Текст книги ""Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ)"

Автор книги: Кирилл Кащеев

– Да-да, я вам помогу. – господин Поль тоже вскочил, за ним поднялся и господин Карпас, и даже по рабочему одетый лохматый юноша вынужден был встать, хоть и с явным неудовольствием.

Матушка Оленьки жалко скривила губы и на глазах ее блеснули слезы.

– Честь имею откланяться. Всего наилучшего. – загудели на прощанье голоса и гости шумной толпой покинули гостиную.

– Ваше превосходительство…

– А? Что? – напряженная, похожая на монументальную глыбу генеральша вскинула голову, увидела стоящую перед ней Лизу – и от нее снова плеснуло страхом, на сей раз перемешанным с яростью. – Чего тебе?

– Могу я попрощаться с фройляйн? – не поднимая глаз, смиренно попросила Лиза.

– Что? Конечно. Ступай, ступай… – по лицу генеральши было ясно, что если бы Лиза и вовсе отправилась за фройляйн навсегда, возражать бы не стали.

– Господа, умоляю, вы не должны обижаться! – Оленькина матушка замерла в просторной прихожей, руки ее были просительно скрещены на груди, а голос дрожал от сдерживаемых слез. – Вы же знаете, какой она бывает! В душе она прекрасный, чудный, цельный человек! Столько сделала для города!

Лиза аккуратно протиснулась мимо ее юбок. Фройляйн, уже в шляпке и накидке, вдруг шагнула к ней и впервые в жизни порывисто обняла свою воспитанницу:

– To miasto, rzeczka, przekleństwo, i ta dziwna kobieta, twoja ciocia! – забормотала она по-польски, опасливо косясь на присутствующих. – Gdzie ja ciebie przywiozłam, dziecko moje?

Лиза вспомнила необъятную реку в россыпи зеленых островков, в ушах ее зазвучали недавно слышанные слова: «Товарищество железных руд», «сталелитейное производство», «горное училище»… Она блаженно улыбнулась:

– Nie bójcie się, Fräulein! To najprzepiękne miasto na ziemi![262]262
  – Этот город, река, проклятье и эта странная женщин, твоя тетушка! Куда я тебя завезла, дитя мое!
  – Не бойтесь, фройляйн! Это лучший город на свете!


[Закрыть]

«Сказать-то я сказала, только что сейчас мне делать в этом лучшем из городов?» – Лиза застыла в полутемной прихожей – слышно было как матушка Оленьки еще прощается с гостями, еще что-то лепечет, оправдывая хозяйку дома, а за спиной шустрая прислуга уж прикручивала фитили ламп, обходя девочку точно фигурную колонну со статуэткой амура. В опустевшую гостиную с враз невзлюбившей ее генеральшой идти не хотелось, после долгой дороги мечталось снять надоевшее платье, вынуть шпильки, распустить волосы и подумать, как жить дальше. Есть и особенно пить тоже хотелось невыносимо, но благодарствуйте, видала уж здешнее угощение!

– Одарка! Принеси мне лавровишневые капли! – раздался ломкий голос Оленькиной матушки, и та пробежала мимо, уткнувшись лицом в платок и все еще всхлипывая. – Агата! – она распахнула двери гостиной, прорезая полумрак желтой полосой света. – Как ты могла быть так груба? Что на тебя нашло? – двери снова захлопнулись, погружая залу в темноту.

Лиза тихонько скользнула сквозь мрак.

– Подслушать хочешь? – прошелестело над ухом и лукавое личико Оленьки придвинулось близко-близко, загадочно мерцая яркими, влажными глазами. – Видишь, какие у меня уши? – она отвела белокурый локон. – Будешь подслушивать под дверями, станут такими же!

Уши и впрямь были несколько лопоухими, хотя впрочем, ничего выдающегося.

– Пойдем! – тонкие пальцы сомкнулись у Лизы на запястье, ее повлекли сквозь погружающийся в сумрак дом. Оленька толкнула какую-то дверь, та распахнулась без единого звука. – Никогда не доверяй смазывание петель прислуге. – строгим шепотом сказала Оленька и потянула Лизу внутрь. – Здесь будет гораздо удобнее! – гордо объявила она. – Тут вазочки такие чудесные! – и подхватив одну из стоящих на каминной доске парных вазочек, приставила ее к стене. – И стенка тонкая!

Мгновенно отбросив растерянность, Лиза схватила вторую и прижала рядом.

– Ты дура! – гулко прокричали за стеной. Послышался стук, топот, Лиза представила, как грузная генеральша мечется по гостиной. – Конечно, я избавилась от проклятой немки – еще недоставало нам тут лишних глаз и ушей. Ведь девчонка – это она! Она, она, она!

– Но… Агата, ты не ошибаешься? – донесся второй голос – слышно было плохо и Лиза зашарила вазой по стене.

– Как есть дура! – грянуло чуть не в самое ухо, так что Лиза вздрогнула, едва не выронив вазу. Затрещало – сдается, генеральша рухнула в кресло. – Как я могу ошибаться? Я ее сразу почуяла! Ей сколько уже – пятнадцать? Шестнадцать? Самый возраст, ни годочка лишнего не потянуть! Но почему сейчас, когда мое дело, почитай, и вовсе не исполнено? Сама, своими руками отписала, чтоб привозили – и надо же, приехала! Все отнять у меня вздумала?!

– Но… Агафьюшка… Может, так и должно быть? Ты ж сама говорила, новая хозяйка является в должный срок. – робко заговорила Оленькина матушка.

– Не может сей срок быть должным! – прервал ее яростный вопль. – Царь-то наш, Освободитель, реформы начал, а до ума довести не удосужился! Крестьян он освободил, земство ввел, да адвокатов подсудимым назначать дозволил! Ха! А сколько еще несделанного оставил! Не удивительно, что его убили!

– Тише! Услышат!

– Пусть слышат! Погляжу я, что мне сделают! Девчонке я место свое не уступлю! Да и кто решает: до какой поры хозяйке властвовать? Я наднепрянской земле опора и защитница, без меня все, к чему мы, почитай, сто лет, от самой «Жалованной грамоты городам»[263]263
  Указ Екатерины II от 1785 г., регламентирующий права городских обывателей


[Закрыть] шли, прахом пойдет! Ты б знала, что мне пишут из Петербурга! Новый-то царь наш, солдафон неотесанный, вовсе ополоумел, дела отцовские порушить хочет, точно Павел после Екатерины. А Победоносцев его подзуживает[264]264
  После гибели отца Александр III (1845 – 1894) проводил политику контрреформ, главным идеологом которой был обер-прокурор Синода (фактически, светский руководитель православной церкви) Константин Петрович Победоносцев (1827 – 1907)


[Закрыть]! Дескать, царя убили, так надобно теперь либерализм всяческий искоренить! А и убили – так что ж? Вовсе теперь людям воли не давать? Нет и нет! Не время сейчас в руки девчонки, несмышленыша, Силу отпускать! Нет ей на моих землях дела, пока моя задача не исполнена!

– Умоляю, тише! Но… Ты же ничего ей не сделаешь? – снова раздался неуверенный голос Оленькиной матушки. – Она единственная, в ком течет кровь Хортиц, больше ведь и нет никого!

– Да. – глухо ответила генеральша. – Последняя кровь, кроме как через нее, больше и нет через кого передать. А где она? Где девчонка?

Оленька действовала решительно: стремительная, как феечка из рождественских немецких сказок, она подлетела к Лизе, изъяла у нее вазу и водрузила на каминную доску, точно туда, где стояла. Подхватила Лизу под руку и повлекла прочь. Бесшумно они взлетели по лестнице, Оленька толкнула Лизу в другую дверь и заскочила следом, успев повернуть вентелек и заставить теплиться огонек в настенной лампе. И тут же выскочила вон. Лиза едва успела оглядеться – в комнате оказалась узкая кровать, столик с тазом и кувшином для умывания – как заскрипели ступени и из-за двери послышались голоса.

– Оленька, ты не видела приезжую девочку?

– Лизу? Я отвела ее в спальню. Она так хотела спать, бедная, просто глаза закрывались! Я ведь правильно сделала, матушка? Тетушка?

– Девчонка и должна спать! – громогласно протрубила генеральша снизу лестницы. – Все верно, Оленька.

Лиза метнулась к кровати и упала прямо поверх покрывала, не раздеваясь, как человек, сморенный сонным зельем. Бесшумно распахнулась дверь, ковер на полу заглушил тихие шаги, пристальный взгляд скользнул по лицу, точно по щекам провели мокрой холодной лапой. Шаги раздались снова и едва слышно хлопнула дверь.

– Иди и ты спать, детка, храни тебя Бог!

– Как вам угодно, матушка! – послышался легкий перестук каблучков – Лиза уже поняла, что Оленька предпочитает не ходить, а бегать.

Снова шаги, уже без всяких предосторожностей, сопение, кряхтение, стук – сдается, принесли ее вещи. Полежав еще, Лиза наконец осторожно приподняла ресницы: так и есть, сундук стоял у стены. Лиза поднялась – распустила волосы и с наслаждением содрала с себя пропыленное платье. Оставшись в одной исподней рубашке, метнулась к умывальному кувшину – жажда мучила так, что она готова была напиться и из него.

Кувшин был совершенно, вопиюще пуст!

Легкий сквозняк за спиной заставил ее стремительно обернуться. Окутанная кружевом белой ночной рубашки Оленька скользнула внутрь.

– Это тебе! – бутылка темного стекла и прикрытая салфеткой кокетливая корзиночка были водружены на туалетный столик. – Ты за весь вечер ничего не ела. И не пила.

Лиза настороженно поглядела на бутылку, на Оленьку. Девочка обидно хмыкнула, выдернула из бутылки пробку и с видом заправской пиратки приложилась прямо к горлышку. Протянула бутылку Лизе. Та еще мгновение поколебалась, принюхалась и наконец тоже отхлебнула. Восхитительный, прохладный, пахнущий мятой и ягодами чай хлынул в пересохший рот.

«Теперь уж все равно: если туда все же что-то подмешали, хоть жажду утолю» – прикрыв глаза от наслаждения, Лиза пила еще и еще.

Оленька разломила черствоватую булку и протянула Лизе, предлагая выбрать любую половинку. Отщипнула крошку от оставшейся, вытащила из той же корзинки головную щетку и присев в кресло, принялась задумчиво расчесывать золотые волосы.

– Наверное, это потому, что ты наследница. – сказала она.

Лиза едва не подавилась булкой.

– Наследница чего?

– Состояния, наверное. – с сомнением протянула Оленька.

– Разве не ты наследница? – Лиза снова отпила из бутылки – сонного зелья в ней не было, наоборот, даже меньше спать хотелось. – Ты говорила, твой отец был братом генерала Андреевского.

– Дядюшка покойный из выслужившихся был, у него окромя жалованья да наградных, хоть и весьма немалых, ничего. Это тетушка богата.

– Но после замужества все ее имущество стало его. – возразила Лиза.

– Здесь, милостивая государыня, Российская империя. – Оленька поглядела на нее с явным превосходством. – А не всяческие Европы, где мужья у бедных женщин не токмо приданное отбирают, а я слыхала даже, если муж не работает, бедная супружница обязана содержать его из своего жалованья! – Оленька даже фыркнула от возмущения. – А у нас приданое жены, а также любое иное ее имущество остается при ней, и мужья на него никаких прав не имеют! Ты тетушке единственная кровная родичка. Так что это ты богатая наследница, а я так, бесприданница! – судя по легкомысленному тону, ее это не слишком огорчало.

– Поэтому ее и называют Хортицей, а не Андреевской?

Щетка остановилась в белокурых Оленькиных волосах:

– По законам-то тетушка – Андреевская, как и матушка моя. А Хортицей ее зовут вовсе не поэтому. – щетка снова заскользила по волосам.

Лиза поняла, что дальнейших объяснений не последует.

– Но… если тетушка… – снова начала Лиза и тут же исправилась. – Если ее превосходительство сама хозяйка своего имущества… почему она говорила так, будто… уж не знаю… будто я могу насильно у нее что отнять? Не захочет – и не оставит мне ничего. Хоть и впрямь в сиротский дом отправит. – в голосе ее прозвучала грусть. А ведь и правда – как захочет, так и поступит. Может, женщине тут мужчина и не хозяин, а опекуны всяко над детьми власть имеют. А что не всегда эта власть во благо она уж успела в своей жизни убедиться.

– Да. Странно. – задумчиво согласилась Оленька и легко спорхнув с кресла, подхватила и корзинку, и бутылку, уничтожая следы ночного пиршества. – Но мы узнаем. Люблю загадки! – она ободряюще улыбнулась Лизе и канула во мрак коридора. Дверь бесшумно закрылась.

Чудная она! Лиза откинула покрывало и забралась в постель. Простыни были волглыми и холодными, пропотевшая нижняя рубашка неприятно липла к телу – помыться бы, но уж ясно, что до утра не выйдет. А вот пить столько не стоило. Лиза еще покрутилась, поджимая ноги – и сдалась. В поместье Галицких нужный чулан располагался рядом с кухней. Свечу бы, но нету. Она тихонько выскользнула в коридор, постояла, позволяя глазам привыкнуть ко мраку, и по застилающим пол дорожкам шагнула к лестнице.

Внизу лестницы ее ждали. Это чувствовалось по сгустившему мраку, словно там, у последней ступени было что-то темнее, чем сама темнота. По напряженному, точно звенящему от затаенного нетерпения воздуху. По неуловимому шевелению.

Лиза замерла, не дыша, а потом бесшумно выпустила воздух через нос, подлаживаясь под дыхание того, кто караулил ее во мраке. Вдох, выдох, вдох, выдох… пульс участился, ей стало жарко. Продолжая дышать – вдох, выдох… она мягко, шажочек за шажочком отступила назад. Ладонь легла на дверь – медленно, не давая открывающейся створке колыхнуть воздух, Лиза нажала. Не торопиться, только не торопиться… Что там Оленька говорила про петли? Юрко, как змейка, девочка скользнула обратно в спальню и также неслышно прикрыла дверь за собой. Придержала ее коленом… и потянулась к своему сундуку…

Лестница заскрипела: тот, внизу, устал ждать. Он не производил шума, но прижатые к половицам босые ноги чувствовали робкую дрожь ступеней под навалившимся на них огромным телом. Шшшур… шшшур… кто-то скользнул мягким боком по шелковой обивке стен. Скрип… шшшур… Почти бесшумные шаги прошлись по коридору… и остановились точно у ее двери.

Лиза сидела на кровати и пристально глядела на дверь, чувствуя, как позади той ворочается нечто огромное, едва умещающееся в узком коридоре. Дверная ручка чуть слышно скрипнула… и медленно начала опускаться. Ниже… ниже… еще ниже… Тот, за дверью, надавил на створку… и замер, явно не ожидав, что дверь не откроется.

Шшшур… С другой стороны надавили на створку: сперва мягко, стараясь не производить лишнего шума, потом дерево затрещало и принялось выгибаться под давящей на него силой. Скриип… Хрясь! Створка прогнулась, отходя от косяка и в комнату дохнуло острым запахом слежавшейся шерсти и тухлого мяса из звериной пасти. В открывшуюся щель просунулся кривой коготь на мохнатой лапе…

И наткнулся прямо на лезвие воткнутого в косяк посеребренного ножа!

Фитилек в масляной лампе вспыхнул, как подпрыгнул! Из коридора донесся густой, обиженный рев, тяжелый топот – и то, что было за дверью, исчезло.

Лиза подошла к двери и провела ладонью по изодранному, будто деревья в лесу по весне, краю косяка. За дверью стояла нерушимая, затаившаяся тишина.

– И ведь никто на вой не выглянул. – задумчиво сказала она. – Привыкли, сдается. – прижала дверь плотнее, вогнала нож поглубже и нырнула под кровать в поисках ночной вазы, а то ведь конфуз может приключится, не чета всяким татям коридорным!

Солнечный луч прыгнул в неприкрытое шторами окно, заставив спящую девочку сморщить нос и громко чихнуть. Лиза села в постели, огляделась. В утреннем свете комната выглядела изрядно хуже, нежели при тусклом огоньке ночника: узор шелковых кресел затерт, зеркало туалетного столика с отбитым уголком, таз для умывания облуплен. И воды в кувшине как не было, так и нет. Сброшенное ночью дорожное платье лежит на кресле, на башмаках валики грязи – горничные не удостоили приезжую своим вниманием.

– Богатая наследница. – вспоминая вчерашний разговор, иронично пробормотала Лиза и полезла в сундук за платяной щеткой. Ухаживать за собой ей не привыкать, в прежнем доме прислуга тоже не баловала вниманием, но с мытьем надо на что-то решаться – даже у прежних опекунов ей не приходилось мучиться грязной. Лиза оделась и взяв пустой кувшин в одну руку и отнюдь не пустую ночную вазой в другую, направилась вон из комнаты.

– Прыг-скок, на мосток, под ракитовый кусток…

– Тише, барышня, убьетесь!

Оленька скакала по коридору, играя в невидимые классы – перепуганная горничная вжалась в стену, ловя закачавшуюся на постаменте статуэтку.

– Ты уже встала! Так идем же завтра… кать. – подскочившая Оленька замерла на одной ножке и широко распахнутыми голубыми глазами уставилась сперва на кувшин… потом на вазу. Лиза подавила неуместное желание спрятать ночную вазу за спину – конфуз мог выйти еще пуще.

Оленька медленно опустила ногу…

– Одарка! Подойдите сюда. – голос девочки стал ледяным, а наивная голубизна глаз вдруг обернулась сталью.

– Да, барышня. – очевидно насторожившаяся горничная подскочила – и тоже уставилась на горшок и кувшин. – Что барышне Ольге Вадимовне угодно?

Оленька перевела взгляд на горничную – молча.

– Э-э… барышня… – горничная переступила с ноги на ногу, глаза ее заметались – на саму Лизу она старалась не смотреть. – Распоряжения не было…

– Распоряжения не было на что? – все также холодно и отчужденно спросила Оленька. – Тетушкиным попечением вы посещали женские образовательные курсы – и не способны прибавить одного человека?

Горничная покраснела, побледнела, подхватила из рук Лизы оба сосуда и торопливой побежкой попыталась устремиться прочь, лишь прошептав:

– Тетушка ожидает к завтраку, барышня.

– Передадите ей наши извинения. – невозмутимо пропела Оленька. – Барышня Елизавета Григорьевна не может выйти к завтраку замарашкой.

– Тетушке вашей не понравится. – горничная не поднимала глаз.

– О да! – согласилась Оленька. – Мне так уж сейчас не нравится. Что подумают о нашем гостеприимстве и о порядках в доме?

«Бесприданница. – мысленно повторила Лиза. – Бесприданница, право же… Я никогда не сумею… так».

– Мне бы… помыться с дороги. – шепнула Лиза. Спасти горничную от гнева Оленьки было бы делом, несомненно, добрым, но… – «На доброту способны только светлые… чистые люди! Грязный человек на доброту не способен».

– Ванна уже набрана, верно? – безмятежно объявила Оленька. Горничная и вовсе переменилась в лице, кажется, хотела возразить, но сочла за благо промолчать. – Принесите Елизавете Григорьевне смену одежды…

– У меня только зимнее платье осталось. – шепнула Лиза.

– Значит, почистите это. – кивнула Оленька.

– Я уже… – начала Лиза, но горничная умчалась, видно, боясь получить от Оленьки еще поручение.

– Пойдем, я тебя провожу. Надо бы баню истопить, но это дело небыстрое, до завтрака не управимся. – солидно пояснила Оленька и поскакала вниз по ступенькам на одной ножке. Ее ночная стремительная бесшумность исчезла, наоборот, казалось, Оленька старается производить как можно больше шума.

Как Лиза и думала, здешняя ванна оказалась рядом с кухней. Лиза даже не сомневалась, что еще покачивающая в чугунной, на «лапах» ванне вода была нагрета для забот кухонных и спешно вылита в ванну только по приказу Оленьки. Ну и пусть! Греча сверху не плавает, и ладно! Лиза торопливо содрала с себя платье, белье и чуть не рухнула в воду, принявшись отдраивать кожу до красноты жесткой мочалкой.

Долго сидеть она не стала, но горничные управились еще быстрей: ее уже поджидало платье, не только вычищенное много лучше, чем удавалось самой Лизе, но и с подшитыми кружевным воротничком и манжетами, хоть чуть-чуть оживляющими тусклую коричневую ткань, чьим единственным достоинством было, как говаривала фройляйн – Zweckdienlichkeit[265]265
  Практичность (нем.)


[Закрыть]. Хотя рядом с Оленькой в коротеньком розовом платьице, Лиза все едино смотрелась блекло. Да и ладно, все равно воротничок очень, очень мил!

– Я тебя жду! – звонко выпалила Оленька, и потянула ее к столовой.

Только у лестницы они остановились – Лиза просто застыла как вкопанная, не сводя глаз с занимающего всю стену портрета. Зеленоглазая и черноволосая гордая красавица в бархатной амазонке небрежно поглаживала стройного гончака с узкой хищной мордой. Рядом и чуть позади замерла нежная белокурая девушка, напоминающая Оленьку.

– Вы похожи! – глянув на красавиц на портрете, а потом друг на друга хором сказали девушки.

– Верно, это тетушка и маменька! А это вот Кусай! – она показала на гончака и вдруг загрустила. – Такой добрый был, такой умный! Прошлым годом помер. Всегда с тетушкой был, говорят, с самого ее детства.

– Собаки столько не живут. – Покачала головой Лиза.

– Уж не знаю… Ну, пойдем же! – Оленька сама распахнула двери утренней столовой. – А вот и мы! Тетушка… Маменька… – пара реверансов, от которых подпрыгнул пышный синий бант в белокурых волосах, и девочка помчалась к своему месту за столом.

– Наконец-то! – проворчала генеральша. – Здорова ты намываться, душа моя! Ну, вели Одарке, чтоб подавала самовар! А ты что встала, матушка, садись, вон туда, рядом с Владимиром Федоровичем!

Не поднимающая глаз Лиза скользнула на место рядом с тем самым здоровым и лохматым молодым человеком, что видела вчера. Юноша даже не шевельнулся, чтобы отодвинуть ей кресло, наоборот, одарил Лизу презрительным взглядом:

– С голоду помереть можно, пока всякие бездельные девчонки прохлаждаются! – вроде бы себе под нос, но довольно громко проворчал он.

– Сей лишенный всяческих манер молодой человек – господин Бероев, ученик 4-го класса реального училища[266]266
  В 4-м классе учились примерно лет в 16-ть, если конечно, не оставались на второй год.


[Закрыть]. – вмешалась Оленькина мама. – Ну что же вы, Владимир Федорович, предложите своей соседке калачей или варенья!

– Чего это я должен ей предлагать? Руки есть, сама возьмет. – утыкаясь в свою чашку проворчал тот, да еще и спрятал руки под столом, точно боялся, что его заставят.

Только Лиза все равно успела увидеть обмотанные бинтом пальцы. Алые пятна проступали на повязке, словно рана продолжала кровоточить, не желая заживать. Не ночью ли порезался: острым-преострым ножом с серебром?

– Даже для вас, Владимир Федорович, это уж слишком. – возмущенно фыркнула Оленькина матушка.

– Не ругай его, мать моя! Еще господин Чернышевский[267]267
  Николай Гаврилович Чернышевский (1828 – 1889) – философ-материалист, революционер-демократ, теоретик утопического социализма, публицист и писатель


[Закрыть] писал, что все эти целования рук да подавания не любезность вовсе, а унижение женщины мужчиной. Будто мы и впрямь так беспомощны, что и калача ко рту не донесем. – генеральша внимательно проследила как горничная наливает ей чаю – и впрямь взяла калач. И взяла, и донесла.

– Ну я-то никого унижать не собираюсь! Бери калач, Лизонька!

– Спасибо. – тонкая струя чая полилась в чашку. Лиза поднесла ко рту, снова покосилась на своего соседа… и наткнулась взглядом на пристальный, полный откровенной ненависти взгляд желтых звериных глаз. Не скрываясь, уставилась на него в ответ.

– Да что ж! – парень странно рыкнул, вскочил – и вдруг толкнул стол и ринулся вон из столовой, опрокинув Лизину чашку ей на платье.

– Ну что ты скажешь! – охнула генеральша… и в ее устремленных на чашку глазах было откровенное сожаление.

О чае жалеет? Или вовсе не о чае? Лиза украдкой провела по мокрому пятну ладонью. А ведь в этот раз она ничего не почувствовала.

– Не обращай внимания, Лизочка. – Оленькина матушка протянула ей салфетку. – Юноши бывают такие несдержанные, особенно когда смущаются. Все едино тебе надо новых платьев заказать, и форму гимназическую, и передник. Агафьюшка, Лизочка ведь в Мариинскую гимназию пойдет, вместе с Оленькой?

– Ой, тетушка, а можно, мы прямо сейчас к портнихе поедем, а то у Лизы совсем сменных платьев нет?

– Никуда она не пойдет! – вдруг рявкнула старая генеральша, отрывая взгляд от пустой Лизиной чашки. Окинула мрачным, налитым кровью взглядом стол и ошарашенных сотрапезников, подышала тяжело и наконец прогудела. – В Мариинскую не пойдет! Никто из нашего семейства более в сем заведении обучаться не станет!

– Но… Агафьюшка, это же лучшая гимназия города! Ты сама ее создавала!

– Была лучшая! Или не слыхала, с чем меня давеча губернский предводитель навещал? Не желает дворянство наше, дабы рядом с их дочерьми учились представители иных сословий, а посему со следующего года останутся там только дворянки! Ну, ужо я им покажу! – палка генеральши гневно ударила в пол.

– Я… я дворянка! – вскинулась Лиза. В семействе Галицких в ее происхождении сомневались все, кому не лень, и здесь тоже? Но уж генеральша должна бы знать!

– И что же?

Лиза снова очутилась под яростным взглядом генеральши.

– Судьба других девочек, талантливых, умненьких, которые не смогут учиться только лишь потому, что их родители не занесены в родовые книги, тебе безразлична?

– Простите, ваше превосходительство. – привычно отступила Лиза. Не говорить же, что она этих девочек не знает, а потому и беспокоиться об их судьбе никак не может?

– И вот ей все оставить? – глухо вопросила Агата Тимофеевна и поднялась, опираясь на палку, из похожего на трон кресла – грузная, тяжеловесная, рассерженная. – Из дома чтоб ни ногой! Без того слишком много народу тебя видело… – она сглотнула и торопливо добавила. – …такой вот неприбранной.

– Тетушка, неужели вы запрете нас дома? – звонко спросила бесстрашная Оленька.

– Хотите гулять, вон, сад есть. – не глядя на девочек, буркнула генеральша и в черных крыльях развевающейся кружевной накидки ринулась прочь.

– Лизонька, детка… Твоя тетушка – очень хорошая женщина! Идите погуляйте, дети! – опять чуть не плача, выдавила Оленькина матушка и ринулась следом за генеральшей. – Агата!

– Тетушка и вправду хороший человек. – они брели по мощеной дорожке меж старыми липами. – В здешних краях… не слишком хорошо живется. Только и названия, что губернский город, а так… недаром южной Сибирью зовут. Пушкин вот в ссылке был, в 20-м году. Сказывают, даже в чувствах нежных тетушке признавался, а она его отвергла, от того и заболел, еле выходили! – Оленька гордо задрала носик, покосилась на готовую прыснуть от смеху Лизу и смутилась. – Мне так рассказывали. Что я сама видела… – она таинственно понизила голос. – Минувшего года, когда… – она огляделась. – Когда Государя Императора убили. Так говорили, что евреи его убили и что надобно их бить.

Лиза поглядела на него изумленно:

– Но я же сама читала в газетах! Среди убийц вашего… нашего императора… – неуверенно исправилась она. Она же теперь живет здесь, наверное, и император для нее теперь тоже здешний. – Была только одна еврейка, да еще и… в деликатном положении, так что сама никаких бомб не кидала. А остальные русские, и даже дворяне, вот как госпожа Перовская или… Гриневцкий. – она совсем понизила голос при имени убийцы государя Александра. – А у господина Кибальчича отец и вовсе священник.

– Ну не думаешь же ты, что здешние приказчики пойдут бить дворян или священников. – хмыкнула Оленька. – Конечно же, они стали бить евреев! Мы тогда мимо ехали, так страшно, Лизонька! – голос ее стал почти неслышен. – С гирями весовыми, с ножами разделочными… Глаза… И лица! Будто не у людей лица, будто хари какие! – она зажмурилась и потрясла головой, отгоняя воспоминание. – Но тетушка! Она как выскочит из кареты, как грянет палкой в мостовую! И они все… ушли. – Оленька покосилась на подругу, верят ли ей и уж совсем тихо добавила. – Еще б не ушли, тетушка тогда такая была… такая… Они до самых своих лавок бежали, а потом дней пять на улицу носа не казали. Сам губернатор тогда к ней приезжал, долго они в кабинете разговаривали. К тетушке часто люди приезжают, поговорят-поговорят, а потом то школу в городе выстроят, то больницу, а то курсы какие откроют. В земство когда выбирают, всегда с тетушкой советуются.

– Почему она не дает строить мост? – спросила Лиза.

– Почему же не дает? – фальшиво удивилась Оленька. – Просто… не одобряет. Говорит, от заводов только хуже будет: так только помещики крестьян эксплуатируют, а так еще заводчики рабочих будут. Тетушка, она за равенство людей, как французские социалисты.

Лиза улыбнулась: будто она не видела, как вчера на генеральшу косились, словно ожидая от нее дозволения.

– А может, она из-за проклятья. – заметив улыбку, сдалась Оленька. – Наводнение же будет. Чтоб не смыло. А когда схлынет, дозволит, и вся их строительная машинерия ломаться перестанет. И людям на строительстве перестанет всякое мерещиться и разбегаться они також перестанут. – Оленька еще подумала и вздохнула. – Хотя навряд. Уж если тетушка чего невзлюбила… – она развела руками.

«Меня, например, – подумала Лиза. – А машинерия, выходит, ломается».

– Я люблю всякую машинерию. – стеснительно призналась Лиза. – Электрическая конка – так здорово! Я один раз каталась! И мосты мне нравятся, особенно железные, они такие… красивые. И… и заводы мне тоже нравятся!

– Заводы? Фи! От них же дым! – возмутилась Оленька.

– И что, что дым? – запальчиво возразила Лиза. – Зато сколько там всего интересного! Я бы хотела… только не смейся! И не рассказывай никому! Это… самая моя большая тайна!

– Клянусь! – Оленька со всей серьезностью прижала руку к сердцу.

– Я бы хотела… – Лиза перешла на шепот. – Инженером стать! Или паровозным машинистом!

– Нет! – Оленька испуганно отпрянула. – Машинистом еще ладно, мы же дети, нам всякие мечты дозволены, но инженером… Барышне!

– Барышне, – уныло повторила Лиза. – Такого равенства, чтоб барышням инженерами быть, даже французские социалисты не придумали.

– Много ты в социализме понимаешь, ты… ты девчонка! – выпалил хриплый голос, кусты сирени раздвинулись и оттуда выглянул реалист Бероев. – В ваших куриных мозгах только балы да туалеты, да горничных по щекам хлестать!

– Как вы можете, Владимир! Разве Лиза давала вам повод? Она сегодня и вовсе сама платье себе чистила, и туфли, хотя Одарке за это жалованье платят! – рывком отодвигая Лизу себе за спину, запальчиво выкрикнула Оленька.

– Подумаешь! Велика заслуга, самой себе платье чистить, когда на прислугу денег нет! А вот как появится, так и начнется!

– Вы обвиняете меня одновременно и в бедности… и богатом самодурстве? – аккуратно отстраняя Оленьку, спросила Лиза.

– Я обвиняю тебя в том, что ты вовсе сюда приехала! – он надвинулся вдруг близко-близко. – Кому ты тут нужна? Только мешаешь! Надо было мне все ж тебя… – он стиснул кулаки. – Чтоб бежала отсюда куда глаза глядят, да Агату Тимофеевну не расстраивала да от дела нашего не отвелкала!

Лиза чуть прикрыла веки: выходит, ночью ее рассчитывали напугать. Вот только знала ли об этом тетушка?

Размышления прервал протяжный, страдальческий крик. Детский крик. Лиза повернула голову…

– Ты гляди на меня, когда я с тобой разговариваю – так, вроде, по вашим хорошим манерам положено?

Крик повторился снова. Лиза сорвалась с места и кинулась бежать.

Сад был огромен, какого не могло быть в замощенном булыжником и застроенном домами и соборами Лемберге. Господская часть с цветниками и беседкой сменилась огородами, а за теми уж виднелись амбары – оттуда и несся пронзительный жалобный крик.

Кричал не ребенок. Кричала коза. Некрупная козочка лежала на земле рядом с распахнутыми дверями конюшни: видно было, как в стойлах переступают копытами встревоженные лошади. Козочка слабо подергивала стройными ножками, пытаясь подняться, и тут же снова валилась наземь. Вокруг, беспомощно опустив руки, стояли люди.

– Не разродится! – тихим и напряженным голосом говорила Одарка. – Я уж и так, и эдак, никак не дистану цих козлят!

– Мучается животная. Чего уж тут поделаешь. – глухо сказал ражий конюх и потянул из-за голенища нож.

Толстая кухарка тихо заплакала:

– Уж какая козочка была, как звездочка ясная!

Мужик ухватил козу за рога… Козочка выгнула шею, глядя на своего убийцу мутными от невыносимой боли глазами. Конюх горестно вздохнул… и потянулся лезвием к ее горлу.

– Стой! – тонкая, но сильная девчоночья рука ухватила его за запястье.

– Панночка Лизавета? – мужик обернулся.

Все уже знают, кто она такая, хоть и делают вид, что она навроде привидения в усадьбе.

– Воды принесите, и водки. Или самогонки. – едва подобрав платье, она бросилась рядом с козочкой на колени.