Текст книги ""Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ)"
Автор книги: Кирилл Кащеев
Соавторы: Илона Волынская
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 287 (всего у книги 320 страниц)
Nachthexe
[275]275
Ночная ведьма (нем.)
[Закрыть]
Achtung, Herren Offizieren! Russische Flugzeuge auf dem Kurs!
Bei meiner Ehre, Günter! Diese Russen verhalten sich wie zu Hause!
Sie denken, dass sie zu Hause sind, Heinz!
Ich werde versuchen, sie vom Gegenteil zu überzeugen![276]276
Тревога, господа офицеры! Русские самолеты по курсу!
Клянусь честью, Гюнтер! Эти русские ведут себя как дома!
Они считают, что они дома, Хейнц!
Я постараюсь их переубедить! (нем.)
[Закрыть]
Пилот «Хейнкеля-111»[277]277
Средний бомбардировщик, один из основных бомбардировщиков люфтваффе во Второй мировой войне (существовали также модификации торпедоносцев и штурмовиков). Кроме бомбового запас нес на борту пять пулеметов MG 15, 17: на носу, сверху, снизу и по бортам.
[Закрыть], летящего над территорией Рейхскомиссариата Украина, хищно улыбнулся, всматриваясь в темные облака, туда, где мелькнула похожая на неправильный крест тень. Стрелки застыли на своих местах. Только двое пассажиров, из-за которых экипажу бомбардировщика нежданно повезло вместо боевого вылета отправиться в Берлин, остались кто сидеть, кто лежать. Впрочем, от того, что лежал, активности ждать не приходилось. Наручники стягивали его руки и ноги, голова запрокинулась, а волосы склеились от крови. Бурые пятна покрывали тюремную робу, а там, где роба задралась, обнажая запавший живот и проступающие сквозь кожу ребра… Туда штурман старался не смотреть. Он понимал, что победа Великой Германии куется разными путями, но каждый раз, когда его глаза, точно магнитом притянутые, останавливались на запекшихся разрезах и рубцах от ожогов, радовался, что его путь – на крыльях люфтваффе, а не в гестапо. Он бы не смог вот так, как этот лейтенант – невозмутимо изучать бумаги, сидя над истерзанным, то и дело содрогающимся от кровавого кашля телом.
«Хейнкель» качнул крылом, уходя влево – в просвете туч снова мелькнул контур чужого самолета, и опять пропал.
– Играют они с нами, что ли? – отбрасывая посторонние мысли, пробормотал штурман.
– Доиграются. – Хейнц уверенно качнул штурвал.
Бомбардировщик вошел в облака и поплыл в густом вареве, похожем на гороховый суп, которым пилота в детстве кормила мамочка. Облака дрогнули, из них, будто еж из норы, высунулся винт чужого самолета и тут же скрылся. Недаром в полку говаривали: Хейнц и его «Хейнкель». Пилот словно слился со штурвалом, самолет завалился набок… и вырвался в открытое небо. Рядом и чуть ниже – словно маневр бомбардировщика выбил его из укрытия облаков – летел маленький самолетик с красными звездами на крыльях.
– Гюнтер, ты у нас спец по русским летунам! Что это за фанерная этажерка? – возмутился Хейнц.
– Если не ошибаюсь, По-2[278]278
Самолет Н.Н. Поликарпова, на самом деле учебный биплан У-2 с открытыми кабинами и управлением у пилота и штурмана.
[Закрыть]. – присмотрелся штурман. – Он и правда фанерный. И вооружения нет. Совсем.
– Так куда ж они лезут?
– Это «Ночные ведьмы»[279]279
К концу войны – 46-й гвардейский ночной бомбардировочный авиационный Таманский Краснознамённый ордена Суворова полк, один из трех женских авиаполков, единственный, полностью укомплектованный женским составом.
[Закрыть]! – вдруг громко сказал бортовой стрелок.
– Женщины-бомбардировщицы? – штурман припомнил рассказы возвращавшихся с «Gotenkopf»[280]280
«Готенкопф» («Голова гота») – условное наименование рубежей обороны немецких войск на краснодарско-таманском направлении (январь-февраль 1943 года), где воевали «ночные ведьмы».
[Закрыть] товарищей. – О, они совершенно безумные: прямо под плоскость бомбы подвешивают, без парашютов летают!
– Говорят, они умеют быть невидимыми! – вмешался второй стрелок и искушающе добавил. – За каждую сбитую дают железный крест.
Глаза Хейнца вспыхнули:
– Они считают себя бомбардировщиками? – он скривился. – А как же три «К»: Kinder, Küche, Kirche?[281]281
Дети, кухня, церковь – добродетели немецкой женщины. Высказывание кайзера Вильгельма II (1859 – 1941), часто ошибочно приписываемое канцлеру Германии Отто фон Бисмарку (1815 – 1898).
[Закрыть] А уж самкам унтерменшей[282]282
Унтерменш – в нацистской идеологии «недочеловек» (евреи, цыгане, славяне).
[Закрыть] точно не место в германском небе. – и он снова потянул штурвал, выводя «Хейнкель» на сближение.
– Отставить, обер-лейтенант! – лающая команда гулко отдалась в кабине бомбардировщика.
Хейнц медленно обернулся, и его улыбка не предвещала ничего доброго:
– При всем уважении, герр лейтенант. – подчеркнул звание противника он. – На борту самолета командую я и…
– И летите не к матушке на именины, а выполняете приказ фюрера! – перебил его гестаповец. – Ваша задача – доставить нас в Берлин, а не… охотиться на железные кресты за случайных русских фройляйн! Если наш… – он бросил взгляд на истерзанное тело. – …подопечный вовремя не прибудет в Берлин, пойдете под трибунал.
– Кому нужен этот русский? – уже сдаваясь, проворчал пилот.
– Это уже не ваше дело, обер-лейтенант. – любезно сообщил гестаповец и от этой любезности штурману стало не по себе, да и пилот слегка спал с лица.
– Повезло русской! – сквозь зубы процедил он. – Даже не узнает, что своей жизнью обязана гестапо!
Гестаповец на это лишь усмехнулся. «Хейнкель» вернулся на курс… русская этажерка как привязанная последовала за ним.
– Похоже, ты ей понравился, Хейнц! – хмыкнул штурман.
Пилот бросил злой взгляд на невозмутимо тарахтящую рядом этажерку:
– Что ей надо? Эта дура не знает, что у нее вооружения нет? Ну-ка пугни ее, Курт!
Пулемет левого борта разразился короткой лающей очередью. С изяществом стрекозы русская этажерка вильнула. Облака разверзлись: точно такие же стрекозы высыпали из облаков, закружив вокруг «хейнкеля» роем назойливой мошкары.
– Стрелки! – выкрикнул Хейнц, и все пять пулеметов загрохотали, выплевывая очередь за очередью.
Крохотные деревянные бипланы казались зачарованными. Перестраивались, закладывали петли, ныряя вниз и уходя вверх, они плясали вокруг «хейнкеля», то оказываясь совсем рядом, то мгновенно разлетаясь от трескучих очередей. Звереющему пилоту его бомбер казался бегемотом на болоте – он прет, а эти жужжат!
– Командир, они хотят подобраться снизу!
– Так не спите! – гаркнул Хейнц – в танце фанерной мошкары и впрямь что-то изменилось. Теперь они упорно старались поднырнуть «хейнкелю» под брюхо.
Оба бортовых MG 17 уже нацелились вниз, отгоняя обнаглевшую «мошкару», нижний пулемет и вовсе строчил, чуть не раскаляясь. Закрепленный наверху пулемет замолчал, получив короткую передышку… И тут же наглые этажерки порскнули прочь как вспугнутые голуби.
«Летите, русские фройляйн, может, и уцелеете» – мысль быстра, и Гюнтер успел подумать прежде, чем пулеметчик «верхнего» MG 17 страшно закричал – и в крике его был ужас. Затем раздался выстрел – обыкновенный пистолетный выстрел. В небе.
– Это ТТ. – дрожащим голосом сказал бортовой стрелок. – Курт там что… застрелился? – в голосе его звучало глубокое неверие.
Ноги «верхнего» стрелка были видны, но… уже нельзя было сказать, что он стоит. Колени его обмякли, будто стрелок навалился на свой пулемет. Второй стрелок шагнул к нему, собираясь дотянуться до товарища…
Над головами грохнуло так, что стрелки присели. Испуганно задрали головы, словно надеясь разглядеть что-то сквозь авиационную сталь. По «крыше» самолета мелко застучали… копытца? Гюнтер поклялся бы, что там скачет маленький, легконогий пони, вроде того, что был у него в детстве, если бы это не было также невозможно, как… как светские визиты!
В дверь бомбардировщика вежливо постучали.
– Стучат. – замороженным голосом сказал Гюнтер.
– Не открывайте! – взвизгнул стрелок.
– Вы с ума сошли! – вскричал Хейнц. – Мы в воздухе! Здесь не могут стучать!
В дверь постучали снова, уже настойчивей.
– Проклятье, что за бред! – взревел Хейнц.
– Бред. – механически повторил Гюнтер. – Галлюцинации. Проверь высоту, Хейнц.
Галлюцинации, похоже, надоело ждать или она посчитала, что проявила достаточно вежливости. Герметично подогнанная дверь словно вздохнула, верньер повернулся сам собой. Бешенный порыв ветра ворвался внутрь, завертелся, подхватывая мусор, бандитски свистнув, вломился в кабину пилота, яростно выдрал бумаги из открытого планшета, и белой метелью закружил их по кабине.
В распахнутую дверь всунулась рогатая козья морда и протяжно сказала:
– Мееееее!
– Тихо! – прикрикнул строгий женский голос и… изящная ручка накинула повод козы на верньер двери бомбардировщика. Коза повернулась боком и с ее спины в самолет легко заскочила молодая фройляйн в шлеме и русской летной форме с капитанскими нашивками.
– Добрый день, господа! – перекрикивая ветер, сказала она. – Я дверь пока прикрою, право же, дует! – и невозмутимо захлопнула дверь бомбардировщика за собой.
Послышалось протестующее блеяние козы, ветер в самолете стих, бумаги с шелестом посыпались на ошеломленно пялящихся на загадочное видение мужчин.
– Прошу прощения за нежданный и поздний визит. – видение светски улыбнулось. Говорило оно… она… на великолепном хохдойч[283]283
Hochdeutsch – верхненемцкий диалект, ставший основой немецкого литературного языка.
[Закрыть] с едва уловимой старомодностью речи – также говаривала бабушка Гюнтера, баронесса фон Кройц. – Мне весьма неловко, но увы, у вас на борту есть нечто вовсе вам не принадлежащее. – стуча сапогами, видение русской капитанши проследовало прямо к валяющемуся на полу заключенному. Неодобрительно покачала головой, бросив осуждающий взгляд на гестаповского лейтенанта – под этим взглядом неподвижный, как статуя, лейтенант вжал голову в плечи. Стряхнула лежащую на плече скатку – и парой быстрых движений закатала заключенного в плащ-палатку. Столь же легко и изящно изъяла у гестаповца планшет с бумагами. – Еще раз прошу прощения за беспокойство. – она улыбнулась, с натугой взвалила заключенного на плечо и направилась обратно к дверям.
– Вы… вы не можете уйти! – вдруг вырвалось у Гюнтера. «Боже, что я такое говорю? И с кем?»
– Задержаться я не могу. – ответила ему русская. – У меня там коза привязана.
– Стой! – очнувшийся гестаповец прыгнул за ней.
Мир словно мигнул. Еще мгновение назад безумное видение русской капитанши было совсем рядом… и тут же очутилось у самой двери.
– Приятного полета! Auf Wiedersehen, mein Herren! – она повернула ручку и… вместе со своей ношей выпрыгнула из самолета. Снаружи донеслось протестующее блеяние.
– Нееет! – заорал гестаповский лейтенант и ломясь сквозь бьющий в лицо вихрь, рванул к распахнутой двери. – Бабах! Бабах! Бабах! – его пистолет раз за разом плевал огнем. Гестаповец разочарованно взвыл, зацепился за край двери, почти целиком высунувшись наружу. – Бабах! – руку дернула отдача, нога поехала…
Опомнившийся стрелок подскочил к нему, ухватил за пояс и дернул обратно. Второй стрелок, рискованно изогнувшись, сумел таки захлопнуть дверь. Во вновь наступившей тишине слышно было как сипло дышит гестаповец.
– Зачем? Зачем вы меня удержали? – прохрипел он.
– Вы чуть не погибли! – заорал на него стрелок.
– А так что? – гестаповец поднял голову – в глазах его была мертвая безнадежность. – Как думаете, что станется с нами, господа, когда мы прилетим в Берлин и скажем… скажем, что в самолет постучалась русская летчица с козой… и забрала заключенного?
Гюнтер поглядел на вымазанный кровью пол, где лежал заключенный – и позавидовал обвисшему на своем пулемете «верхнему» стрелку. Для того уже все закончилось.
***
Что-то влажное прошлось по щекам. Он попытался уцепиться за окружающую его темноту: приходить в себя не хотелось. Да и кому хотелось бы, если здесь тишина и покой и даже… даже невыносимая боль вроде притупилась, перестав перемалывать каждую пядь кожи железными зубами. А там – снова цементный пол камеры, скользкий от его собственной крови, и вопросы, и боль, боль, боль, и снова надо держаться, держаться…
– Я бы с удовольствием дала вам еще полежать, но увы, мы ограничены во времени.
Голос был молодой, женский и говорил по-русски. Сам по себе русский язык ничего не значил – гестаповцы обращались к нему и так, и эдак, но… над головой увлеченно щебетала какая-то птаха, лежал он на мягком, а пахло… не горячим железом и кровью, не ужасом и собственным потом, пахло… разогретыми на солнце елками. И травой.
Он медленно, неуверенно открыл глаза и чуть повернул голову. Лежал он на нарубленных еловых лапах, укрытых плащ-палаткой. Молодая черноволосая девушка в советской летной форме медленно вела ладонями по его груди и что-то тихонько бормотала под нос. От ее рук шло тепло, а терзающая его боль откатывалась, сворачиваясь в крохотный шарик.
– Очнулись? – девушка убрала ладони и испытывающее посмотрела ему в лицо. Глаза у нее были зеленющие, как сочная трава. Девушка козырнула. – Капитан Хортица, 46-й гвардейский ночной бомбардировочный. – и шкодливо улыбнулась. – Если угодно, «Дунькин полк»[284]284
По командиру полка Евдокии Давыдовне Бершанской-Бочаровой (1913– 1982)
[Закрыть]. А вы… товарищ Васильев, если не ошибаюсь? – обращение «товарищ» в ее устах звучало с едва уловимой чуждостью. – До войны были ассистентом товарища Ландау[285]285
Лев Давидович Ландау (1908 – 1968) – советский физик-теоретик, основатель научной школы, академик АН СССР (1946). Лауреат Нобелевской премии по физике 1962 года, Герой Социалистического Труда (1954). Лауреат медали имен Макса Планка (ФРГ) (1960), премии Фрица Лондона (1960), Ленинской (1962) и трёх Государственных премий (1946, 1949, 1953). В 1937, возглавляя теоретический отдел Украинского физико-технического института в Харькове, был арестован. Отпущен по личной просьбе академика Петра Капицы. После отъезда Ландау в Москву институт, фактически, разгромлен органами областного НКВД, арестованы иностранные специалисты А. Вайсберг, Ф. Хоутерманс, расстреляны физики Л. В. Розенкевич (соавтор Ландау), Л. В. Шубников, В.С. Горский. Дело против Ландау закрыто только в 1990 году «за отсутствием состава преступления».
[Закрыть] в Харьковском физико-техническом институте?
– Гражданина Ландау. – поправил он, пытаясь приподняться на локтях. Надо же – получилось! Почти. – Вы же знаете, дело против Льва Давыдовича не закрыто.
– Не о том сейчас речь. Что ж вы, товарищ Васильев? Вы ж должны были еще в 41-м эвакуироваться.
– Не успел. – от накатившейся слабости откидываясь на еловые лапы, прохрипел он.
Летчица немедленно снова положила ладонь ему на грудь и стало легче.
– Не успели, так надо было тихо сидеть и искать способы убраться подальше. А не в подпольщики подаваться. – наставительно сообщила капитан. – Право-слово, при вашем ясном инженерном разуме это все едино что микроскопом гвозди заколачивать. Своими чертежами вы гораздо больше немцев убьете, чем автоматом. Немцы, как вы уже сами поняли, это тоже прекраснейшим образом разумеют. Хорошо, мы вовремя узнали, что вас перевозят.
– Как… как вы меня вытащили? – задыхаясь, спросил он.
– Не все ли равно? Гораздо важнее, куда мы вас потащим теперь! – засмеялась она и тут он услышал рокот колес. Армейский грузовик, тяжело переваливаясь, выкатил на поляну. С пассажирского места выскочила изящная блондинка, тоже в летной форме с не по-уставному выпущенными из-под пилотки локонами, и помчалась к капитану Хортице с распахнутыми объятиями:
– Лизонька!
– Оленька! – так же радостно откликнулась та. – Да погоди ты обниматься! Вот, знакомьтесь, товарищ Васильев, это лейтенант Андреевская, Ольга Вадимовна. Теперь она будет вами заниматься.
– Ох, бедненький! – лейтенант опустилась рядом с ним на колени и лицо ее сморщилось от жалости. – Ну, какие же… фашисты, одним словом, другого и нет! Ну ничего, у меня в машине санитарный пакет, а там и доктор посмотрит.
– Где? – едва успел спросить он.
– В Москве. – просто ответила она. – Лев Давыдович очень вас ждет. И не только он. Владимир Федорович, поторопитесь!
Из машины вылез звероватый, похожий на вставшего на дыбы медведя, шофер, неприязненно зыркнул на капитана, на что та не обратила ни малейшего внимания, подхватил Васильева на руки и поволок к машине.
– Погодите! Пожалуйста! – только и успел прокричать тот и когда его носильщик остановился, слабым жестом попросил свою спасительницу подойти. – Капитан Хортица… Лиза… мы же с вами еще встретимся?
Она поглядела задумчиво – и в зеленых глазах мелькнули шальные огоньки:
– После войны? Почему бы и нет? – отвязала пасущуюся рядом козу и нырнула в лес.
– А как же она? – спросил он у лейтенанта Андреевской.
– Улетит. – пожала плечами та.
– На козе разве что? – пробормотал он – на окрестные елки самолету не сесть! И не взлететь!
– Ну зачем же на козе? – лейтенант поглядела на него осуждающе. – Коза ж не самолет… не железная, ей тоже отдыхать надо!
Десять лет спустя
– Товарищ Васильев, вы куда?
– К снабженцам зайду!
Начальник отдела еще не вполне построенного, но уже полностью засекреченного завода №586[286]286
Первое название Южного машиностроительного завода по производству ракетной техники
[Закрыть] вышел прямо сквозь стенной проем не законченного цеха и зашагал к уже готовому административному зданию. В последний месяц снабжение завода изменилось кардинально – необходимые материалы и приборы возникали как по волшебству, а обычно наглые снабженцы стали вдруг тихие-тихие, инженерному составу чуть не кланялись. Говорят, у них теперь новое начальство, из понимающих и с профильным образованием. Вот начальник отдела и шел познакомиться с этим чудом, и что греха таить, надежда продвинуть пару своих заявок на оборудование тоже была.
– Войдите! – откликнулся на стук певучий женский голос, от звуков которого почему-то стало жарко… и страшно. Он рывком распахнул дверь…
– Капитан… Капитан Хортица? Лиза? – ошеломленно пробормотал он, глядя на сидящую за столом женщину в костюме, элегантном настолько, что казался бальным платьем.
– Майор. – Усмехнулась она.
– А в остальном… совсем не изменились.
Она и правда выглядела все такой же молоденькой девушкой, будто и не десять лет прошло. Только глаза выдавали, что перед ним совсем взрослая, немало повидавшая женщина.
– Боялась, что вы меня не узнаете. – очень серьезно сообщила она. – А то что ж, позвали на свидание еще когда, а все не идете и не идете? Даже моя коза уже соскучилась.
– Козы… столько не живут.
– Еще скажите, что девушки столько не ждут.
– Такие красивые? Я… даже не надеялся. Я хотел прийти, клянусь вам! – взмолился он. – Но сперва война… Потом… Арестовали меня. Как шпиона, немецкого. – он покосился на нее, ожидая как отреагирует, но она осталась невозмутима. – Потом вроде как реабилитировали… Теперь вот здесь, на ракетном заводе. Сами понимаете, секретность, много не поездишь. Да и… что я могу предложить женщине? Ни кола, ни двора, только работа и вот… – он глухо закашлялся и торопливо спрятал окрасившийся кровью платок. – …букет болячек! – и в противовес собственным слова вдруг сознался. – А вы мне снились, товарищ Хортица.
Все десять лет. Но об этом, наверное, говорить не стоит.
– Увлеченный работой мужчина всегда привлекателен для женщин. Уж больно интересно, насколько его получится отвлечь. Да и с болячками есть способы справится. В некоторых случаях. – сообщила она.
Он только печально усмехнулся: врачи давали ему самое большее лет пять, но говорить об этом он не станет, иначе выйдет, что жалуется.
– Да я уж поняла, товарищ Васильев, что так просто вас не дождусь. Пришлось брать инициативу в свои руки. – наставительно сообщила она и вдруг расхохоталась. – Не пугайтесь вы так! Я сюда еще после войны вернулась. Здесь мой родной город, здесь мое место. – в голосе ее звучала убежденность. – Оленька рядом, помните Оленьку?
– Конечно. – он неожиданно ощутил глубокое, всеохватывающее разочарование: она приехала вовсе не к нему. Но… он ведь никогда не сдавался! Ни немцам, ни болезни, ни… – Но мы ведь можем еще выполнить нашу былую договоренность, товарищ майор… Лиза? Позвольте пригласить вас… хотя бы в столовую. Говорят, сегодня там восхитительный компот!
Пусть пять лет, но счастья – разве мало?
Она окинула его долгим задумчивым взглядом. Понять его мысли было несложно, но скоро господину Васильеву предстоит осознать, что ведьмы не отдают то, что принадлежит им. Сейчас у нее слишком много дел, чтоб возиться с пеленками и распашонками, но род хортицких ведьм должен продолжаться.
«Вам, mon cheri, и через тридцать лет предстоит оставаться живым, здоровым, полным сил и женатым.»
Она поднялась. И снова, как десять лет назад, повторила:
– Почему бы и нет?
Кино Голубой Дамы
Женщина бежала. Она мчалась по улице сломя голову. Задники надетых на босу ногу сандалет звучно хлопали по асфальту. Один раз она упала, в кровь разбивая колени, но тут же вскочила и побежала дальше, заставляя сгибаться дрожащие, непослушные ноги. Она знала, что нельзя оглядываться, но на каждом повороте бросала быстрый, отчаянный взгляд через плечо – и коротко вскрикивала от ужаса. Позади не было никого, совершено никого, и от этого становилось еще страшнее – то, что преследовало ее, пряталось в смыкавшемся за спиной мареве. Темные окна казались заплатками из черной бумаги – стоило пробежать мимо, и контур дома размывался и таял цветными струйками, растворяясь в накатывающем следом тумане. Она упала снова, стесала ладони. За спиной заворчало – кажется, там почуяли запах крови и смачно облизнулись.
Бежать она уже не могла, только ковылять, припадая на разбитую ногу. Здание под скатной крышей словно само прыгнула на встречу: пронзительно-розовые стены, снеговая белизна колонн, блеск позолоты – оно казалось четким, рельефным, как картинка. Женщина нырнула в проход, ведущий во дворик – катящаяся вдоль улицы мгла не сможет, не сумеет догнать ее здесь! И остановилась у задней стены, растерянно глядя на мусорный бак. А что… что она здесь делает? Почему не дома, как она здесь очутилась? Куда…
– Хи-хи-хи… – над ухом задребезжал жеманный смешок – так манерно смеялись в старом кино.
Она попыталась обернуться… Ослепительно вспыхнуло солце, под ногами качнулась лодка и гигантская зубастая пасть распахнулась над головой.
Женщина закричала – крик срывался с ее губ и глох в зыбком радужном мареве.
Кричала она недолго.
– Браво! – все с той же старомодной манерность произнес женский голос и из пустоты донеслись негромкие хлопки. – Прелестно! Все как я сказала!
***
У входа во дворик мучительно тошнило молодого милиционера. Китель его был распахнут, выбившаяся из-под ремня рубашка мокрой насквозь, брошенная фуражка валялась на асфальте.
– Что, так плохо? – спросили из-за спины.
Милиционер дернулся, как от удара тока, и уставился на плечистого мужика в майорской форме. Даже и не заметил как тот подошел-то…
– Виноват, товарищ майор. – молодой милиционер вытер мокрое лицо.
– Есть немного… – хмыкнул тот, открывая в мрачной ухмылке крупные острые зубы, и скользящим бесшумным шагом двинулся вглубь переулка.
– Посмотрим, какой ты сейчас будешь! – зло сплюнул молодой милиционер, и принялся дрожащими пальцами нашаривать пуговицы расхрыстанного кителя.
– Хоть этих не тошнит. – небрежно взмахнув «корочками», майор миновал стоящих в оцеплении бледных до голубизны милиционеров. Задний двор кинотеатра был крохотным, но ухоженным – перевернутый бак с рассыпанным вокруг мусором выглядел странно и чуждо на недавно выметенном асфальте. Вокруг бака расплывалось подсохшее багровое пятно. Такие же брызги рассыпались по задней стене кинотеатра, создавая странный контраст с веселой ярко-розовой краской. Майор наклонил голову к плечу, разглядывая стену, как произведение искусства. Только ноздри его раздувались, словно он принюхивался. Снова хмыкнул и направился к небольшой группе людей, склонившихся над чем-то у перевернутого бака. – А паренька можно понять… – проворчал он, заглядывая поверх их склоненных голов на то, что еще недавно было человеком. Женщиной.
– Что вы тут делае… – склонившийся над телом… над остатками тела капитан вскинулся, увидел майорские погоны, шумно выдохнул, беря себя в руки. – А, это вы из министерства…
– Уже нет. – майор невозмутимо разглядывал останки. – Переведен к вам в город на постоянной основе.
Склонившийся над телом эксперт в штатском даже не оглянулся. Неторопливо запечатал последний пакетик, бросил его ассистенту в мешок и только тогда поднял глаза, оказавшиеся такими же желтыми, с ярким ободком вокруг зрачка, как у майора. Тот коротко дернул головой, предлагая отойти.
– Заканчивайте тут. – стягивая резиновые перчатки, скомандовал помощнику эксперт. – Тело… – он поглядел на останки и передернул плечами. – В общем, можно забирать. – и пошел следом за майором. Поглядел внимательно, чтоб не вляпаться в кровавые пятна и устало прислонился к стене кинотеатра.
– На постоянной основе, говоришь? У нас что, проблемы? – эксперт прикрыл глаза. Ноздри его подрагивали – запах крови неприятно и болезненно будоражил.
– А у вас их нет? – задал встречный вопрос майор, поглядывая на тело.
– Это да… – согласно кивнул эксперт. – Давненько такого не видел. Честно говоря, с войны.
– Давно здесь? – майор понизил голос, эксперт только покачал головой:
– Всего год. Документы чистые, вроде как приехал из Сибири… оттуда и приехал. Мне после войны лучше было годков десять не отсвечивать, а потом увлекся… вольной жизнью. Но и она надоедает, к людям потянуло. А вы?
– Третий раз погиб при исполнении по предыдущему месту службы. Теперь тут. Брат здесь живет… ну и пару свою встретил. – майор вдруг улыбнулся, необычайно мягко и светло. – Пора создавать стаю.
– О как! – слегка озадаченно откликнулся эксперт, открыл глаза, но встретившись взглядом с майором быстро отвернулся, странно выворачивая голову, так что на миг открылась шея. – Я-то одиночка.
– Так я ж никого и не заставляю. – зубасто усмехнулся майор и тут же посерьезнел. – Ладно, что здесь?
– А что здесь… – эксперт чуть слышно перевел дух. – Съели ее, товарищ майор. Если быть точным… недоели.
– Кто у нас такой… неаккуратный?
– Крупный кто-то. – равнодушно обронил эксперт. – Собственно, голова да кусок руки и остались.
– Медведи водятся? – поинтересовался майор.
– Медведи водятся. – подтвердил эксперт. – В лесхозе… в кабинете директора, и в горисполкоме еще, медведица. Только тут размах челюстей побольше будет. – он проводил глазами мешок с останками. Очень маленький мешок. – В лаборатории разберусь.
– Крови чего так много? В человеке ее столько не бывает.
Эксперт с сомнением поглядел на багровую лужу и повторил:
– Разберемся. – вскинул два пальца к берету, прощально салютуя, двинулся следом за помощниками.
Майор кивнул и направился к капитану. Тот покосился настороженно, видно, прикидывая, чего ждать от нового начальства.
– Личность потерпевшей установили?
– Сумку ее нашли. – мрачно отозвался капитан. – В стороне валялась. Деньги в кошельке. Документов нет, бабские мелочи всякие, записная книжка и билет. Вчерашний. – он кивнул на стену кинотеатра, давая понять, что билет был именно сюда.
– Билетеры ее опознали?
– Проявят фотографии, будем с ними разговаривать – не труп же им предъявлять! – огрызнулся капитан.
Майор дернул бровями, но осаживать не стал.
– Пока известно, что в кино она ходила одна, без компании. Будний день, дневной сеанс – билетов мало продали, в том ряду никто больше не сидел.
– Она что, не работала? – хмыкнул майор. – Телефоны из записной книжки уже прозвонили?
– Прикажете из дирекции кинотеатра трезвонить? – снова вскипел капитан. – Вот вернемся в отделение, поручу кому-нибудь. Пока мы не позвонили, для своей семьи она еще жива.
– Капитан, жалостливость – она для барышень-институток хороша, а нам работу свою делать надо.
– Да какая разница! – взорвался тот. – Вам же эксперт сказал – съели ее! Съели! Мы ж не преступника ищем! Не знаю, что за зверь тут был…
– Ошибаешься, капитан. – перебил его майор и с силой потянул носом воздух. Снова двигаясь абсолютно бесшумно обошел дворик по периметру, старательно держась подальше от кровавой лужи. Кивнул, словно этот обход подтвердил что-то уже известное. – Зверя не было. Здесь кроме нее самой вообще никого не было. Ни человека… ни зверя… никого живого… впрочем, и мертвого тоже. – он острозубо усмехнулся и коротко кивнув, двинулся прочь. По обсаженному старыми каштанами проспекту катили машины – среди ладных новеньких «Жигулей» и «Москвичей» дробно тарахтели «запорики». Спешащие по тротуару люди любопытно оглядывались на милицейскую суету возле белых с золотом колонн, украшающих розовый фасад кинотеатра. Майор сморщился, как от зубной боли, мазнул взглядом по таким же ярким, как фасад, афишам и полез в поджидающую его милицейскую машину. День обещал быть долгим.
«Даже слишком» – думал он вечером, когда устало расстегнув китель, сбросил его на спинку твердого, как доска, стула в отделении. Кабинет ему нравился (маленький, да свой!), отделение пока не очень, но все поправимо. За окнами стояла темень, а до возвращения домой еще долго: хотя чего и ждать от первого дня на новом месте? Он распустил галстук, поводил пальцем, оттягивая от натертой шеи жесткий воротничок и потянулся к телефону. Сейчас на него, конечно, нарычат, но домой позвонить все же надо.
Телефон зазвонил сам.
– Товарищ майор? Экспертиза беспокоит… – раздался в трубке голос утреннего знакомца.
– Да, одиночка, слушаю тебя.
Эксперт хмыкнул, то ли раздосадованный таким обращением, то ли наоборот, польщенный – и понизив голос быстро проговорил:
– Ты был прав, вожак, в человеке и правда столько крови быть не могло. На месте преступления также присутствует большое количество морской воды – будто пару бочек вылили! Причем не просто соленой, а именно морской. А имеющиеся отпечатки зубов… тут в лаборатории народ думает, что какая-то ошибка, но больше всего похоже на следы зубов… гхм… динозавра. – уже почти шепотом закончил он. – Тебе это ни о чем не говорит, майор?
– Говорит… – медленно ответил тот. – Еще как говорит. Спасибо, одиночка. С меня причитается за скорость. – и не слушая ответа, опустил трубку на рычаг. Губа его судорожно дергалась – был бы в кабинете кто еще, ему, пожалуй, показалось, что зубы майора странно увеличились, становясь похожими на клыки хищники, да и лицо как-то жутко изменилось. Но никого чужого не было, а через минуту он шумно выдохнул и снова взялся за трубку.
– Мыкола Змиевич? – когда после долгих гудков ему, наконец, ответили, в голосе его странно мешались уважительные и в то же время жестко-агрессивные интонации. – Вовкулака беспокоит… Да какой-какой, тот, что в ментовке… Ага-ага, я самый… Тут такое дело, что не худо бы вам ко мне подъехать. Боюсь, неприятности у нас: кто-то из ваших… туристов… – процедил, будто сплюнул он. – Женщину загрыз. Да не жестко, я еще мягко, «загрыз» – это такое дипломатичное определение «сожрал почти под чистую»! И вода морская вокруг. Откуда ж я знаю, может у него в организме дефицит девушек образовался? Во-во, точно не по телефону. Жду.
Некоторое время посидел, прислушиваясь к коротким гудкам в трубке и наконец пожал плечами:
– Одного не пойму, как же это я его совсем не почуял? Или водные драконы научились за собой следы вчистую замывать?
***
– Коваленко! Ты что себе позволяешь?! Ты же… голая!
– Гы-гы-гы! Коваленко – голая! – здоровенный, но при этом какой-то рыхлый и обрюзгший старшеклассник в расхрыстанной школьной форме дернул по коридору.
– Радченко! – крикнула ему вслед завуч и сожженные «химией» кудряшки на ее голове возмущенно затряслись. Но тот уже проломился сквозь толпу пятиклассников и с гоготом понесся дальше.
– Видишь, что ты натворила? – кудряшки снова запрыгали, учительница всем корпусом повернулась к возвышающейся над ней чуть не на голову старшеклассницей.
Та оторвала задумчиво-сумрачный взгляд от удирающего одноклассника и поглядела на покрасневшую от гнева учительницу:
– Мне нужно в медкабинет.
– Зачем это? – подозрительно прищурилась завуч.
– Проблемы с памятью. Совсем не помню, когда я на весь коридор кричала, что голая?
Лицо учительницы налилось багровым, так что резко проступили комочки зернистой пудры в морщинах вокруг глаз:
– Огрызаешься? Говорила я, не надо тебя в комсомол принимать! – она резко ткнула пальцем в приколотый на лямку черного школьного фартука комсомольский значок. – Позоришь значок! Посмотри, на какой разврат ты его нацепила?
Нагрудник, лямки и всю кромку туго утянутого в талию и завязанного пышным бантом фартука покрывала роскошная, тоже черная, но с легким вкраплением красного вышивка. Отчего фартук даже напоминал платья из до дыр затрепанного американского каталога, тайком ходившего по рукам в классе.
– Извините. Я, наверное, плохо учила Устав комсомольской организации. Никак не вспомню, каким пунктом там идет запрет комсомолкам вышивать? – с деланным смирением вздохнула девушка.
– Если твои вышивки на областную выставку отправили, так ты можешь учителям хамить? – взвилась завуч. – Вместо того, чтоб думать об учебе…
– Можно учиться лучше, чем на «отлично»? – изумленно распахнула глаза старшеклассница.
