее молодому солнцу в невесты. Самого Ярила представляли в образе золотоволосого молодого парня, со снопом в левой руке и… отрубленной человеческой головой в правой.

Именно лучи Ярила пробуждают предков. В старину покойников сжигали, а оставшийся после сожжения прах – хоронили. Таким образом разделялись две души, живущие в человеке: высшая душа отправлялась, соответственно, в высшие сферы, а низшая, тварная, оставалась, обеспечивая связь рода с той землей, на которой он обосновался – недаром перебираясь на новое место род увозил с собой землю с могил предков. Захороненные в земле предки являются чем-то вроде гвардии бога природы Симаргла – они помогают молодым росткам выбраться наружу. Пробуждаются покойники на Навский Великдень (в наше время совпадает с четвергом перед Пасхой), когда в домах живых добывают новый, молодой огонь – обязательно старинным способом, трением. Умилостивить предков и отблагодарить их за помощь и защиту можно на Радуницу (Радовницу) – по современному календарю примерно десятый день после Пасхи, в разных землях возможно расхождение в пределах трех дней. От древней Радуницы в наши дни сохранилась только трапеза на кладбище в так называемые поминальные дни. Слова «свистопляска», «кощунство», выражение «танец на гробах» несправедливо приобрели отрицательное значение. Изначально на кладбище молодые девушки и парни танцевали для предков (только веселые и заводные танцы), специальные кощунники исполняли песни-кощуны, в которых прославляли деяния ушедших и просили помощи для рода. Ритуальная трапеза тоже предназначалась не для живых, а для умерших.

Такими методами можно было отблагодарить доброжелательно настроенных к роду покойников, но не заложных. Чаще всего заложные покойники получаются из вредных и агрессивных живых, особенно если они погибли насильственной смертью. Меры против заложных принимались еще во время похорон. Так, ближайшие соседи славян с севера – варяги-викинги, среди которых каждый первый мог стать заложным, сжигали своих погибших в ладьях, т. е. нейтрализовывали их сразу и водой, и огнем. Степные соседи – половцы – ставили на курганах стражу, каменных баб. Для успокоения заложных проводятся такназываемые задушные поминки – поминальная трапеза, обязательно собранная всем миром. Впрочем, поминками нельзя утихомирить заложного, нацелившего на конкретную жертву, к которой у него посмертные претензии.

Одновременно с поминовением усопших идут девичьи праздники (мужчинам, особенно по вечерам, рекомендуется сидеть дома и носа наружу не казать, хотя молодые парни, конечно, стараются подсмотреть, что там девчонки делают). У некоторых народов девичьи праздники запретны и для старух, так как считается, что с возрастом те утрачивают пол. На молодых и средних лет замужних женщин запрет не распространяется.

Когда на березе появляются первые листочки, девушки идут ее «завивать» – веточки связывают между собой полотенцами (рушниками) с приговорками на грядущий урожай и… счастье в любви:

 
Пусти меня, маты,
В гай погуляты,
До белой березы
Про счастье спытаты…
 

Те, у кого умерли родители, обращаются к ним, прося для своей любви и счастья благословения.

Девушки «кумятся» между собой, то есть завязывают ритуальную дружбу с обменом подарками, и таким образом принимают в свой круг подросших девочек. Кумление может совпадать с обрядом похорон кукушки. Вероятно, обряд связан с историей Марьи-Кукушки[147]147
  См. Словарь и раздел «О человеко-драконьих отношениях» в книге И. Волынской и К. Кащеева «Повелительница грозы», издательство «Эксмо».


[Закрыть], которая после гибели своего возлюбленного-змея превратилась в вещую птицу, оплакивающую погибших и предсказывающую не только годы жизни, но и сколько девушке еще ждать появления любимого. Кукушку делают как фигурку женщины с горестно заломленными над головой руками – в локтях ей руки связывают платком. Плетет фигурку из ветвей и трав только «знающая девка», то есть молодая ведьма. Во время ритуальных похорон кукушки девушки печалятся о всех погибших и так и не встретившихся возлюбленных и спрашивают о своей грядущей судьбе. Услышать весной кукушку раньше соловья – к счастью. Ветка, с которой куковала кукушка, считается сильным оберегом. До наступления Ивана Купала девушки раскумляются, возвращают подарки, меняя ритуальные отношения на обычные.

 
Уж ты кумушка-кума,
Раскумимся мы с тобой,
И браниться, и ругаться,
И куличики казать!
 

Не все девушки, только знающие (ведьмы), занимаются задабриванием русалок – относят им шитые сорочки, лапти, соль и выпечку, которую все нелюди обожают. Обычные люди до первого майского грома, изгоняющего русалок обратно в воду, стараются даже не ходить возле воды (в ожидании грома в хате скапливается очень много «постирушек»). Гром устраивает св. Юрий[148]148
  День св. Юрия – 6 мая.


[Закрыть], который стреляет с небес по вредоносной нечисти и разгулявшейся нелюди. После грома русалок можно «перевести в поле», то есть пристроить к делу – поливу посевов. Для этого наряженную русалкой девушку ведут через все село и загоняют в поле, разрывая на ней одежду (чтоб «русалка» не могла уйти с поля).

Самый важный, пиковый день девичьих русалий и единственный, имеющий точную дату – 1–2 мая. Этот праздник известен у всех народов (Белтайн, Вальпургиева ночь, Змиев день). Ночь, когда крылатый пес Симаргл танцует перед молодыми побегами, побуждая их подниматься из земли. В Древней Руси в честь Симаргла обязательно плясали и жгли костры: не только ведьмы-ведающие, но и женщины из самых знатных семей. При археологических раскопках находили специальные браслеты-нарукавья с изображением Симаргла, молодых побегов и дождя.

Начиная примерно с 5 мая, с праздника Красной горки и Лады и Лели, являющихся воплощением любви и брака, главная роль в весенних праздниках переходит к девушкам-невестам и молодым замужним женщинам. Вокруг девушки, изображавшей Лелю, водили хоровод, дарили ей подарки, а Леля надевала венок каждой девушке на голову и желала:

 
Будь счастлива и гожа, як солнце,
Весела, як весна,
Рабоча, як пчела,
Богата, як земля!
 

Девушки совершали последнюю совместную ритуальную трапезу, а потом невесты и недавно вышедшие замуж покидали девичий круг, переходя в хоровод молодок, молодых замужних женщин. После Красной горки в обрядах и играх уже принимают участие парни.

Ивана Купала (7 июля, изначально был близок к летнему солнцестоянию 21 июня, но, как и во всех весенне-летних обрядах, астрономическая дата не соблюдается) – завершающий обряд цикла, праздник, призывающий поля и сады плодоносить. Парни и девушки ищут себе пару и прыгают через костры, в которых горит символическое изображение Мары (Мораны-Смерти).