Текст книги ""Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ)"

Автор книги: Кирилл Кащеев

– Убегали от крыс и прибежали к крысам! – громко фыркнула Мэри Джейн. На лице ее снова проступила привычная злая решимость – словно и не она только что со всех ног неслась по улице, спасаясь от настигающих крыс. – Эй, люди! – зычный голос сестры враз перекрыл завывания проповедника. – Чего это вы тут собрались? Или приказ лорд-мэра нашего, повелевшего по домам сидеть, от чумной заразы беречься, не про вас писан? Эй-эй, Том, я тебя вижу! У тебя детишек пятеро – а ты по сборищам шастаешь! Хочешь заразу принести? Тебе что твой приходской священник велел – из дома ни ногой!

– Так ведь это… – здоровенный детина в потрескивающей на плечах куртке засмущался под пронзительным взглядом Мэри Джейн. – Отец Джеймс-то… помер-то… а этот вроде как живой, – судорожным кивком, как механическая кукла, он указал на проповедника. – Видать, великая святость в нем, коли зараза его не трогает!

– А ну, замолчи! – маленькая Мэри Джейн подпрыгнула, и крепкая хлесткая оплеуха обрушилась на физиономию мужика. – Отец Джеймс потому помер, что до последнего за больными ухаживал! Ты вроде тоже живой, Том, выходит, и в тебе святость так и бурлит – видать, та самая, которую ты каждое божье воскресенье в корчме заливаешь?

– Ой, бывает, и бурлит – сам слышал! – крикнули из толпы. Тут и там послышались неуверенные смешки. Встрепанная женщина поглядела на проповедника, на Тома, поднялась с колен и неуверенно потянула свои драгоценности обратно.

Проповедник крепче сжал потную ладонь на золотом браслете, а другую грозным жестом простер к Мэри Джейн.

– Как смеешь ты, жалкая распустеха… – он брезгливо ткнул пальцем в рассыпавшиеся волосы Мэри Джейн, – …сосуд греха, насмехаться над тем, кто возглашает слово Господне! Да знаешь ли ты, что еще третьего дня я был в доме лавочника на Чичестер-сквер и лечил его, читая «Отче наш» сперва в рот ему, потом в нос, потом в оба уха, а после в живот и подмышечные впадины, и выслушав меня, почувствовал тот лавочник полное восстановление сил, и поднялся, и возблагодарил Господа и меня, смиренного слугу его…

– А вчера помер, – разбивая торжественность его тона, равнодушно обронила Мэри Джейн. – Схоронили, и все им нажитое дымом пошло, для бережения от заразы. А то, чем он тебя возблагодарил, – так ты, господин хороший, уж сам решай, «Отче наш» над ним читать или все-таки в огне прокалить надежнее будет.

Рука проповедника невольно дернулась к карману его одеяния, и он воровато покосился на погашенные кострища.

– А ну расходитесь! – громко и властно скомандовала Мэри Джейн, для подкрепления своих слов толкая мужиков обеими руками в грудь, а мальчишкам отвешивая хлесткие подзатыльники.

Занавески на дверце черной кареты медленно раздвинулись, изнутри выглянула дама в черном. С украшенной черными же перьями широкополой шляпы на лицо спускалась вуаль, словно у вдовы – такая густая и плотная, что лица вовсе не разглядеть.

– Почему столь юная особа позволяет себе поучать людей старше и опытней ее? – тихим, странно шелестящим голосом спросила дама.

В толпе смущенно захихикали, а здоровяк Том гулким басом пророкотал:

– Так то ж Мэри Джейн, миледи! Знахарка она, значится, дочка покойной знахарки Анны, да и бабка у ней тож ведающей женщиной была – тридцать лет назад, в прошлую чуму, многих выходила, и дочь с внучками обучила. Да Мэри Джейн, почитай, с самого начала чумного мора по домам за недужными ухаживает, небось и сейчас идет…

– Ее вон в тот дом, где пекарня, позвали! – выкрикнул из толпы мальчишеский голос.

– Меня тут все знают! – упирая руки в бока и подаваясь вперед, словно рассчитывая взглядом вспороть плотную вуаль, объявила Мэри Джейн. – А вот ты кто такая будешь, почтенная леди?

– Не поднимай голос на добрую даму, что подарила нам аж три священных алтаря, пред которыми мы собирались, вознося моления к Господу! – прикрикнул проповедник.

– Аж три? – Мэри Джейн вдруг недобро прищурила глаза, все внимательней глядя на даму в карете. – И зачем же вам столько, служитель Божий? Уж не сожгли ли первый да второй люди лорд-мэра Лоуренса, и не потому ли, что все, кого ты вокруг собрал, перемерли от чумной заразы, а? – голос Мэри Джейн вдруг стал ледяным, как вода в Темзе зимой. – Но добрая леди каждый раз дарит новый… Поистине добрая леди! Сделай милость, покажи нам свое лицо, благодетельница! – и Мэри Джейн протянула руку, будто намереваясь сорвать вуаль со шляпки дамы.

Бледный конь в шестерной запряжке вдруг яростно заржал и рванулся, заставляя всю карету сильно качнуться, откатываясь в сторону. И тут же проповедник с силой ударил Мэри Джейн по протянутой руке:

– Куда тянешь грязные пальцы, наглая простолюдинка!

– Я-то руки мою, а вот тебе, Божий человек, под ногтями бы почистить не мешало! – прижимая ушибленную руку, отбрила неугомонная Мэри Джейн. – А то у тебя там, сдается, вся чума Лондона прячется!

– Поверь мне, девочка, чума прячется совсем не там! – опуская шторки на окошке кареты, негромко прошелестела дама в черном.

Мэри Джейн громко фыркнула и повернулась к жадно наблюдающей за развитием событий толпе:

– Вы до сих пор здесь? Сказано же было, расходитесь! Да прежде чем в дом войти, одежу над кострами прожарьте, серой на огонь посыпьте и окуритесь хорошенько! – и она коротко кивнула Лисбет.

Девочка ответила таким же привычным кивком – раздавать пакетики с серой всегда было ее заботой – и запустила руку в корзину. Вместо провощенной бумаги пальцы коснулись чего-то гладкого, шерстяного… Мелкие коготки пробежались по ладони… С истошным визгом Лисбет отшвырнула корзину прочь… На манжете девочки раскачивалась толстая черная крыса!

Корзина закачалась на мостовой – и через плетеный бортик под ноги вопящим лондонцам хлынул поток крыс.

– А права была добрая леди – вот где чума прячется! – перекрывая панические вопли, яростно заорал проповедник. – Ибо ведомо, что черная зараза от черного колдовства проистекает! По больным ходишь? – наступая на Мэри Джейн, точно давешняя крыса, выкрикивал он. – Не иначе как вещи из зачумленных домов здоровым подкидываешь, в угоду хозяину своему – Диаволу! Сама-то здоровая! Да она… Ведьма!

– Верно! – вдруг взвился над толпой истерический женский вопль. – Сколько народу на руках-то у нее перемерло, а мы и не догадывались, пока не обличил ведьму проклятую служитель Божий!

– Вы что, люди! – Мэри Джейн даже попятилась – Лисбет впервые видела, как растерялась ее обычно решительная сестра. – Забыли, скольких я выходила!

– А может, не выходила вовсе, может, увернулись они просто от твоих черных чар! – вдруг рявкнул здоровяк Том.

– Живыми-то при тебе единицы остались, а померли десятки!

– Так ведь чума! – пятясь еще больше, беспомощно крикнула Мэри Джейн, но ничего не слышащая толпа качнулась за ней – над головами взметнулись палки, орущие мальчишки уже выламывали камни из мостовой.

Нет, сестра у нее все-таки оглашенная, покрутила головой Лисбет. Нашла когда спорить!

– Сжечь ведьм… – заорала какая-то старуха и тут же захлебнулся воплем, забулькала, отплевываясь – подхватив опустевшую корзину, Лисбет нахлобучила ее крикунье на голову. Схватила сестру и, точно как давеча сама Мэри Джейн, поволокла за собой.

– Держи ведьм проклятых! – заорал проповедник. За спинами девушек тут же забухало, тяжело и гулко – топот подкованных сапог, стук деревянных башмаков в булыжники мостовой. Но Лисбет казалось, что за ними вновь бегут крысы. Девочка вильнула, уворачиваясь от пущенного вслед камня. Но тут камни полетели густо, булыжник угодил Мэри Джейн в спину. Глухо вскрикнув, сестра упала. Сзади раздался торжествующий вопль. Лисбет кинулась к запертым дверям пекарни и замолотила кулаками в твердый мореный дуб.

– Откройте! Ради Господа, откройте, помогите!

– Попалась, ведьма! – бегущий первым проповедник ухватил Мэри Джейн за волосы…

Внутри пекарни лязгнул засов… Коротко взвизгнув, Лисбет отскочила от распахнувшейся двери. Огромный, похожий на призрак старик с длинными нечесаными волосами и в грязной рубахе до пят вывалился из двери. Свет заходящего солнца упал на его лицо, освещая налитые темным гноем круглые чумные бубоны на голой шее. Истерически вопя от ужаса, толпа колыхнулась назад. Хрипло дыша и с трудом подволакивая ноги, старик проковылял к оцепеневшему проповеднику и вынул волосы Мэри Джейн из его пальцев. Шипя, как ошпаренный кот, и держа руку, к которой прикоснулся чумной, на весу, будто мечтая оторвать ее и выкинуть прочь, проповедник отскочил в сторону. Старик молча подхватил Мэри Джейн под мышки и толкнул в темный проем двери. Лисбет змейкой нырнула следом. На пороге старик оглянулся, обводя затихшую толпу грозным взглядом из-под кустистых бровей, и рыкнул:

– Ну? Кто сюда войти хочет?

Толпа шатнулась еще дальше… Помеченная красным чумным крестом дверь пекарни с грохотом захлопнулась. Старик-пекарь кинул в скобы толстый железный засов. В полутьме пекарни испуганно вздыхали и тихо шевелились – привыкнув к полумраку, Лисбет разглядела прячущееся под лестницей семейство старого пекаря.

Обессиленно всхлипывая, Мэри Джейн привалилась к двери и тут же отпрянула. По мореному дубу замолотили – пришедшая в себя толпа мстила за недавний страх, кидая в дверь камни. Потом в косяк ударили, как тараном.

– Отдай нам ведьм, пекарь! – прокричал с улицы проповедник. – Пока они не уморили чад твоих и домочадцев!

Под лестницей испуганно заплакали.

– А ну, цыц! – непонятно на кого – тех, кто на улице, или тех, кто в доме, – прикрикнул пекарь. – Вовсе одурели от страха люди! Заходите, девоньки, и ничего не бойтесь! Этой двери ни огонь, ни таран не страшен!

– Спасибо, господин пекарь! – всхлипнула Мэри Джейн.

– Отблагодаришь еще! – отмахнулся здоровенной, как его лопата для хлебов, ручищей старик. – Со мной, сама видишь, все кончено, разве помереть без боли, коли правда то, что люди про твои сонные отвары говорят, знахарка! Детей и внуков сбереги, их пока зараза не коснулась! – и он грозно поглядел на Мэри Джейн из-под кустистых бровей.

– Поглядим еще, кончено или нет, поборемся! – без страха подставляя плечо под тяжелую руку больного, сказала Мэри Джейн. – Вы еще мужчина хоть куда, рано себя хоронить вздумали!

– Надо же! – хрипло рассмеялся больной, вместе с Мэри Джейн тяжело взбираясь по лестнице. – Так может, замуж за меня пойдешь?

– А и пойду! – весело откликнулась сестра и совсем другим тоном коротко кинула Лисбет: – Чего встала – не знаешь, что делать?

Лисбет обиженно поглядела им вслед – опять раскомандовалась! Влезла на сундук и поглядела в окошко над дверью, узкое, как крепостная бойница. Толпа не расходилась. Проповедник стоял спиной к дому и что-то говорил, яростно размахивая обеими руками. Девочке были видны лица людей – красные, злые. Лисбет тихонько шмыгнула носом и спрыгнула с сундука.

– Чего встали? – зло накинулась она на семейство пекаря. – Доставайте из сундуков самую новую, самую чистую одежу, а старую всю – в огонь! И нечего тут жаться друг к дружке – марш по разным комнатам, быстро!

Она перевела дух, сердито глядя вслед разбегающемуся семейству – вот уж глупые люди, сгрудились, так и норовят заразить друг друга!

А ведь права Мэри Джейн: накричишь на кого, власть свою покажешь, и самой не так страшно! Она еще раз глянула в окошко – стоят, проклятые! – и побежала по дому, стаскивая к погашенной печи толстые матрасы, соломенные циновки и старые суконные занавеси. Все, где могли гнездиться разносящие чуму блохи. Все в огонь да вымыть комнаты горячей – чтоб только рукам терпеть – водой, да обкурить серой, да…

В наваленной куче тряпья Лисбет почудилось шевеление. Мелькнула тень. Что-то прошмыгнуло, мелко цокая крохотными коготками. Лисбет замерла с очередной занавеской в руках, чувствуя, как сердце колотится в горле. Это брауни! Здешний домовой, сердится, что она разворошила его дом! Крысам сюда не пролезть, разве через печную трубу – вот глупая, надо было сразу огонь развести! Лисбет чиркнула кремешком, поднесла огонь к сложенным в печи дровам – те весело затрещали, озаряя пекарню багровыми бликами. Лисбет затолкала печке в пасть первую порцию тряпья, кашляя, разогнала удушливый дым, огляделась…

Толпа к ночи разойдется, да-да, обязательно, но даже если нет – в пекарне можно хоть год сидеть, вон муки сколько! Девочка приподняла тяжелую крышку мучного ларя…

Белая пыль брызнула ей в лицо. Изнутри выпрыгнула крыса! Вытянувшись, как иглой прошила груду тряпья насквозь и, вылетев с другой стороны, скрылась в жмущихся по углам тенях.

Крыса в доме! Надо найти ее и убить, прежде чем проведает Мэри Джейн! Лисбет заметалась по пекарне в поисках палки – да сестра ее со свету сживет похуже любой чумы!

– Ты слишком высоко ставишь свою сестру, девочка! – раздался шелестящий шепот. Мрак в углу качнулся, и из него выступила леди в черном. Шуршали по дощатому полу кружева нижней юбки, качались перья на широкополой шляпе, а закрывающая лицо вуаль вздувалась и опадала, словно леди тяжело дышала после долгого бега.

– М-миледи? Как вы сюда попали? – пролепетала Лисбет.

– Она всего лишь маленькая нахалка, твоя сестра, – не отвечая, продолжала дама. – Она грубо требовала меня открыть лицо, а ведь так не должно разговаривать со мной! – голос ее вдруг стал пронзительным и резким, как крысиный писк. – Но тебе, милой маленькой девочке, я могу показать! – затянутые в черные перчатки руки коснулись края вуали.

Не дожидаясь, пока леди поднимет ее, Лисбет кинулась ближе к печке. Огонь зашипел, словно гневался, длинный язык пламени метнулся вперед, норовя дотянуться до края черного платья. Дама в досаде остановилась, глядя на жмущуюся к печи девочку.

– Ну куда же ты забралась – иди ко мне, малышка, я тебя поцелую! – вновь зашуршал шелестящий шепот. – Мы ведь не чужие, я знала вашу бабушку. Мы встречались с ней здесь, в Лондоне, тридцать лет назад! Она тоже все хотела взглянуть мне в лицо! – и дама вдруг зашлась мелким, скрежещущим смехом – так смеялась бы крыса, если б умела!

– Отойди от моей сестры, гадина! – раздался громкий крик, и тяжелый матрас ударил леди по голове.

В ворохе взметнувшихся юбок дама отлетела к стене – из-под вуали раздался злобный писк. Мэри Джейн подскочила к сваленной у печи груде и выхватила оттуда тяжелую занавеску. Сунула край прямо в печь – и изо всех сил хлестнула пылающей тканью по даме в черном.

– Говоришь, знала нашу бабку? Мы тебя тоже знаем, черная дама! И знаем, чего ты боишься – огня! – Мэри Джейн снова ударила занавесью.

Извернувшись по-крысиному, дама попыталась поднырнуть под хлещущую огнем занавесь.

– Не дай ей до тебя дотронуться! – крикнула Лисбет.

Мэри Джейн полоснула поперек вуали. Свернувшись в комок, дама откатилась в сторону, вскочила. Настигающая Мэри Джейн хлестнула поперек спины. Черное платье задымилось, и в пекарню хлынула вонь, которой Лисбет не приходилось ощущать даже у лондонских портовых доков! Удары пылающей тряпки загнали даму к лестнице. Та круто повернулась на каблуках и скачками понеслась вверх по ступенькам.

Покрытые чумными бубонами руки появились из мрака – и крепко обхватили ее поперек талии. Безумное лицо пекаря проступило из царящей наверху темноты.

– Перед смертью люди видят многое – я тебя тоже узнал, леди! – прямо в густую вуаль выдохнул старик. – Ты пришла в дом к пекарю – тут ты и останешься! – и с невероятной для такого старика силой вздернув брыкающуюся даму на плечо, поволок к печи.

Вуаль вздыбилась, шляпа с черными перьями отлетела в сторону – из отделанного кружевами ворота хлынули черные крысы. Они сбегали по рукам старика, цеплялись коготками за подол его рубахи, кубарем скатывались по ступенькам. Истошно верещащий черный ковер ринулся к дверям.

– Куда? Не вырвешься! – закричала Мэри Джейн, хлеща и хлеща горящей тряпкой.

Но крысы уже взлетали по косяку, покрывая засов. Толстый стальной брус закачался – и взмыл над пазами, с грохотом рухнув на пол. Дверь мореного дуба распахнулась…

– Ведьма творит колдовство! Ведьма творит колдовство! – прокричал в ночь писклявый скрежещущий голос.

Мгновение за дверью стояла тишина… потом послышался гневный гул… Первым в пекарню ворвался давешний проповедник. Замер, безумным взглядом окинув Мэри Джейн с горящей занавеской в руках, брошенное на полу черное платье и мечущихся крыс…

– Ах ты ж ведьма проклятая! – проорал он и всей тяжестью, как выпущенный из пушки снаряд, врезался в Мэри Джейн. Сцепившись, оба они рухнули прямо в разожженную печь.

Лисбет отчаянно закричала.

– А-а-а! – со страшным воплем Мэри Джейн вывалилась из пылающего зева. Платье на ней горело, огонь охватил волосы. Лисбет схватила матрас, пытаясь сбить огонь, но тот мгновенно вспыхнул тоже. Лисбет показалось, что прямо из очага донесся сухой, похожий на треск огня скрипучий смешок и моргнул, точно подмигивая, громадный багровый глаз.

Обезумевшая от боли сестра заметалась по пекарне. Из-под ног Мэри Джейн с писком разбегались крысы – шкура на них горела.

– Беги, Лисбет! – изнутри пылающего факела, в который она превратилась, выкрикнула Мэри Джейн и рухнула на пол. Ветошь на полу занялась пламенем.

– Беги-и-и! – И взметнувшийся до потолка костер скрыл сестру навеки.

Словно подстегнутая этим криком, Лисбет повернулась и побежала – прочь, прочь, прочь, куда подальше, куда угодно, лишь бы не слышать звенящих в ее ушах воплей и не чуять жуткого запаха паленого мяса.

Вскоре она поняла, что бежит не одна – обычно пустынные улицы чумного Лондона были полны народу. Вокруг шли и бежали люди, волоча на плечах плачущих детей и узлы со скарбом. Густой черный дым забивал легкие. Лисбет обернулась – и увидела встающее над крышами пылающее зарево. Она снова шла, вместе со всеми перебираясь из улицы в улицу перед наступающим огнем. Несла чьего-то ребенка, потом чей-то скарб, снова шла сама, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Кто-то, кажется, благодарил, кто-то куда-то звал, но она ничего не видела и не слышала, перед глазами ее, сменяя друг друга, стояли лишь две картинки – выглянувшая из-под черной вуали ухмыляющаяся крысиная морда и лицо Мэри Джейн, сказочно прекрасное в пылающем огненном ореоле. Наконец чьи-то милосердные руки втянули ее в лодку – она плыла на другую сторону Темзы, оставив расползающийся по городу пожар позади. Оглянулась она еще только один раз – уже на другом берегу. Оглянулась и тут же, закрыв лицо руками, побежала дальше – прочь, прочь!

Такого быть не могло, она безумна, как давешний проповедник! Но она видела!

Извергая потоки пламени, над горящими крышами кружили двенадцать багровых глаз. То пропадая, то появляясь в вихре огня, носилась голова – одна лишь голова, без тела! Там, где являлась она, с грохотом обрушивались дома, а жгучие искры разлетались во все стороны, заставляя вспыхивать крытые соломой и дранкой крыши. А над всем этим, медленно распрямляясь, вставал в небесах скелет, увенчанный железной короной, с черным мечом в костлявых руках!

Она бежала прочь, еще не зная, что пожар будет пылать много дней и выжжет Лондон почти начисто. Не зная, что война с голландцами проиграна и вскоре голландский флот войдет в устье Темзы, готовый подобраться к издыхающему городу и снести его начисто огнем корабельных батарей![71]71
  В Великой лондонской чуме 1665–1666 гг. умерло около 100 тыс. человек. Последовавший за ней Великий лондонский пожар 1666 г. продолжался четыре дня, со 2 по 5 сентября. Сгорело 13500 домов, 87 приходских церквей (даже собор Святого Павла), большая часть правительственных зданий. Пожар лишил крова 70 тыс. человек, при тогдашнем населении центральной части Лондона в 80 тыс., а 6 тыс. погибли в огне.


[Закрыть]

– Хватит, пожировали на поте и крови народных, эксплуататоры! – выкрикнул высокий парень в затрепанной буденовке, судя по бурым пятнам долго, может, и с самой Гражданской войны, валявшейся в подполе, а вот теперь снова сгодившейся. Он рванул мешок с фасолью, но женщина с закаменевшим в яростном ожесточении лицом не отпускала. Тогда парень задрал ногу, точно журавель, уперся каблуком сапога женщине в грудь и с силой толкнул. Она упала молча, без плача, как мертвая, неподвижно распростершись на чисто выметенной земле двора. Только ее понуро сидящий у плетеного тына муж поднял голову и с безнадежной тоской спросил:

– Какие ж мы эксплуататоры – у нас и батраков сроду не было, все сами, семьей на земле робылы! А землю нам Советская власть дала!

– А вы ее, свою власть, вот так отблагодарили! – жестко отрезал учитель. – Когда ей понадобилась помощь – все под себя загребли, сами на мешки с зерном сели, с жиру лопаетесь, а рабочим людям в городах из-за вас пропадай! Мироеды вы и куркули! Выноси все, ребята! – скомандовал он, и из амбара лихо, с рук на руки, начали выбрасывать мешки с зерном. Замычали выгнанные из хлева коровы, но так и лежащая ничком хозяйка даже не пошевелилась, точно не слышала этого жалобного зова. Весело перекликаясь, приведенные учителем активисты сновали по двору, выкидывали вываленные из сундуков вещи. Сквозь распахнутые двери и окна летели подушки. Мимо глядящего поверх тына Сереги проплыл здоровенный мешок, и мальчишку обдало завораживающим запахом груш. Груша на подворье у дядьки Моргуна росла знатная, с крупными, желтыми, точно масло, и сладкими, как мед, плодами. Груш тетка Моргуниха для ребят никогда не жалела. В лес ли шли, на речку, у сына их, Демьянки, всегда были полны карманы этой сладостью. На всех.

Сейчас Демьянка застыл столбом посреди двора, как окаменелый, и только двумя руками прижимал к себе отчаянно ревущих меньших сестер. С Демьянкой Серега дружил. Но ведь он же не знал, что отец Демьянкин – куркуль, мироед, и никто на селе не знал, так, вроде простой единоличник, сам целый день в поле и семейство с ним. Демьянке порой и с ребятами вырваться погулять не выходило, работа да работа. Только все то маскировка одна была! В городе-то люди образованные, умные, их не обманешь. Коль говорят, что Демьянкин батька – враг, наймит буржуйский, значит, так и есть.

В курятнике послышался отчаянный шум, крики, истошно квохчущие куры врассыпную ринулись во все стороны. За ними, вопя и ругаясь так, что подглядывающие через тын девки аж уши зажимали, гонялся тот самый парень в буденовке:

– Стой, кура куркульская, от Советской власти не уйдешь!

– Да что ж вы делаете, они ж с перепугу нестись перестанут! – вскакивая на ноги, вскричал дядька Моргун и попытался кинуться наперерез «ловцу».

– А ну, стоять на месте, арестованный! – рявкнул учитель, многозначительно бросая ладонь на деревянную кобуру старенького, но все еще грозного «маузера». Серега поглядел на него даже с некоторой гордостью – вот такой, решительный, в перетянутой ремнями гимнастерке, сейчас учитель походил на настоящего героя Гражданской войны! Даже больше Серегиного батьки – тот хоть и был самым настоящим красноармейцем, даже орден имел, но всегда ходил какой-то серый да хмурый, и даже если его просили рассказать что-нибудь такое… героическое, про войну, только хмыкал да отмалчивался, а лицо у него становилось мрачным. То ли дело учитель – хоть сам молодой, в войну мальцом был, а по книжкам все знает, рассказывает – заслушаешься! Конечно, образованный, прежде чем к ним учительствовать приехал, в городе педтехникум закончил, не как-нибудь! Пацаны деревенские за ним хвостами таскались. Да и девчонки… особенно почему-то те, которые взрослые совсем. Кроме Ганьки. Но Ганька – то совсем особое дело…

– И за что ж это он арестованный? Убил кого или ограбил?

Серега аж дернулся. Хоть товарищ учитель и говорит, что все это вредные суеверия, да только не раз замечено – стоит о Ганьке не то что вслух сказать, а даже подумать, она уж тут, будто слышит!

– Вроде так и выходит – ограбил, Ганна Семеновна! – учитель, который, по мнению Сереги, ничего не боялся, вдруг смешался, как перед большим начальством, и уставился в землю – рука его бессильно соскользнула с «маузера».

Крутые, как углем нарисованные, брови над ярко-зелеными глазами удивленно поползли вверх.

– Ну вы же умная девушка, хоть и без образования, – точно оправдываясь, зачастил учитель. – Когда вся страна готовится к великому скачку индустриализации, когда в городах строятся промышленные гиганты, нужно кормить рабочих, закупать оборудование за границей. А враги вроде гражданина Моргуна срывают хлебозаготовки, отказываются сдавать хлебные излишки! Опять же задолженности у них – по земельному налогу, налогу на молочную скотину, в МТС выплаты задерживают…

– Да нету у нас таких денег, Христом Богом клянусь! – закричал дядька Моргун. – Столько ж даже при царской власти с крестьян не драли!

– Еще и явная антисоветчина, прошу свидетельствовать! – довольно объявил учитель.

– А борщ из печи гражданина Моргуна тоже – хлебный излишек? – скривив алые, как молодая вишня, губы перебила его Ганька.

Учитель обернулся. Активист в буденовке как раз волок из дома еще клубящийся паром горшок – видно, тот ему показался понадежнее разбегающихся кур.

– Эй, борщ-то оставьте! – снова вдруг смутившись, пробормотал учитель. – Перед дорогой им пригодится…

– И куда их теперь? – Ганька наклонилась над неподвижно лежащей Моргунихой – толстая, в руку, черная коса девушки мела землю.

– Как положено… Имущество на покрытие убытков государству, Моргуна как главного виновника – под суд, а семейство на высылку, в северные области нашей необъятной Родины. Уж и телега готовая. Собирайтесь, гражданка Моргун!

Тетка Моргуниха вдруг подняла от земли всклокоченную голову – и Серега чуть от страху за тыном не спрятался. Дородная, румяная тетка разом превратилась в страшную старуху с запавшим ртом.

– Что ж мне собирать-то? – прохрипела она. – Чего вы оставили – даже обувку детям, горбом заработанную, и ту отобрали, ироды! Проклинаю вас! – вдруг закричала она, и крик ее был невыносимо жутким. – Не пойдет вам наш хлеб впрок, всем поперек глотки встанет – и кто отбирал, и кто смотрел да радовался! – алые от ненависти глаза полоснули по толпящимся у тына односельчанам.

С дерева вдруг раздался истошный, воющий мяв черного Ганькиного кота. Сама Ганька отскочила, странно изогнув плечи и став враз похожей на вздыбившуюся от ярости кошку – даже волоски в косе вроде поднялись. Вскинула руки и согнутыми, как когти, пальцами принялась драть воздух, будто разрывая в клочья невидимую сеть. При этом быстрым, задыхающимся шепотом приговаривала что-то напевное…

– Вы что делаете, Ганна Семеновна! – заорал учитель, хватая Ганьку за руку. – Вы это бросьте! Тут мои ученики, а вы со своей дикостью и суевериями…

Ганька медленно повернула к нему голову – ее лица Серега не видел, зато видел лицо учителя. Тот побелел, разом став как страничка в учебнике, только без букв, и попятился.

– Дурак ты, учитель, – вдруг тихо и как-то равнодушно, будто не обидеть хотела, а совсем простую, всем известную вещь сказала, бросила Ганька. – Хоть и образованный… – выдернула запястье и побрела прочь, шаркая и сгорбившись, как старуха.

А Серега остался – смотрел, как приехавшие из города милиционеры забрали дядьку Моргуна, как вывезли имущество и угнали скотину, как вновь безучастную после яростной вспышки Моргуниху затолкали на телегу и дети прижались к ней. Телега тронулась, и Серега подумал: неужто Демьянку с сестрами так и повезут в северные области нашей необъятной Родины – в одних летних рубашонках? Кожухи-то у них отобрали…

Вернулся он уже затемно. В хату идти не хотелось – он остался на дворе, глядя через улицу в сторону опустевшей Демьянкиной хаты. Дом в конце крохотной улочки громоздился темной мрачной громадой. Темнота сгущалась, и брошенная хата точно растворялась – даже беленые стены таяли во мраке, сливаясь с ним. Густая туча закрыла проглянувшие звезды, сделав темень совсем непроглядной. Сереге показалось, что он слышит какой-то странный звук. Он напряженно вслушался, лишь через мгновение поняв, что насторожиться его заставил вовсе не звук, а тишина. Глухая, ненарушимая. Даже обычно брехливые деревенские псы не лаяли. Серега огляделся – их пса тоже не было видно. Невольно ежась от жуткой, непривычной тишины, Серега направился к будке, темным конусом видневшейся у плетня.

– Бровко, Бровко, ты где? – тихонько посвистел он.

Ничего. Ни лая, ни скулежа. Внутри будки ничего не было видно, и Серега сунул туда руку – его шарящие пальцы мгновенно погрузились в жесткую, кудлатую шерсть Бровка…

Собаку била крупная дрожь. Горячий, как у больного, нос ткнулся в хозяйскую руку.

– Ну ты чего, Бровко, чего? – растерянно поглаживая морду пса, пробормотал Серега.

– Ау-ув-ув! – из пасти трясущегося Бровко вырвался сдавленный, едва слышный скулеж.

И в этот момент где-то невдалеке безнадежно и горестно заплакал младенчик.

Продолжая успокаивающе поглаживать пса, Серега прислушался – это в какой же хате? Ничего, сейчас кто услышит и успокоит малого… Но младенчик все плакал и плакал, рыдания нарастали, казалось, вместе со слезами из него выходит сама душа, исторгнутая неведомой, но невыносимой мукой. Серега помотал головой – вот уж фантазии дурные! Младенец продолжал рыдать.

Да что ж он, ничейный, что ли, на улице валяется, никто не подходит? Или мамка его к соседке на посиделки удрала да не слышит?! Во бестолковая! Серега по-взрослому сплюнул, решительно поднялся и пошагал к калитке…

Он уже не видел, как за спиной из будки высунулась кудлатая морда Бровка. Припадая на брюхо, будто чья-то огромная ладонь прижимала его к земле, пес попытался ползти за хозяином. И тут же в ужасе метнулся назад, в будку, вжался в заднюю стенку и снова забился в трясучке.

С громким и неприятным скрипом калитка захлопнулась за спиной. Серега нерешительно остановился. В непривычной сплошной темноте тыщу раз днем и ночью исхоженная деревенская улица казалась землей неведомой – сделаешь шаг и провалишься в яму с острыми кольями на дне, как в книжке про Африку, которую их классу читал учитель. Там такие ловушки делали черные люди-негры, которых угнетали белые буржуазные захватчики. Они с Демьянкой после той книжки тоже выкопали такую ловушку… Они с Демьянкой…

Изнутри как холодом окатило, а желудок скрутило в липкий болючий ком. Серега понял, откуда идет плач – от Демьянкиной хаты, вот откуда!

– Демьянка… – прошептал Серега, и ноги сами сорвались на бег. Вздымая босыми пятками тучу пыли, он бросился к опустевшему дому. Хотя какой же он опустевший, ежели плачет кто-то, да еще так горько? Плач приближался, словно не Серега бежал ему навстречу, а звуки напирали на мальчишку, разрастаясь, точно стена, окружая со всех сторон, заставляя ничего не видеть и не слышать, только эти безысходные рыдания. Задыхаясь, Серега ворвался на двор – непривычно грязный, весь в куриных перьях, отпечатках сапог и лепешках растоптанного зерна, перемешанного с коровьим навозом. Плач вдруг стих, но не смолк совсем, став тонким, как комариный звон, но теперь Серега был точно уверен, что сочится он из окон с сорванными ставнями. Серега кинулся к крыльцу…