Текст книги ""Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ)"

Автор книги: Кирилл Кащеев

– Здравствуйте, а Мышу… ой, Машу можно? Это Оксана…

– Машенька очень устала и легла спать. Даже уроки не доделала. А у тебя, говорят, какие-то неприятности с милицией? – голос в трубке стал строже – мать Мыши Оксану не одобряла, считая, что Оксана подружкой пользуется. Конечно, пользуется, а она думала с ее дочуркой, мышью серой, кто-то просто так дружить будет?

– Все уже выяснилось. Я звоню домашку спросить, я ведь пропустила.

– Из-за твоей домашки я точно Машу будить не стану, позвони кому-нибудь другому. – отрезала мама Мыши и положила трубку

Не перезванивать же ей? Оксана набрала другой номер:

– Здравствуйте, это Оксана, можно мне…

– Ты знаешь, где Катя? Она с тобой? Немедленно дай ей трубку! Что за глупости, уходить из дому на ночь глядя, да еще через окно!

– Катя сбежала через окно? – изумленно переспросила Оксана.

– Ну да, у нас второй этаж… То есть, она не с тобой? – голос мамы Остроумовой словно погас. – А ты не знаешь, куда она могла пойти? Вы же, вроде, подружки.

И с чего такая глупость пришла Катькиной маме в голову?

– Вы в кино вместе ходили, она говорила. На «Черный тюльпан», с тобой и с Машей.

– Нет, я не ходила… – начала Оксана и осеклась – кому это интересно? – Когда Катя ушла?

– Я не знаю! – голос в трубке зазвенел. – Сказала, что устала, спать очень хочет, я померила ей температуру, боялась, что простыла. Температура нормальная, ну я ей сказала, чтоб ложилась, потом заглянула в комнату, а там окно нараспашку и… и Кати нет. Ну вот куда она могла пойти?

– Я не знаю. Извините. – пробормотала Оксана, опуская трубку на рычаг.

– Позвонила? – недобро поинтересовалась старушонка.

Оксана схватила трубку и снова набрала номер Мыши.

– Это Оксана, извините, пожалуйста, а вы не могли бы посмотреть, Маша дома?

– Конечно, она дома, в своей кровати! – возмущенно начала мамы Мыши. – А тебе, девочка, следовало бы…

– Пойдите и посмотрите. – невольно надавила голосом Оксана… и в трубке вдруг наступила тишина, послышался стук, как если бы трубку положили на стол, отдаленные шаги… Шаги вернулись, снова стук – трубку взяли. Оксана стиснула пальцы на пластике – она уже догадывалась, что сейчас услышит.

– Я же сказала, что она дома! – раздался раздраженный голос мамы Мыши. – Спит как убитая! А ты, девочка, чем лезть в Машины дела, занялась бы своими!

– Да, конечно, извините… До свиданья. – Оксана снова уставилась на телефон. Майор подозревал ее не только в убийстве Алика, он говорил еще про какую-то женщину, и мужчину два года назад. Стелла упоминала распятого у кинотеатра. Алик, Мышь и Остроумова ходили на «Черный тюльпан» – а там Ален Делона вешают! И Алика – повесили! Остроумова и Мышь вдруг дружно, в одно время захотели спать… и Остроумова выскочила в окно второго этажа? Но с Мышью же ничего не произошло, спит и все, и если вспомнить «Черный тюльпан», там с другими персонажами никаких… неприятностей, вроде повешенья, не происходит, сплошная любовь. Остроумова на свидание сбежала? Вот еще не хватало! А ведь Мышь на уроке говорила… Оксана вдруг перевела отсутствующий взгляд на старушонку.

– Она говорила… что никакого Делона не было! А что тогда было?

Она еще мгновение подумала… и шагнула обратно к кухне. Слетевшая с табуретки старушонка заступила ей дорогу. Оксана молча попыталась ее обойти – старуха заступила дорогу снова.

– Хозяйка велела тебе уходить. – прошелестела она.

Оксана поглядела на нее, губы ее дрогнули… повернулась на пятках и направилась к выходу. Звучно хлопнула дверь.

Из-за дверного косяка, точно белка из дупла, выглянула Стелла:

– Ушла?

– Ушла, хозяюшка, ушла, такая наглая девчонка, у-у-у-у! – часто-часто, как китайский болванчик у Стеллы на комоде, закивала рóбленная. – Вернуться хотела, надо же! Снова хозяюшку-красотулечку беспокоить, времечко бесценное отнимать, клиентиков лишать…

– Помовчь, дурепа. – рассеяно обронила Стелла и торопливый говорок старухи как отрезало. Девчонка звонила подружкам: одна, сдается, пропала, а со второй все благополучно. – И шо мени до того? Не мое дило! – ведьма нервно сжимала и разжимала толстые пальцы. Не ее-то не ее, а как узнает Лизавета Григорьевна, что в почитай, десятилетней давности истории с распятым мужиком хвостик появился, а Стелла за него не ухватилась… Она еще тогда была недовольна Стеллиной неудачей и всячески это демонстрировала: на большие шабаши не звала, к общему ведьмовскому котлу не кликала… – Та она ж с меня шкуру спустит! А ты не лыбься! – увидев блеснувшие любопытством глаза рóбленной, прикрикнула она. – Кто с меня шкуру спустит, тебя и вовсе на порох пустит! Ой, не хóчу я в це лезть, ой, не хóчу… – прижав руки к груди и раскачиваясь всем телом, забормотала Стелла. – Бо хто его зна, що там в том кинотеатре засело? Номеры, за якими она звонила, помнишь? – вдруг резко повернулась она к рóбленной.

– А как же, все до циферки подсмотрела! – снова закивала старушонка.

– Это хорошо-о-о… Пиши номер той подружки, которая зараз дома. – если Лизавета Григорьевна спросит, чего Стелла к кинотеатру не поехала, ответит, что не захотела мешаться под лапами у настоящего милицейского вовкулаки. А если за это время у треклятой киношки снова что случится – не Стеллина вина, занята она была, другую линию расследования вела! Стелла сама себе важно покивала и простерла пухлую длань за написанным на клочке старой газеты номером. – Выясним, где та дивчинка живет.

– Карты раскинете, хозяюшка? – трепетно поинтересовалась старушонка.

– Тю, дурна! Клиентке позвоню, которой недавно мужа нашла – она в абонентской службе работает, нехай мне по номеру адрес достанет. От на все у вас заклятья да карты, а головой подумать… – ворчащая ведьма взялась за телефонную трубку.

***

Майор торопливо взбежал по ступеням кинотеатра.

– Рррразрешите… – рычащий требовательный голос заставил молодую парочку шарахнуться от входа – из двух высоких деревянных створок открыта была только одна, да и ту наполовину перекрывала массивная туша контролерши:

– Ваш биле…

Майор взмахнул удостоверением.

– Я б в милицию пошел, пусть меня научат, ей всегда и ей везде без билетов можно[291]291
  Парафраз стихотворении В. Маяковского «Кем быть?»


[Закрыть]! – насмешливо прошептал сзади молодой голос.

Майор поморщился, приподнимая верхнюю губу: есть местечки, куда я б тебя, парень, вперед пропустил, так ведь ты не пойдешь! Холл был почти пуст – до начала сеансов оставалось еще время. Пока немногочисленные зрители, в основном, парочки, сбивались к буфету: парни покупали своим девицам лимонад и пирожные на маслянистой от крема бумаге. Из карманов их подклешенных брюк торчали билетики: розовые для красного зала и голубенькие – для синего. В сами залы еще никто не совался: обслуживающая красный зал очкатая девица вообще читала, заняв крайнее кресло в ближайшем от входа ряду. Только грузноватый пожилой мужик, отвечающий за синий зал, навытяжку застыл снаружи у дверей, всем видом показывая, что готов пускать или наоборот, не допускать, в зависимости от билетов.

– Старая гвардия. – майор зашагал по лестнице к директорскому кабинету.

– Ну как? Выяснили что-нибудь, товарищ майор!? Нам можно проводить сеанс или… – директор шумно вздохнул. – Билеты уже проданы, не хотелось бы отменять.

Майор привычно уселся за письменный стол, даже не подумав, что занимает место самого директора, и рассеяно погладил облупившуюся лаковую столешницу. Его молчание почему-то заставило директора побледнеть:

– Я позвонил коллегам, которые тут раньше работали. В общем, теперь я знаю, почему часто меняются директора. Я все понимаю, убийства, конечно, замалчивают, чтоб не было паники. Но скажите – здесь… орудует сумасшедший? Он убивает людей… как в кино?

– Если понимаете насчет паники – чего болтаете? – тяжело обронил майор, заставив стоящего навытяжку директора побледнеть еще больше. Сумасшедший, свихнувшийся на фильмах – хорошая идея. Здравая такая, как раз в духе исторического материализма. Даже старинное оружие псих мог найти… и распять мог… и повесить… а землетрясение, следы зубов кита и динозавра? М-да… Ну и кого же мы тут ловим двадцать лет подряд?

– Я хотел бы снова поговорить с работниками синего зала. – задумчиво попросил майор. Не знаешь, что делать – делай что-нибудь, не знаешь, что искать – перебирай факты как пуговицы в старой шкатулке, авось на что-нибудь наткнешься. – Кто там: киномеханик и билетер?

Директор украдкой глянул на часы, но к его чести возражать не стал.

– Я их к вам по одному… – только и пробормотал он.

Майор задумчиво поглядел на телефон: позвонить толстой ведьме, чтоб девчонку поторопила? Хотя девчонка ему больше не нужна, раз она даже в зале не была, нужны лишь ее подружки. Или набрать Елизавету Григорьевну – без приказа ведьмы-хозяйки толстуха Стелла и пальцем не шевельнет, а осмотр синего зала ведьмой пригодился бы… Хотя десять лет назад Стелла ничего не нашла.

Дверь распахнулась и в кабинет ввалился парень в клетчатой рубашке, вытирающий руки тряпкой настолько грязной, что непонятно было: пытается он отчистить ладони или наоборот, измазать.

– Что такое, у меня еще пленка в аппарат не вставлена… – начал он. – О, здрасти, товарищ майор! Опять разговаривать будем? Я ж, вроде, все, что знал, рассказал?

– Да вы присаживайтесь. – разглядывая собственные руки, кивнул майор – кончики пальцев зудели, когти просились наружу, и сердце билось часто-часто… как всегда во время погони. Или бегства. Раньше он здесь такого не чувствовал. – Еще буквально пара вопросов. Во время сеансов, на которых присутствовали жертвы, вы ничего… странного не видели?

– Какого – странного? – механик опустился в кресло, настороженно косясь на майора.

– В зале, например: странных людей, странные происшествия, поведение у зрителей странное?

– Да мне ж зал практически не видно! – хмыкнул механик. – Я ж вам еще в прошлые разы говорил.

Майор покивал головой:

– Крики, шум?

– Когда «Легенда о динозавре» шла, еще какие крики были! Динозавр людей жрет, девчонки визжат, парни потом развлекаться начали – сами как рявкнут над ухом в самый жуткий момент, девки снова в визг…

– Понятно. А на «Черном тюльпане», когда Делона вешали, было что-нибудь?

– Так «Тюльпана» ж не было!

– Что значит – не было?

– Такая ерунда вышла… – механик расстроено сморщился и снова ухватив свою тряпку, принялся мусолить ладони. – Красный зал днем не работал – там «Восхождение» шло, на него люди постарше вечером ходят, иногда с детьми, ну, в воспитательных целях, чтоб про войну знали. А в синий на «Тюльпана» школота после уроков бегает. Иногда и вместо уроков… Во-от…

Майор стиснул зубы, чтоб не рявкнуть, и сжал кулаки, пряча блеснувшие когти.

– Я ленту в проектор заранее заправил, а как аппарат запустил, там не «Тюльпан», а «Восхождение». Небось вечером коробки перепутал, ленту не туда положил. И как назло коробку с «Тюльпаном» не нашел. То есть, нашел, конечно, но уже потом. Народу в зале немного было, вот я и оставил как есть. Школота посвистела, конечно, а потом притихла. Ничего, им полезно, чем про французов, лучше пусть про партизан…

– Полезно. – повторил майор. – А этих партизан в фильме… вешают?

Механик покосился на него дико, нервно сглотнул и пробормотал:

– Ну так в конце. Фашисты…

– А… женщины среди них есть?

– Среди фашистов? А, партизан… Ну как, они там не партизанки, там девочка-еврейка и тетка, у которой в хате партизан поймали…

Раздавшийся рев заставил механика шарахнуться, так что старое кресло у директорского стола перевернулось, он кувыркнулся через спинку и оказался на полу.

– Что ж ты раньше молчал? – желтые глаза майора уставились на него.

Механик долго потом гадала, почему единственной мелькнувшей у него мыслью была: «Щас сожрет!». Милиция, вроде, людей пока не ест.

– Я думал… не важно. – отползая по щербатому паркету, прохрипел он.

– Никогда больше не делай такую глупость! Не думай! Не твое! – дверь хлопнула, и майор исчез из кабинета.

Чувствуя как челюсть так и норовит вытянуться, майор выскочил на лестницу. Холл уже заполнялся: кто-то прогуливался, а кто-то уже неспешно направлялся в зал, предъявляя разноцветные билетики. У дверей «красного» суетилась девушка: проверяла, заходила внутрь, показывая посетителям их места, вот вынырнула обратно, снова заняв свое место у дверей. Пожилой мужчина у входа в «синий» застыл как статуя: казалось, его ноги просто прикипели к полу, двигалась только верхняя половина туловища. Взять билет, поднести к глазам, кивнуть на вход… Из синего зала выглянула женщина, начала что-то быстро и горячо говорить, указывая внутрь. Наконец, потеряв терпение, подергала билетера за рукав легкой «шведки», и попыталась потянуть за собой в зал. Лицо билетера исказилось диким, неконтролируемым ужасом, и он… отчаянно шарахнулся назад, подальше от входа!

И с размаху врезался во что-то… в кого-то…

– Что это вы, уважаемый, скачете как заяц от волчьей пасти? – раздался у него над ухом хриплый рычащий голос.

С придушенным вскриком билетер рванулся… и затрепыхался, крепко пойманный за воротник.

– Товарищ майор? Вы с нашим механиком закончили? А что вы… – директор остановился рядом, переводя растерянный взгляд с майора на пытающегося выкрутиться из хватки билетера. – Что вы с дядей Гришей делаете? Вы же с ним уже разговаривали, у вас не было никаких претензий!

– У меня и сейчас нет. Пока. – откликнулся майор. – Я всего лишь хочу узнать, почему ваш сотрудник боится заходить во вверенный ему зал.

– Ой, это вы что, из-за меня? Что он с двойными местами не захотел разобраться? – испуганно пискнула обратившаяся к билетеру женщина. – Спасибо, конечно, товарищ майор, но зачем же так жестко, ведь ничего особенного не случилось.

– Еще как случилось, гражданочка! Двойные места – это ж настоящее расхищение социалистической собственности. Дело серьезное! – и майор поволок упирающегося билетера к дверям зала.

– Нет… Нет-нет-нет… – по лицу билетера катились крупные капли пота. – Не-е-ет! – заорал он, растопыриваясь в дверях как морская звезда, и отчаянно упираясь руками и ногами в косяки.

– Нет? – вопросительно повторил майор.

– Только не это, нет, не заставляйте меня, нет… – хватая ртом воздух, лепетал билетер – белки его глаз были красны от проступившей сеточки сосудов.

– Дядя Гриша, разве можно так кричать, вы же граждан напугаете! – тараторил и сам насмерть испуганный директор. – Что там такого ужасного в зале? – директор отпихнул билетера в сторону, шагнул внутрь, огляделся… – Все нормально! Может, ему скорую вызвать, товарищ майор?

– Сейчас разберемся, кого ему вызывать. – майор подтолкнул обмякшего билетера к лестнице. – Я снова ваш кабинет займу.

– Да-да, конечно. Не волнуйтесь, товарищи, подходите, сейчас всех пропустим. – заняв место у дверей, директор потянулся к билетам в руках молодой парочки. Парень вдруг попятился, оттаскивая девушку за собой:

– Давай лучше погуляем, смотри, вечер какой. Я сейчас билеты сдам, может и в кафе посидим.

– Товарищи, ну что за глупости! Человек болен, у него приступ, а вы… – донесся до майора расстроенный голос директора.

Грузный билетер обвис на руках мешком, словно специально цепляясь носками ботинок за ступеньки. Прикрыв собственной спиной от взглядов, майор вздернул своего пленника на весу и протащил вверх по лестнице до самого директорского кабинета. Швырнул в кресло… полузадушенный билетер захрипел, дергая впившийся в шею воротничок шведки. А когда наконец продышался и открыл глаза – майор нависал над ними, пялясь в лицо жуткими желтыми глазищами. Человеческий нос раздувался, точно милиционер совершенно по-звериному принюхивался.

– Что вы себе… позволяете? Я… жаловаться буду! – с трудом выдавил билетер.

– Не в первый раз на таких как ты натыкаюсь – все ррравно каждый ррраз удивляюсь. – словно не слыша, начал майор – в горле его отчетливо клокотало рычание. – Везет вам… или не везет, тут как посмотреть, отыскать такое… что в материалистическое мировоззрение не помещается. Даже к выгоде своей использовать умудряетесь: поимел же ты чего-то с твари, что у вас в синем зале обитает? Не ври, поимел, по глазам вижу. Только с чего все вы думаете, что оно – которое вам попалось – такое одно в нашем мире, а, мужик?

Майор ухмыльнулся… и над билетером нависла волчья морда с оскаленными клыками. Тяжелый запах из пасти обдал лицо – билетер пронзительно взвизгнул. Громадная лапища запечатала ему рот, билетер почувствовал острую боль… и скосив глаза, увидел впившиеся ему в щеку когти.

– Говори быстро, кто зрителей убивает? – выдохнул клыкастый ужас, прикидывающийся работником милиции. – Кто фильм велел поменять? Колись, тварюка – загрызу!

Глаза билетера стали вовсе безумные, он замычал, задергался… майор медленно убрал волчью лапищу, особенно жутко выглядящую в рукаве мундира, и предостерегающе пошевелил когтями у самых глаз билетера.

– Это не я! Я не хотел! Я ее боюсь! – отплевываясь набившейся в рот шерстью, прохрипел билетер.

– Кого, убогий?

– Ее! Синюю даму!

***

Тяжеленный, смахивающий на бронепоезд трамвайный вагон с лязгом и грохотом катил по рельсам. Оксана глядела сквозь стекло на прохожих, на мелькающие за окном каштаны с белоснежными «свечками» соцветий, и крепче прижимала к груди тетрадки загадочной Елизаветы Григорьевны. Надо обязательно поговорить с майором: пусть хоть про оборотней расскажет… если он вообще согласится разговаривать! Его дурацкие расследования интересуют, когда ей так нужны хоть какие-нибудь сведения: ничего не зная о ведьмах, она может так влипнуть! Вон, Стелла уже пыталась обмануть. Оксана досадливо скривилась. Ничего, пока идет расследование, она покрутится рядом, а там, глядишь, и удастся майора разговорить. Хотя неизвестно, как он среагирует на пропажу Остроумовой. Оксана бросила быстрый взгляд в окно – всего одна остановка до кинотеатра… Тянущийся вдоль рельсов бульвар был широким и тенистым, но почти пустым – совсем неподалеку начиналась заводская зона, и гулять предпочитали не здесь, а в центре. За окном мелькали редкие собачники, да парочки, торопящиеся к все тому же кинотеатру. Тонкую девчоночью фигурку неуклюже и как-то… обреченно бредущую посреди бульвара, Оксана заметила сразу.

– Остроумова? – Оксана прильнула к окну. Трамвай с грохотом остановился, цельнолитая, словно бронированная, дверь поползла в сторону. Едва не сбив с ног какую-то тетку, Оксана выскочила на улицу. Пробежала мимо кинотеатра: там шло странное шевеление – часть зрителей пыталась попасть внутрь, но застревала, блокированная у единственной открытой створки небольшой, но шумной толпой, пробивающейся наружу. Те, кому удавалось выбраться, быстрым шагом направлялись в кассу.

Она успела вернуться на половину квартала – когда увидела ее. Это действительно была Остроумова… в пижаме с мишками. Совершенно детской, с фигурным карманчиком и круглым воротничком. И босиком! Она шла, неловко и в то же время бережно ставя босые ступни на асфальт, словно надеясь избежать боли, но понимая бессмысленность этой надежды – после каждого шага на тротуаре оставался темно-бордовый след. Руки она держала скрещенными перед собой – будто запястья схватывала невидимая веревка, а глаза ее отчаянно и в то же время слепо шарили по сторонам – она смотрела сквозь прохожих, сквозь весенние каштаны, сквозь здания, точно видя вместо них нечто иное. А самое главное – никто из прохожих не видел Остроумову! Люди шли по бульвару, то делая шаг в сторону, то отступая, чтоб разминуться с девочкой в пижаме, но при этом не замечали ее, скользили мимо невидящими взглядами.

– Остроумова! – негромко окликнула Оксана.

Остроумова не ответила. На неподвижном, бледном лице жили одни глаза – они метались, то озаряясь надеждой, то вновь наливаясь свинцовым, стылым отчаянием и ужасом, а потом усталостью, под давящей тяжестью которой гас даже страх. Медленно, пошатываясь, она прошла мимо Оксаны, едва не задев ее плечом, и двинулась дальше. Оксана невольно сморщилось – от чистенькой пижамки Остроумовой, от ее свежевымытых волос дохнуло старым потом, свежей кровью, землей и застарелой грязью давно не стиранных вещей.

– Катя! – снова окликнула Оксана. Та не оглянулась. Сделав над собой усилие, Оксана догнала девчонку и коснулась ее плеча. Пожилой прохожий уставился на Оксану и даже открыл рот, собираясь что-то спросить.

«Нечего на меня пялиться!» – зло подумала Оксана… прохожий пару раз растерянно моргнул, пытаясь понять, что он такое видел и куда оно делось… покачал головой и пошел дальше, потирая глаза. Оксана пошла рядом с Катей, то и дело заглядывая ей в лицо, но уже не пытаясь окликнуть. Они поравнялись с кинотеатром. Майор, который волк, должен быть там! Оксана оглянулось на здание – заскочить внутрь, быстренько позвать… Она ведь сделала, что он просил, привела Остроумову… ну или не привела… или не она… как бы то ни было, Остроумова здесь! Оксана торопливо оглянулась на девчонку… той не было! Только кровавые отпечатки ног сворачивали за угол – и таяли, впитываясь в асфальт.

Оксана шагнула следом – и остановилась, чувствуя будто ледяную глыбу, намерзшую в желудке. Никто ей не рассказывал, где именно повесили Алика, но она была уверена, что Остроумова идет именно туда.

– Я ей не мама и не сестра. Даже не подружка! – Оксана невольно попятилась, едва не упав. – Еще не хватало, чтоб меня там тоже… – она обернулась на кинотеатр. Достаточно, что она сбегает за майором… если он вообще тут! Нужна ему Остроумова, вот и вышел бы сейчас: угадал, почуял… а то пока он там прохлаждается, Остроумову как раз и… того… – А обвинят меня – почему не остановила, если видела!

Люди – странные существа, если кто-то погибает у тебя на глазах, почему-то считают, что ты в этом виноват! А что майор из таких, она не сомневалась, и глупо будет рассчитывать, что он ей хоть как-то поможет.

– Я только посмотрю. Если опасно – сразу назад. – Оксана неуверенно шагнула вперед. – Так, решила – делай! – и бегом кинулась за исчезающей цепочкой следов.

Улочку за кинотеатром затянуло маревом. Странное, зыбкое, оно дрожало, как дрожит воздух в жаркий летний полдень, плыло – плотное, мутное – и все предметы в нем теряли очертания: приземистые, еще дореволюционные дома, яркое пятно новехонького здания райисполкома, деревья, прохожие… среди которых не было девочки в пижаме. Только быстро исчезающая цепочка кровавых следов обрывалась точно у границы марева. Оксана мгновение озадаченно смотрела на тающие следы – и потянула уголок глаза: близорукие девчонки в классе говорили, что так доску лучше видно – все вокруг расплывается, а то, что хочешь увидеть, становится четким. Короткий возглас вырвался из ее груди, она отдернула руку…

– Четко! Даже слишком… – и зачем она только сюда пошла! Бежать за майором поздно – а он точно унюхает, что она тут была, у самой кромки стояла. И отчаянно надеясь в душе, что марево ее не пропустит, Оксана пошла по исчезающим кровавым следам. – Остроумова, стой! Совсем сдурела?

Марево колыхнулось – точно отлетела в сторону тюлевая занавеска. Городская улочка исчезла. Оксана стояла внутри куба, выгороженного прямо посреди улицы мутно-прозрачными стенами, мерцающими расплывчатыми картинками: снег вместо зелени, деревенские хаты вместо старинных домов переулка, тусклый холодный рассвет вместо теплого вечера. Все это было там, в мареве, а здесь… здесь была только толстая ветка – гладкая, и почти прямая, как перекладина виселицы. И свисающая с нее веревочная петля. Остроумова, не размыкая сцепленных в запястьях рук, пыталась подняться на заботливо выставленный под петлю деревянный чурбачок.

– Стой, говорю! – подскочившая Оксана без церемоний схватила ее за ворот пижамы, дернула назад… пальцы прошли сквозь ткань, по ним побежали блики – как бывает, когда проскакиваешь перед лучом киноаппарата. За спиной у Оксаны кто-то хихикнул.

– Кто здесь? – Оксана обернулась… позади никого не было. – Стой, тебе говорю! – Остроумова тем временем подняла ногу… Оксана с размаху пнула по чурбаку – нога прошла насквозь. Попытки остановить Остроумову оказались такими же бессмысленными как ловить бегущего к пропасти киношного коня или предупреждать идущего в засаду киношного разведчика.

– Хи-хи-хи! – заливались у Оксаны за спиной – похоже, кого-то очень развлекали ее напрасные метания.

– Весело тебе, дура старая? – заорала Оксана, вертясь на месте как юла: смех был жеманно-девичий, как смеются дамочки в возрасте, старательно делающие вид, что они еще девочки.

Смех сменился негодующим вздохом – за спиной у Оксаны словно что-то пронеслось и… она обнаружила что стоит на коленях у самой границы марева, а Остроумова лезет на проклятый чурбак, будто кто-то невидимый поддержает ее под локти.

– Да я тебя лучше сама убью, Остроумова! – Оксана вскочила… и приложила одноклассницу тетрадками Елизаветы Григорьевны. Бомкнуло, как бывает, когда шмякнешь кого из пацанов книжкой по голове, потерявшая равновесие Остроумова шмякнулась задом на асфальт и растерянно захлопала глазами.

Свисающая с ветки петля начала медленно таять в воздухе.

– Коваленко? Что ты делаешь в моей комна… – Остроумова заозиралась по сторонам, пытаясь понять, где же она.

– Посторонние на площадке! – завопил жеманный голос. – Вы мешаете! Мешаете мне творить! Прочь, прочь!

Конус света, как из киноаппарата, ударил Оксане в лицо. Словно ледяной пятерней толкнули. Оксану отшвырнуло в сторону. Хихиканье зашлось с новой силой.

– Дубль два! – прокричал из пустоты жеманный голосок.

– Не смей! – непонятно кому заорала Оксана, стряхивая завернувшийся на голову школьный фартук.

Остроумова была уже на ногах. Глаза ее снова смотрели куда угодно, но только не в реальность, все также неловко она поковыляла к чурбаку. Над ее головой стала медленно проступать петля.

– А я сказала – стоять! – подскочившая Оксана с искренним наслаждением – когда еще представится случай! – съездила Остроумову тетрадками по физиономии. Девчонку отшвырнуло на мутную стену, прямо в проступающую сквозь марево мрачную толпу оборванных людей под охраной зловещих фигур в черных мундирах. Казалось, толпа шарахнулась от пролетевшей мимо них девушки… и тут же снова сомкнулась – Остроумову выбросило обратно, как от толчка батута.

– Бей Остроумову! – Оксана снова замахнулась тетрадками.

Ветер, визжа, как примадонна, нашедшая в гримерке букет с подписью «Для Вашей прелестной дублерши», налетел, завертел волчком… Острые ногти прошли Оксане по щекам и сомкнулись на шее, у вышитого воротничка школьной формы. Раздался новый пронзительный вопль и невидимые пальцы отдернулись, как обжегшись. Световые конусы хлестали по глазам, ветер рвал волосы, трепал подол. С рычанием вцепился в тетрадки и принялся выдирать их из рук.

– Не тронь, мое! – Оксана прижала тетрадки к груди и повернулась спиной к ветру. И тут же поняла, что это ошибка – вихрь толкал ее в спину, гнал изо всех сил, выпихивал. Обернуться не удавалось. Подошвы заскребли по асфальту, когда Оксана попыталась упереться, но расцвеченная мелькающими картинками стена, отделяющая обычную, реальную улицу, все приближалась. И тогда Оксана сдалась.

– Ладно! Хорошо! Ты сильнее! – прокричала она и тихо добавила. – Я попыталась. Теперь хотя бы ко мне никаких претензий. – и обвисла, перестав сопротивляться напору ветра.

Ветер радостно взвыл… и толкнул ее в спину как бодливый бычок. Расслабившаяся Оксана скользнула вниз, как соскальзывают по ледяной горке – и кубарем покатилась по асфальту. Ветер просвистел над ней, с размаху влепившись в цветное марево картинок на стене – картинки замельтешили, как при ускоренной перемотке пленки. Оксана вскочила – и метнулась между Остроумовой и чурбаком под петлей.

– Сильнее, как же! – Вышитой манжетой зажала кровоточащую ноздрю. – Не может быть сильнее меня дура, которая тратит силы, чтоб угрохоть… пхе… Остроумову!

Оглушающий стрекот сотен, нет, тысяч киноаппаратов налетел со всех сторон, заставляя с криком зажать уши ладонями. Мутная стена колыхнулась, снова вспыхивая калейдоскопом цветных картинок, а Остроумова потопталась… и принялась обходить неожиданное препятствие, пытаясь подобраться к чурбаку и петле. Оксана метнулась ей наперерез – вновь налетевший ветер стегнул по лицу, как плетью, подбил под коленки. Остроумова попыталась перепрыгнуть через нее – Оксанины пальцы сомкнулись на щиколотке, дернули, Остроумова грохнулась рядом, приложившись лбом об асфальт. Оксана навалилась ей на плечи. Бьющие из цветного марева конусы света скрестились, ловя их обеих в фокус световых кругов, Остроумова отчаянно забилась.

– Тупоумова ты, а не Остроумова – сама в петлю лезешь, аж из трусов выпрыгиваешь! – охаживая ее тетрадками по голове, прохрипела Оксана и заглушая, хотя бы для себя самой, вой ветра и стрекот киноаппаратов, забормотала. – Ты за край, за окоем, не ходи, не ходи…

– Ходи! – передразнил жеманный голосок и Остроумова снова рванулась.

– За последний горизонт не гляди, не гляди…

– Гляди! – пронзительно взвизгнули в ответ, и раскачивающаяся над головой петля стала наливаться силой и какой-то… жизненностью – каждое волоконце можно было разглядеть!

– Там никто тебя не ждет – не печалится, не зовет тебя, не отчаивается… – тараторила Оксана.

– Ждет! – завизжало вокруг. – Ждет-ждет-ждет!

– Ты борись, подерись – ты не трусь!

– Трусь-трусь! – передразнил жеманный голосок, а налетевший ветер вдруг тараном ударил в грудь, заставляя приникнуть к спине Остроумовой. С хрипом и стоном, извиваясь по-змеиному и волоча Оксану за собой, Остроумова ползла к месту своей казни.

«Нет! Нельзя говорить «не»!»

– Ты гони-ка прочь эту гнусь! – прямо в ухо Остроумовой прокричала Оксана. – Шейку тощую ей сверни…

Картинки на сотканных из цветного марева стен вдруг застыли, а бушующий на пятачке вихрь словно сдавленно хрюкнул… и опал на мгновение…

– Глаз на корпус натяни! – радостно завопила Оксана.

– Этого нет в тексте! Прекратите отсебятину! – провизжал жеманный голосок, а изогнувшаяся, как полураздавленный червяк Остроумова вдруг замерла, не пытаясь больше ползти.

– Намотай кишки на забор, чтоб не смела выступать с этих пор! – немедленно добавила Оксана.

– Смела, смела! – истерично завизжали вокруг…

– Дай ты в рожу ей смело… – согласилась Оксана. – …не за так, а за дело!

– Коваленко! – придавленная ее тяжестью к асфальту Остроумова вдруг приподняла голову, шаря вокруг мутным взглядом. – Ты чего… Слезь с меня! Это ты меня связала? – она задергала запястьями, пытаясь освободиться.

– Прекратить! Актерам занять свои места! Мотор, хлопушка… – раздался новый визг.

– Бежим! – завопила Оксана, за ворот вздергивая Остроумову с асфальта и… всем телом ударилась в цветное марево – будто хотела прошибить стену. За ее спиной застрекотали бесчисленные киноаппараты. Она ощутила, как тает под пальцами, словно растворяясь, ворот Катькиной пижамы… мутная стена чвякнула, будто кисель, из которого с силой выдернули ложку… и они обе с размаху грохнулись на асфальт по другую ее сторону!