Текст книги ""Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ)"

Новая хозяйка

– Извольте видеть, барышни, это и есть наш живой мост! – господин в сюртуке плавно повел ладонью, словно презентуя бонбоньерку с конфектами.

Из его спутниц под определение «барышня» в полной мере подходила лишь одна: девушка годов пятнадцати, одетая весьма небогато, но все же так, что не оставалось сомнений в ее принадлежности к дворянскому сословию. Было в ее простом и строгом платьице даже нечто, господином в сюртуке мысленно поименованное «заграничным лоском». Сквозь примерность поведения юной барышни, подкрепляемое настойчивыми взглядами компаньонки, порой прорывалась детская живость: вот и сейчас девушка приникла к окошку наемного экипажа, не отрывая глаз от открывшегося ей зрелища.

– Сядьте, Лизхен. Воспитанной барышне не престало вот так выглядывать в окошко. Что о вас подумают? – строго повелела компаньонка. Сама она ежели и относилась к барышням, то скорее к барышням престарелым: затянутую в лишенное малейших украшений шерстяное платье фигуру уже нельзя было назвать стройной, но лишь сухопарой, две резкие морщины подчеркивали впалый рот, еще одна залегла между широких бровей – и стала еще глубже, когда фройляйн одарила свою подопечную суровым взглядом.

– Анна Францевна, голубушка, что за беда коли барышня посмотрит? – вмешался еще один их спутник, чья яркая чернявость выдавала южное происхождение, а одежда – купчика средней руки.

– Позвольте и мне присоединиться к ходатайству господина Ламбракиса! Скоро уж такого не увидишь!

Жадно вглядывающаяся в окошко девочка не обернулась ни на слова компаньонки, ни на заступничество спутников. Груженая телега перед ними наконец стронулась с места, их возница щелкнул кнутом, запряженные в дорожную карету тяжеловозы дружно дернули и скрипящий рессорами экипаж въехал на мост.

Анна Францевна испуганно вскрикнула, цепляясь за сидение и даже девушка отпрянула от окна – связанная из круглых бревен секция моста поднялась перед самыми лошадиными мордами, экипаж ухнул вниз, а хлынувшая со всех сторон вода захлестнула его чуть не до середины колес. Лошади ударили копытами – вздыбившийся было перед ними деревянный помост просел под тяжестью, чуть не по самые перила уходя в воду. Гулко хлюпая, невозмутимые тяжеловозы потащили экипаж по наплавному мосту.

– Каково? По воде аки посуху! – восторженно вскричал господин в сюртуке.

– Um Gottes willen[251]251
  Господня воля! (нем.)


[Закрыть]! – стукаясь об него плечом и хватаясь за сбившуюся шляпу, простонала Анна Францевна. Плещущие у колес волны раскачивали карету будто лодку. – Скажите кучеру, чтоб немедленно поворачивал обратно! Мы здесь все погибнем!

– Никак невозможно, позади нас уж иные экипажи едут. Теперь или вперед или уж как на корабле – за борт! – рассмеялся господин Ламбракис.

– Я не вижу другого берега. – девушка высунулась наружу. Глаза ее пылали, грудь вздымалась, вдыхая непривычную мешанину запахов: гниющих у берега водорослей, свежести воды, рессорной смазки, ядреного пота усталых лошадей. Взгляд шарил по речному простору, от которого перехватывало дух: река была огромной! То серая, то почти черная, а то прозрачно-зеленая под лучами весеннего солнца. Ее воды с ревом неслись меж колес, готовые подхватить экипаж точно ореховую скорлупку. Впереди через реку тянулась редкая цепь телег и экипажей, что казалось, плыли по невидимой нити, продернутой поперек громадной реки.

– Скоро уж поедем по настоящему мосту – чудо инженерной мысли, изволите ли видеть! – объявил господин в сюртуке. – Железный, двухъярусный, да с рельсами!

Девушка высунулась в окошко еще дальше и зачарованно уставилась на каменные опоры строящегося моста, вокруг которых пенилась река.

– Это ежели построят, любезный Александр Николаевич. – пробурчал пессимистически настроенный господин Ламбракис. – Не в обиду вам будь сказано, не больно-то за год и настроили.

Оба спутника помрачнели.

– Увы… – согласился названный Александром Николаевичем господин в сюртуке. – В деле рельсового сообщения австрияки нас изрядно опережают. Вы, дорогая Анна Францевна, от Лемберга[252]252
  Ныне Львов. С 1772 по 1914 входил в состав Австрийской империи, был столицей австрийской провинции – формально независимого Королевства Галиции и Лодомерии.


[Закрыть] по чугунке следовали?

– До самой границы с Российской империей. А уж оттуда на перекладных. – утомленно вздохнула фройляйн.

– У нас меж обеими столицами уж лет тридцать как рельсовое сообщение. – слегка уязвлено заметил Александр Николаевич. – Да и в центральных губерниях тоже.

– Только мы тут в южной провинции до сих пор как дикари! – ворчливо прибавил Ламбракис.

В борт кареты ударила волна и отвлекшаяся было спором Анна Францевна снова издала задушенный писк.

– Здесь всегда такое бурное течение?

– Так ведь Днепр, фройляйн Штольц, не речка Переплюйка какая! – рассмеялся господин в сюртуке. – Как говаривал незабвенный Николай Васильевич Гоголь: «Не всякая птица долетит до середины Днепра!»

– На кареты сие тоже распространяется? – дрожащим голосом вопросила фройляйн.

– Сдается, сейчас мы как раз посредине. – усмехнулся жестокий Ламбракис. – А волнение и впрямь изрядное: не иначе как снова старое проклятье! Тут видите ли, какое дело, барышни: когда век назад генерал и всяческих орденов кавалер Василий Чертков[253]253
  Василий Алексеевич Чертков (1726 – 1793) генерал-губернатор Воронежского, Харьковского, Саратовского наместничеств. С 27 июля 1775 года – губернатор Азовской губернии. В 1776 г. в месте слияния рек Кильчень и Самара основал Екатеринослав (т.н. «первый Екатеринослав») и руководил его строительством.


[Закрыть] по поручению светлейшего князя Потемкина место для губернского города приискивал, вроде бы рассердил его кто-то из казаков местных. Уж не знаю за дело, али по самодурству, но велел генерал казака пороть, а тот возьми, и окажись характерником – колдуном, стал-быть, здешним. Ну и проклял под плетьми всю чертковскую затею, да так, что первый основанный город и вовсе паводком снесло, пришлось новое место искать. Но и тогда проклятье не отвязалось, каждые десять лет наводнения такие: не то что хибары, солидные строения начисто смывает, только на горе народишко и спасается – вооона, где собор! – купец ткнул корявым пальцем в окошко, где над завидневшемся вдали берегом пылали вызолоченные купола. – Мыслю я, как ливни зарядят, ждать городу снова речку в гости!

– Господин Ламбракис, вы пугаете дам! – заметил Александр Николаевич.

Карета еще качнулась раз, другой, кони потянули и… карета выкатилась с моста на берег. Фройляйн шумно вздохнула. Дверца распахнулась:

– То прыихалы, пани та панове, пожалте наружу! – сказал кучер.

– Позаботьтесь о багаже, любезный! – Александр Николаевич уронил монету в подставленную лодочкой ладонь кучера. – Прошу вас, Анна Францевна!

– Вы так любезны! – на ходу пытаясь поправить сбившуюся шляпу, фройляйн оперлась о поданную руку. Грохнуло – кучер небрежно свалил в растоптанную грязь немощенной площади два одинаково маленьких и потертых сундука – ее и девочки. Фройляйн растерянно огляделась, судорожно прижимая к себе ковровый саквояж.

От наплавного моста одна за другой катили телеги, а вокруг, меж натыканными в беспорядке то тут, то там деревянными складами и амбарами, глиняными мазанками, корчмами с отсыпающимися прямо под их дверями пьяными, сновал работный люд: под присмотром хмурого приказчика грузились мешки на телеги, туда и сюда катились бочки, что-то тащили, волокли, перекликались на разные голоса…

Анна Францевна завертела головой в поисках экипажа, но обнаружила лишь рассохшуюся телегу, безуспешно пытающуюся прикинуться наемной коляской. Она опасливо поглядела на скалящегося во весь рот возницу, потом потерянно – на покрытую рядном лавку телеги.

– Анна Францевна, не беспокойтесь! За мной должны прислать экипаж, я отвезу вас куда угодно! – начал Александр Николаевич.

Послышался цокот копыт и разрезая гомонящую толпу выехала открытая коляска. Щеголеватый кучер отвесил размашистый поклон:

– С приездом, ясный пане! Уж мы такие радые, такие радые! В дому дым коромыслом: и банька топлена, и водочка на ледник поставлена, и поросеночек в печи томится, все вашего возвращения дожидаются! Особливо поросеночек.

– Эк ты вкусно рассказываешь, Юхим! Поросеночек пускай еще потомится, сперва завезем дам. Вели чтоб сундуки грузили. – кивнул Александр Николаевич.

Бравый Юхим мазнул взглядом по нищенскому багажу – и по его лицу скользнуло привычное презрение слуги из богатого дома, заставившее фройляйн и ее подопечную только сильнее выпрямить и без того прямые спины. Расстояния изрядные… а люди все те же.

– Куда вас сопроводить, фройляйн? И прошу вас, без стеснений, мы же попутчики.

– С нашими дорогами попутчики – почитай, что родичи! – влез Ламбракис.

– Право же, вы так любезны, я не знаю могу ли я… – наконец решившись, фройляйн щелкнула замочком саквояжа. – Вот, сударь, извольте, собственное городское имение ее превосходительства генеральши Андреéвской.

– Это какой-такой Андреéвской? – удивился Ламбракис. – Не знаю такую!

Кучер ехидно осклабился и пренебрежительно шваркнул сундук фройляйн в коляску.

– Знаете, господин Ламбракис. – голос Александра Николаевича стал глухим и надтреснутым. – Агата Тимофеевна, по покойному супругу Андреевская.

– Ее превосходительство Хортица? – растерянно переспросил господин Ламбракис – и вполне простонародно отер рукавом заблестевшее от пота лицо.

Юхим подхватил второй сундук и понес его точно драгоценную вазу, бережно пристроив в коляску и теперь уж опасливо косясь на приезжих дам.

– Всего наилучшего, Александр Николаевич… фройляйн… мадемуазель Лизхен. – заторопился Ламбракис. На дам он старался не глядеть вовсе.

– Быть может, с нами поедете? – спросил Александр Николаевич и звучало это не как приглашение, а скорее как… мольба о помощи.

– Да куда уж мне к ее превосходительству в гостиную! – радостно откликнулся Ламбракис. – Уж лучше вы к нам, особливо юная барышня! Лучшее мороженное Ламбракиса! Буду душевно рад! – он поклонился и умчался, то и дело оглядываясь, будто боясь, что бывшие попутчики за ним погонятся.

– Надеюсь, вы понимаете, Лизхен, что приличная девушка не может принимать подобного рода приглашения? – садясь в коляску, обронила Анна Францевна.

– Да, фройляйн. – опустила глаза девушка.

– У Ламбракиса приличнейшее заведение. – неловко пробормотал Александр Николаевич.

– Но не для юной девушки. – строго возразила Анна Францевна. – Немецкая речь повсюду! – перевела разговор она. – Если вслушиваться, можно подумать, что мы в Лемберге!

Забившаяся в угол коляски Лиза стрельнула глазами в сторону Александра Николаевича: право же, фройляйн сейчас непозволительно груба с этим любезным господином!

– Хотите сказать, если вглядываться, на Лемберг вовсе не похоже? – рассмеялся тот.

На Лемберг и впрямь походило мало. Коляска вывернула от наплавного моста и покатила по проспекту, широкому, какового не бывало в Лемберге, а разве что в самой Вене. В отличие от немощеных окрестных улочек, этот был выделан камнем. Зато окрестные дома представляли собой дивное смешение даже не стилей, а… невесть чего! Каменные двух и трехэтажные строения сменялись деревянными, а те – нищими мазанками. Меж зеленью садов тут и там торчали кирпичные заводские трубы, выбрасывающие в небо черные клубы дыма, и тот оседал везде и всюду слоем жирной сажи. Присутственные места причудливо перемежались воротами, за которыми прятались усадьбы, и магазинами с броскими вывесками. Из улочки рядом с магазином «Венский шик» с выставленным в широком витринном окне корсетом, вывернуло коровье стадо и позвякивая колокольцами, побрело вдоль проспекта – мимо «Чайного дома Пронина», торгового дома «Илья Осипович Джигит и сыновья», мимо «Берлинского магазина дамского шитья» и далее, оставляя на брусчатке густые и ароматные следы.

– Зато мостовая наша – произведение Достоевского. – печально наблюдая коровье шествие, сказал Александр Николаевич.

– Федор Михайловича? – изумилась Лиза.

– Андрея Михайловича, братца его. Губернским архитектором у нас был, пока в Ярославль не перевели. – осклабился Александр Николаевич, довольный, что поймал новичка на привычную шутку местного жителя.

– Приличной барышне не стоит оказывать знакомство с литературой столь… низменной и потакающей вульгарным вкусам низших сословий. – нахмурилась фройляйн.

– Да, фройляйн. – привычно повторила Лиза.

– Немецкая речь повсюду из-за колонистов. – поторопился вмешаться Александр Николаевич. – Еще при государыне Екатерине их сюда переселили для развития здешних земель: сербы есть, даже испанцы с Минорки, от войны бежавшие, господин Ламбракис вот из греков, коих еще из татарского Крыма вывели. Но более всего немцев-меннонитов[254]254
  Течение протестантизма, в основе лежат идеи неприменения силы и непротивленчества: меннониты отказываются брать в руки оружие. Каждый раз, когда государственные власти пытались заставить меннонитов проходить службу в армии, те отправлялись в массовую эмиграцию. Во второй половине XVIII века группы меннонитов прибыли в Российскую империю по приглашению Екатерины II. Им была обещана свобода вероисповедания и свобода от военной и гражданской службы, дана льгота от податей на 10 лет, и каждому семейству отведено по 65 десятин земли и по 500 рублей на проезд и обзаведение. Первые меннонитские колонии возникли в Хортицкой волости Екатеринославской губернии.


[Закрыть]. Так что у нас не город, а прям нашествие «двунадесят языков»!

– Ци немци, скажу вам, пане, то таке! – сидящий на козлах Юхим обернулся. – Брательник мой до них на экономию[255]255
  Крупное хозяйство, использующее наемный труд и сельхозмашины


[Закрыть] нанялся, так теперича сотоварищи хотять губернатору донос писать. Бо чим ци нехристи робитников кормять? Беруть свынячу кишку, сують ее в таку соби дьяволову машинерию, ручку крутять – и лезет та кишка, вся понапиханная требухой, та ще Бог зна чем! Ломтями режут, та людям йысты дають! А чи може православна людына таку гидоту йсты? И название у нее теж мерзенное… – Юхим скривился и сквозь губу процедил. – Ков-ба-са! Тьху! Недарма кажуть: шо немец – шо чорт, однаково.

– Ты, Юхимка, не рассуждай, ты на дорогу гляди! – смущенно покосившись на фройляйн, прикрикнул Александр Николаевич. – На Полицейскую повернешь, к Агате Тимофеевне.

– Слушаюсь. – разбитной Юхим вжал голову в плечи и уж совсем шепотом выдавил. – Прощенья просим! – щелкнул вожжами, подстегивая лошадей.

Коляска повернула, проехала по довольно ухоженным улицам и наконец остановилась перед кованными воротами. Ворота открылись, коляска въехала внутрь и сделав круг, остановилась у парадного крыльца особняка.

– Александр Николаевич! – солидный, как адмирал, дворецкий радостно всплеснул руками. – Уж приехали! То-то барыня обрадуется!

– У меня для твоей барыни еще большая радость! Барышни, прошу! – он подал руку Лизе. Та смутилась, оглянулась на Анну Францевну – немка кивнула. – Доложи! – велел Александр Николаевич.

Следом за торопящимся дворецким они прошли через комнаты. Лиза очень старалась не вертеть головой, разглядывая шелк на стенах и гнутые мебли: ей уж ясно было, что насколько сам город в подметки не годится старому Лембергу, настолько же здешняя усадьба роскошней дома, в котором она жила ранее. Дворецкий распахнул высокие, с позолотой двери – оттуда донесся гул голосов и легкий звон посуды – и торжественно провозгласил:

– Титулярный советник Поль Александр Николаевич[256]256
  Поль Александр Николаевич (1832 – 1890) – первый почётный гражданин г. Екатеринослава, родоначальник местной геологии, археологии и металлургической промышленности


[Закрыть]! С дамами…

– Ах! О Боже мой! – сквозь распахнутую дверь донеслись возгласы: изумленные, радостные.

Еще шаг и Лиза оказалась в залитой светом гостиной, где в глубоких креслах пред малыми столикам восседали дамы с тонкими чайными чашечками в руках. Высокая грузная старуха во вдовьем уборе поднялась из кресла и протягивая руки, шагнула навстречу:

– Александр Николаевич, голубь мой, вот уважил так уважил! Прямиком из Парижа да ко мне!

– Здравствуйте, Агата Тимофеевна! – Александр Николаевич склонился над ее рукой. – Не мог отказать себе в удовольствии видеть вас, а также сопроводить своих попутчиц.

Анна Францевна выступила вперед – под вопросительный взгляд старухи – и Лиза почувствовала, как у нее сжимается в груди, а в ушах гулко бьется кровь.

– Семейством шляхтичей Галицких мне поручено… – голос Анны Францевны звучал с неторопливой торжественностью. – Сопроводить до вас, ваше превосходительство, мою воспитанницу, единственную дочь племянника вашего, Григория Варфоломеевича Хортицы и панночки Ядвиги Галицкой. Позвольте представить вам, Лизавета Григорьевна Хортица.

У Лизы подогнулись ноги, и она не столько присела, сколько упала в реверанс.

Тонко и дрожаще звякнула поставленная на блюдце чашка.

– Я и не знала, что у покойного Гришеньки… есть дочь. – трепещущим голосом выдавила сухопарая пожилая дама, тоже затянутая в черное.

– Зато я знала! – торжествующе вострубила старуха.

– Свидетельство о венчании родителей Елизаветы Григорьевны, а также выписка о крещении дитяти у меня с собой. – отчеканила Анна Францевна.

– Да на кой мне твои бумажки, что ж я, родную кровь не признаю! – взревела старуха. – Я уж заждалась, а вы все не едете и не едете! Уж не желала ли твоя Лембергская родня спрятать тебя от меня? Ну дай же я на тебя посмотрю!

Старуха надвинулась на Лизу – огромная, громогласная, пышущая радостью, ее пухлые, унизанные перстнями руки схватили девочку за плечи, отодвинули. Пронзительные, такие же зеленые, как у самой Лизы, глаза глянули будто в самую душу, точно видя ее насквозь: от собранных в косу черных волос до аккуратно, чтоб никто не заметил, зашитых чулок в башмаках. Голова закружилась еще сильнее – глаза старухи оказались близко-близко… и в этих глазах Лиза увидела бурную радость, сменившуюся сперва недоумением, потом ошеломлением… а потом и ледяным, запредельным ужасом!

– Ядвига? – пухлая средних лет дама собрала губы в неодобрительную куриную гузку. – Уж не католичка ли? Как они могли быть венчаны: надо бы проверить.

– Да… Ты, попадья, права, проверить надо. – глухо сказала генеральша и ее пальцы вдруг стиснулись на Лизиных плечах до боли, как звериные когти. – А до той поры пусть девчонка в сиротском приюте поживет. – и оттолкнула девушку от себя, так что та чуть не упала.

Над гостиной повисло ошеломленное молчание… прерванное заливистым смехом молодой красивой женщины, одетой по последней берлинской моде:

– Извольте получить, попадья-матушка! А не говорите таких глупостей!

– Да я что ж… не серчайте на дуру, ваше превосходительство, не подумавши ляпнула. – «куриная гузка» разжалась, лицо попадьи стало испуганным и притом даже милым, и она отчаянно замахала на генеральшу обеими руками. – Кто ж осмелится усомниться: родители венчанные, дитя законное – старый казацкий, полковничий род, последняя кровь! Просто неожиданно так-то…

– Присаживайтесь, фройляйн… – красивая дама вопросительно приподняла брови.

– Фройляйн Штольц. Госпожа Островская, Вера Сергеевна, здешняя дворянка. – поспешил представить Александр Николаевич.

– Присаживайтесь и раскройте нам тайну: как вышло, что у столь рано и трагично покинувшего нас Григория Варфоломеевича в Лемберге – почти взрослая дочь? И мы вовсе ничего о ней не знаем. – сладенько протянула госпожа Островская, бросая на генеральшу насмешливый взгляд.

– Да-да… – генеральша с силой провела ладонью по лбу, точно пытаясь проснуться от кошмара. – Пусть подадут еще чаю. Ну что же ты встала? – генеральша уставила на замершую посреди залы Лизу дышащие яростью зрачки. – Или ты русского языка не разумеешь? Она говорит по-русски, фройляйн?

– Да, ваше превосходительство. – пробормотала Лиза.

– Так и садись! Вон туда, в кресла, где Оленька!

Оленька, что за Оленька? Испуганной мышиной побежкой Лиза проскочила к указанному ей креслу.

– А Оленька – это я! – из-за прикрывающей ее загнутой спинки выглянула хорошенькая, как куколка, белокурая девочка – и тут же спряталась обратно, утонув в глубинах кресла.

– Панночка Елизавета владеет несколькими языками, в том числе и русским. – принимая чашку чая, с достоинством сообщила фройляйн. – А тайны никакой нету. В 1870 году, будучи секретарем дипломатической миссии, направлявшейся в Вену, молодой господин Хортица подхватил весьма изнурительную лихорадку, и был оставлен на излечение в поместье шляхтичей Галицких. Где и познакомился с двоюродной племянницей хозяев панной Ядвигой, каковое знакомство и завершилось весьма… скоропалительным венчанием, совершенным без согласия дядюшки и тетушки панночки, как ее законных опекунов.

«Еще бы они согласились, когда своя дочка есть» – подумала Лиза и губы ее едва заметно скривились. Маленькой она изрядно страдала от тиранства панночки Беаты, матушкиной троюродной сестрицы, красивой, обласканной что родней, что прислугой… и безмужней. Как не хороша была панна Беата, а заезжий молодец взял, да и выбрал тихую бесприданницу, живущую у родни из милости.

– После имевшего место изрядного скандала, Григорий Варфоломеевич отбыл к месту службы. Взять с собой молодую супругу он не имел возможности как по причинам служебным, так и в связи с ее… деликатным положением.

– Как же так, Агафьюшка? – сухопарая дама в черном, та, что едва не обронила чашку при Лизином появлении, всплеснула руками. – А что же мы-то? Надо же было девочку сюда забрать!

– Ежели Гришка, паршивец, женился без теткиного позволения, так и о супружнице своей должон заботится сам. – проворчала генеральша и уже тише добавила. – Да и не знала я.

– Да и не интересовались знать. – вроде бы собственной чайной чашке сообщила госпожа Островская. – Что у нас там в 70-х то было? – она прищурилась как кошка. – Йоська Аптекман со товарищи «в народ ходил»? Наладил кузню в Славянке: ковал плохо, зато насчет французского социализма окрестных крестьян просвещал изрядно хорошо, за что был теми же крестьянами столь же изрядно бит. То ли за социализм, то ли за погнутые при увлеченности разговорами рессоры, да неподкованных коней. А любезнейшая Агата Тимофеевна всячески его деятельности способствовала.

– Вера Сергеевна, как вы можете столь уничижительно! Да еще при господине Карпасе[257]257
  Карпас Моисей Юдович (1852–1917) – переселившись в Екатеринослав в 1881 г., к 1917 г. был его богатейшим купцом. Инвестировал капиталы в «Южно-Русское Днепровское металлургическое общество», «Русское товарищество торговли цементом», Варшавское страховое общество, Боковский антрацитовый карьер и др. Был гласным Городской Думы, финансировал создание Высшего горного училища, Коммерческого училища, Высших женских курсов, Еврейского Политехнического института. Один из основателей гос-ва Израиль.


[Закрыть]! – вскинулась сухопарая дама.

– Мое замечание не имеет отношения ни к национальной, ни к религиозной принадлежности уважаемого Моисея Юдовича, а только выражает крайнее неодобрение деятельности господина Аптекмана. – Вера Сергеевна кивнула.

– Я на свой счет и не принял. – раздался ответ, и Лиза только сейчас заметила двоих, сидящих также тихо, как и она сама. Один был невысок и субтилен, одет солидно, как одевались молодые шляхтичи из строгих семейств Лемберга, только характерный профиль выдавал, что к шляхте г. Карпас никак принадлежать не мог.

– Йосип Аптекман был великий человек! – с чувством прогудел второй молодой человек – вполне славянской внешности, наряженный как рабочий на праздник, и огромный, точно медведь. И такой же небритый-лохматый. – За то на него жандармы и взъелись.

– Он и сейчас такой же великий человек – в Германии. – не оглядываясь, бросила госпожа Островская.

– Господа, быть может мы дослушаем Анну Францевну? – взмолилась сухопарая дама.

– Это моя мама. – сообщила Оленька, снова выныривая из глубин кресла так неожиданно, что Лиза невольно вздрогнула, расплескав поданый горничной чай. – Бедный папенька был младшим братом генерала Андреевского, мужа тетушки Агаты. – и снова спряталась.

Лиза печально посмотрела на свою чашку – обод блюдца был неопрятно залит чаем. Как у крестьянки какой. Она покосилась на горничную: конечно, та видела! Фу, стыдно как, а уж что скажет фройляйн… Денег нет, платий – тоже, и манерами блеснуть не вышло. Лиза тяжко вздохнула и поднесла чашку к губам – с дороги пить хотелось неимоверно.

– Гхм… э-э… – Анна Францевна смущенно откашлялась. – Будучи в отсутствии по делам службы, Григорий Варфоломеевич регулярно высылал жене и дочери часть своего жалованья.

«И только благодаря этим деньгам нас не выкинули вон. Поиздержались шляхтичи Галицкие в поисках достойного жениха тетушке Беате». – Лиза сделала глоток чая.

Гости смотрели кто куда, лишь бы не на Агату Тимофеевну. Толстые щеки генеральши налились свекольной краской. Вера Сергеевна не улыбалась: не дрогнули брови, не появилось саркастичной складочки в углу рта. Она невозмутимо пила чай.

Лиза замерла с чаем во рту и молилась только о том, чтоб на нее саму никто не взглянул.

– Но после трагической гибели Григория Варфоломеевича в первые же дни русско-турецкой войны[258]258
  1877 – 1878 гг. Война между Российской империей и союзными ей балканскими государствами с одной стороны, и Османской империей – с другой. По ее результатам Болгария стала автономным княжеством, были признаны независимость Черногории, Сербии и Румынии, Австро-Венгрия заняла Боснию и Герцеговину, Англия – Кипр, Россия вернула южную часть Бессарабии, потерянную после Крымской войны, присоединила Карскую область, населённую армянами и грузинами, и заняла Батумскую область. Дунай стал свободен для судоходства.


[Закрыть], и этот источник средств пресекся. – не отрывая глаз от собственной чашки продолжала бубнить фройляйн. – А уж после смерти пани Ядвиги всего через два года опосля супруга, господа Галицкие и вовсе не имели возможности содержать сироту, и предприняли меры к розысканию ее родичей.

«Хорошо хоть вовсе не выкинули как щенка шелудивого. Или не столь уж хорошо?» – Лиза аккуратно, очень аккуратно поднесла чашку ко рту и опустила обратно.

– …каковые через некоторое… через изрядное время и увенчались успехом. – Анна Францевна, не вставая, поклонилась генеральше.

– Что там у нас было в 1877 да в 78-м? – меланхолично вопросила дотошная Вера Сергеевна. – Неустанным попечением Агаты Тимофеевны об отечественных liberté, égalité, fraternité[259]259
  Свобода, равенство, братство (фр.), лозунг Великой Французской революции 1789 – 1799 гг.


[Закрыть] наши здешние господа «сен-жебунисты»[260]260
  По аналогии с «сен-симонизмом», французским течением утопического социализма XIX в. Народнический кружок «сен-жебунистов», возглавляемый молодыми дворянами братьями Николаем, Владимиром и Сергеем Жебуновыми, возник в Павлоградском уезде Екатеринославской губернии. Его члены стремились к «народному благу» через просвещение крестьян и развитие сельских общин. Отрицали необходимость капиталистического (финансового и индустриального) развития страны.


[Закрыть] в Париже обретались, да брошюрки, повествующие крестьянам об их тяжкой доле, во французских типографиях печатали.

– Я счастлива, что молодые люди наднепрянских земель столь неравнодушны к будущности державы! – горячо вскричала генеральша. – Что они готовы идти по пути реформ, готовы бороться со всем старым и костным! Придет день, дорогая моя Вера Сергеевна, и этих юношей назовут героями! А что я их к тому побуждаю – для того и на свете живу!

«Может, и к лучшему бы, кабы ее превосходительство продолжала заниматься странными молодыми людьми с еще более странными именованиями, а я осталась… пусть даже с шляхтичами Галицкими!» – подумала Лиза, глядя в чайную чашку. – «По крайней мере тетушка Беата мне б в чай сонного зелья не подлила, да еще в такой дозе, что и помереть недолго».

– А потом сии неравнодушные молодые люди убивают Государя Императора[261]261
  Убийство Александра II в 1881 г.


[Закрыть]! – отчеканила Вера Сергеевна и сама испугалась собственных слов.

На гостиную пала тишина: тема была опасная, рискованная была тема. Гости украдкой переглядывались, нервно косясь друг на друга. Генеральша надулась, только одетый по-рабочему здоровяк ухмылялся зло и язвительно, скаля крупные желтые зубы.

– Гхм… каково вы съездили, Александр Николаевич? – откашлялась Оленькина матушка, взявшая на себя роль миротворицы.

– Удачно и весьма! – оживился господин Поль. – Можете поздравить меня, господа, французы согласились с нами сотрудничать, «Акционерное товарищество железных руд» создано!

– Браво, Александр Николаевич, поздравляем! – зазвенели голоса.

– Однако работать оное начнет только при условии завершения моста и железнодорожной ветки. – уже тише прибавил он. – А последние изрядно замедлились в строительстве. – он испытывающе поглядел на генеральшу.

– Общество Варшавского сталелитейного производства готово перебраться к нам и даже строить завод. И закладывать домны. – негромко произнес Моисей Карпас. – Но они ставят то же условие: мост и дорога. – и тоже посмотрел на генеральшу.

– Не о том вы думаете, господа! – Агата Тимофеевна капризно скривилась. – Все эти ваши рельсы, железо: разве стоит сие внимания, пока народ страдает в неволе и бесправии, а держава погружается в нищету и мздоимство? Думаете, Александр Николаевич, не знаю, какую вы взятку в Петербурге дали для строительства вашей разлюбезной дороги? Разве достойное это приложения ваших сил и капиталов? Вместо того, чтоб бороться за права простого люда, вы боретесь за… руду? Право же, стыдно, друг мой! Воля ваша, я знать не желаю вашу железную дорогу и на том мое последнее слово!

– Только люд рабочий эксплуатируете, господа капиталисты! – проурчал лохматый юноша.

– Сейчас строительство встало. – господин Карпас метнул быстрый взгляд на Агату Тимофеевну. – И никакой эксплуатации. Только и заработной платы рабочим никакой. Быть может когда-нибудь, господа, и наступит золотое время, что мы, капиталисты-эксплуататоры, и вовсе будем не нужны. Но до тех пор со столь не любимыми Агатой Тимофеевной рудами и железом рабочий имеет курицу в котелке, а без оных – крапиву да лебеду. Думается мне, что сперва рабочий люд все же желает курицу, а права уж потом.

– Даже если я потрачу все свое состояние на азбуки для неграмотных, а сама пойду учительствовать в деревнях, где, позвольте узнать, возьмутся новые азбуки, когда эти поизносятся? – резко спросила Вера Сергеевна.

– Да уж слыхала, душа моя. Желаете кирпичный заводик поставить да доход получать? – язвительно, точно издевку какую, произнесла Агата Тимофееевна.

– А и желаю, ваше превосходительство! Коли с плавкой руды дело пойдет, свой кирпич куда как пригодится. На строительство столь любезных вашему сердцу народных просветительных учреждений тоже. Работники понадобятся грамотные, вот и будут им реальные училища и прочие полезные заведения.

– Горное училище бы открыть. А то и университет. – и Александр Николаевич предвкушающе прищурился – как мечтающий о сметане кот.

– Не моя то печаль, государи мои, и меня никак не касаемо. – равнодушно бросила генеральша. – А вы что же дальше делать собираетесь, Анна Францевна?

– У шляхтичей Галицких более нет детей, нуждающихся в обучении. Мне было поручено сопроводить Лизхен, далее могу следовать в Киев, где мне обещано место в приличном семействе.

– Вот и ладно. Доставили девочку и езжайте себе с Богом. Скажете, куда сундук ваш отправить. – холодно бросила генеральша и на гостиную вновь пало молчание.

Изгоняемая фройляйн побледнела, потом покраснела чуть не до слез, потом стиснула губы и поднялась:

– Не стоит утруждаться, ваше превосходительство. Господа… – короткий книксен и фройляйн шагнула к двери.

– Не торопитесь. Поедемте со мной, фройляйн. Поужинаете, выспитесь с дороги, а там и подберем вам достойную оказию до Киева. – не глядя на хозяйку, решительно поднялась Вера Сергеевна.