Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Соавторы: Тимур Машуков,Дмитрий Дорничев,Оливер Ло,Иван Басловяк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 197 (всего у книги 343 страниц)

– Ты… всего лишь… человек! – прошипел Разумовский, вжимая свой клинок в мой световой щит. Синие факелы в его глазницах лизали мое лицо, пытаясь выжечь душу. – Меркнешь! Стареешь! Умрешь! Я – вечен! Я служу Вечности!

– Ты служишь Смерти, Григорий, – сквозь стиснутые зубы выдавил я.

Давление было чудовищным. Он черпал силу из самого храма, из той бесконечной зимы, что сгустилась за его спиной в образе Мораны.

– А я служу Жизни. И она жжет сильнее любого твоего холода.

Я сделал шаг вперед. Всего один. Но в этом шаге была тяжесть поколений, тех, чья кровь текла во мне. Золотой свет уплотнился, зазвенел, как настоящий металл, и отбросил его лезвие. Разумовский отлетел на пять шагов, скользя по льду, как тень. Его лицо исказила гримаса первобытной злобы. В ней не осталось ни следов того изощренного царедворца, ни даже марионеточной безэмоциональности. Это было чистое, нефильтрованное бешенство ребенка, у которого отняли игрушку.

– ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ НАГЛОСТЬ! – его голос рванул тишину, превратившись в скрежет тысяч льдин. Он вскинул руки, и земля вокруг нас вздыбилась.

Не просто поднялись глыбы. Из мерзлоты вырвались кости. Не скелеты, а сплетения костяных шипов, реберных копий, черепных бастионов. Это была архитектура смерти, возникающая со скоростью мысли. Костяные пики рванулись ко мне со всех сторон, стремясь пронзить, сковать, распять на этом адском частоколе.

Я не стал уворачиваться. Я развернулся.

Экскалибур в моей душе повернулся лезвием к самой реальности.

Я провел рукой по воздуху, и золотой свет пошел волной. Не разрушительной. Разоблачающей. Он не ломал костяные конструкции. Он показывал их суть. И сутью этой были не воины, не герои, а толпы безликих страдальцев, насильно вырванных из покоя и спрессованных в уродливые формы. В воздухе проступили лики – искаженные мукой, пустые, безумные.

– Смотри, Григорий! – крикнул я, и мой голос гремел над полем, заглушая вой метели. – Смотри, на чем строится твоя «вечность»! На украденном покое! На лишенном права хорошего посмертия!!!

Мои духи, сбросив ледяные оковы, взревели в унисон. Их ярость теперь была направлена не на щупальца тьмы, а на саму несправедливость. Земляной Медведь ударил лапой по частоколу, и тот рассыпался не в щепки, а в облако пепла – прах, наконец-то получивший освобождение. Огненный Волк пронесся сквозь строй, и его пламя было не жгучим, а очищающим, сжигающим цепи привязки к мучителю. Водяная Змея обвила костяную башню, и хрусталь ее тела стал линзой, через которую хлынул свет – он растворял скорбь, смывал ее в небытие…

Глава 25

Глава 25

Разумовский протяжно выл. Не от боли, не от страха, а от ярости. Его власть таяла на глазах, и он это чувствовал кожей – той самой бледной, мертвой кожей, что начала трескаться, обнажая сияющую изнутри синеву.

– Вы! Вы все – тлен! Пыль! И я вас смету!

Он взмыл в воздух на вихре черного снега, возносясь над площадью, как падший серафим. Его руки описывали в небе сложные знаки, и пространство перед Храмом начало рваться.

Из образовавшихся разрывов, похожих на черные раны в полотне мира, полезли генералы Нави.

Их было трое. Первый – исполин в доспехах из вороненого, покрытого инеем металла, с лицом, скрытым шлемом в форме замерзшего черепа мамонта. В руках – двуручный топор, каждое движение которого рождало в воздухе трескучие морозные трещины.

Второй – высокая, прямая, как пика, фигура в рваном плаще из теней, с лицом, постоянно меняющимся, как отражение в разбитом зеркале; его длинные пальцы находились в беспрерывном движении, сплетая из нитей абсолютного нуля сети-ловушки для душ.

Третий – нечто бесформенное, плывущее, сгусток тьмы с множеством красных точек-глаз, источающий страх такой плотности, что от него замерзала кровь в жилах.

Они вышли, и сама реальность затрепетала. Это была не просто сильная нежить. На зов Разумовского явились сановники царства Мораны, воплощенные законы небытия.

Я почувствовал, как мои духи невольно дрогнули под тяжестью их потусторонних взглядов. Даже моя воля на мгновение сжалась, как цветок перед полярной ночью.

Разумовский, витая над ними, указал на меня дрожащим от злобы и нетерпения пальцем.

– Сокрушите его! Развейте его душу по ветру! Пусть его имя станет синонимом забвения!

И генералы двинулись. Их шаги были мерными, неумолимыми, как спуск ледника.

Но они не прошли и десяти шагов.

Слева от меня, тихо, без вспышек и рева, встала еще одна фигура. Не дух стихии. Дух воина. Он был высок, суров, одет в добротную, потертую в боях кольчугу, накинутую на простую одежду. В руках – длинный, тяжелый меч, знакомый до боли. Лица не было видно, оно терялось в ярком свете, но осанка, эта непоколебимая, княжеская стать, были мне роднее всего на свете.

Отец.

– Этих, сынок, – раздался его голос, глухой, будто доносящийся из-под толщи земли, но твердый, как гранит, – этих на себя возьму я. У тебя свой есть.

Я не мог говорить. Ком стоял в горле. Я лишь кивнул.

И тогда справа, сзади, со всех сторон – вышли мои духи-воины. Те, кто пал, не сдавшись врагу. Не призраки в романтичных доспехах. Это были простые люди. В кожаных доспехах, в стеганых ватниках поверх кольчуг, с секирами, мечами, просто с тяжелыми дубинами. Их лица были смутны, но в глазах у каждого горел тот самый огонь. Огонь «за родные березы». Огонь «чтоб дети жили». Огонь правды.

Их насчитывалось не так много, как у Разумовского. Но их было ровно столько, сколько нужно. Тех, кто дошел с нами до конца.

Они молча выстроились в щит перед генералами Нави. Ни крика, ни боевого клича. Тишина. Тишина, которая страшнее любого вопля.

Генерал-исполин замедлил шаг. Его череп-шлем повернулся к отцу.

Мой отец поднял меч. Знакомое, будничное движение.

– Ну что, твари ледяные, – проговорил он, и в его голосе звенела та самая, невозмутимая, вечная сила русской земли, – попробуйте пройти. Только учтите – мы сюда помирать пришли. Нам уже не страшно. А вам?

И он пошел на них. Не бегом. Шагом. Твердым, тяжелым шагом пахаря, идущего за сохой. За ним без звука двинулись его воины. И столкнулись две эпохи, две правды – мертвая, вымороженная дисциплина небытия и живая, яростная, неписаная доблесть тех, кто защищал свой дом.

Началась бойня. Тихая, страшная, беспощадная. Ледяной топор исполина рассекал воздух, но меч отца парировал его удары с грубой, неотразимой простотой. Теневой ткач забрасывал сети, но воины рвали их голыми руками, потому что душа, полная правды, не боится паутины лжи. Сгусток страха излучал ужас, но на этих лицах, видевших смерть в лицо, не осталось места для нового страха.

Разумовский смотрел на это сверху, и его бешенство перешло в какую-то надрывную, истерическую ярость.

– НЕТ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! КАК ОНИ СМЕЮТ⁈ КАК ОНИ СМЕЮТ ЕЩЕ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ⁈

Он исступленно рвал на себе остатки одежды, и синее пламя било из него фонтанами. Бывший Хозяин потерял всю свою театральность, весь холодный расчет. И стал воплощением поражения, просто сгустком оскорбленного зла.

И это была его ошибка.

Пока он кричал, я действовал. Я не стал парить в воздухе, не стал метать молнии. Сделал лишь то, что умел лучше всего. Я пошел на него. По льду. Каждый мой шаг был тяжел и осознан. Золотой свет вокруг меня сгущался, превращаясь в доспехи из сияния. В правой руке пламя времени вновь вспыхнуло – серое и неумолимое.

– Спускайся, Григорий, – сказал я, и мой голос прозвучал до боли обыденно на фоне его визга и грохота битвы. – Или я достану тебя и оттуда.

Он с ревом обрушился на меня. Теперь он не фехтовал. Он бил. Дико, безобразно, сметающе. Ледяные клинки возникали и рассыпались, волны холода били веером, острые осколки смерзшегося времени летели в лицо. Он был как буря, как лавина.

А я ощутил себя скалой. Парировал его атаки. Не спешно, но всегда вовремя. Мои удары были не столь многочисленны, но каждый – с ювелирной точностью. Серое пламя отнимало силу у его заклинаний, превращая их в пыль еще до завершения. Золотой свет Экскалибура отражал удары, и с каждым таким отражением Разумовский взвизгивал, как будто его самого били по голой нервной ткани.

Я видел его глаза. Вернее, эти синие огни. В них теперь бушевало не только бешенство. В них прокрадывался страх. Животный, панический страх твари, осознавшей, что конец – реален.

– Не подходи! – завопил он, отлетая после очередного столкновения. На его груди дымилась черная отметина, оставленная моим серым пламенем. – Я… я могу дать тебе силу! Вечную жизнь! Власть над смертью! Вместе мы… мы сможем низвергнуть даже Ее! – он бросил взгляд на безмолвную статую Мораны.

– Мне не нужна твоя власть над смертью, – я продолжал идти. – Мне нужна справедливость для жизни.

Я пропустил его очередной, отчаянный выпад, пропустил ледяное лезвие в сантиметре от лица, и нанес свой ответный удар. Не мечом. Кулаком, обернутым в яркое пламя.

Удар пришелся ему в солнечное сплетение. Не было звука удара по плоти. Был звук трескающейся эпохи. Звук лопнувшей пустоты.

Разумовский изогнулся, из его рта вырвался не крик, а сухой, пепельный выдох. Он откатился по льду, потеряв весь свой запал, и встал на колени. Синий свет в его глазницах померк, стал неровным, мигающим, как свеча на ветру.

– Нет… – простонал он, глядя на свои руки. Они начинали рассыпаться по краям, превращаться в мелкую, темную пыль, уносимую ветром. – Нет… этого не может… Я слуга Вечности… Я…

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И в этом взгляде, сквозь боль и страх, на миг мелькнуло что-то старое. Что-то человеческое. Осколок того Григория Разумовского, который когда-то строил планы в теплых палатах, а не леденел в услужении у смерти. Мелькнуло – и погасло, задавленное всепоглощающей ненавистью.

– Если я паду… то ты… ты падешь со мной!

Он с хрипом вскочил, собрал в комок ВСЮ оставшуюся в нем силу, всю ярость, весь холод, всю кривду своей незаконченной жизни.

И выпустил ее не в меня. Он вогнал этот сгусток негативной энергии в лед под нашими ногами.

Площадь перед Холодным Храмом содрогнулась.

Лед встал дыбом. Трещины, подсвеченные синим огнем изнутри, побежали во все стороны, как молнии. Из образовавшихся разломов рванули вверх столбы адского, негасимого холода, смешанного с черной магией вырождения.

Это был не призыв, не ритуальная магия. Он спровоцировал самоубийственное землетрясение. Рушил все вокруг, чтобы погрести меня под обломками этого проклятого места.

Казалось, сам воздух превращался в битое стекло. Мир дрожал и звенел, готовый развалиться на куски. Где-то рядом рухнула одна из ледяных колонн, сокрушая духа-воина. Генералы Нави, пользуясь хаосом, усилили натиск. Отец и его рать отбивались, но их строй дрогнул.

Я стоял в эпицентре этого безумия, чувствуя, как лед уходит из-под ног, как холод, способный заморозить саму мысль, лижет мое тело. Над нами, нависая, смотрела каменная гримаса Мораны. И ждала.

Я посмотрел на коленопреклоненного, разваливающегося на части Разумовского. На его торжествующую, искаженную улыбку.

Победа была близка. Он был сломан. Но смертельно раненый зверь – самый опасный. Он увлекал меня в бездну вместе с собой.

Мне нужно было закончить это. Сейчас. Пока храм не рухнул нам на головы. Пока эта волна кривды не поглотила последние островки правды, за которые бились отец и его воины.

Я вобрал в себя весь свет. Все пламя. Всю волю. И приготовился к последнему прыжку сквозь бушующий хаос, к тому, чтобы нанести финальный удар.

Битва вступила в свою самую отчаянную, самую разрушительную фазу. Исход висел на волоске.

Мир вокруг был не просто хаосом. Он был агонией самой реальности. Ледяные плиты площадки вздымались и рушились, как осколки разбитого зеркала богини. Столбы сизого, ядовитого холода били из разломов, выедая саму память о форме и цвете. Воздух звенел, натянутый до предела, готовый лопнуть и разрезать все живое. А в центре этого безумия, на коленях, улыбался нечеловеческой улыбкой Разумовский. Он умирал. Но он решил, что я умру первым.

– ВМЕСТЕ! – его голос был уже не голосом, а скрежетом ломающихся мировых осей. – В БЕЗДНУ! ВМЕСТЕ!

Он был воронкой, всасывающей в себя остатки магии этого места, вытягивающим жизненную силу даже из своих генералов. Отец и его воины, сбившись в кольцо, отчаянно отбивались от ослабевших, но все еще смертельно опасных слуг Нави. Я видел, как тенистый ткач рвал сети на глазах, но ледяной исполин все еще бился с отцом, и каждый удар его топора отзывался во мне тупой болью.

Нужно было кончать. Сейчас. Пока отец не пал. Пока Видар, сокрушавший ледяных големов на подступах к подиуму, не был погребен. Пока эта агония не перешла в необратимую смерть для всех нас.

Я вдохнул. И вдохнул не воздух – воздух здесь кончился. Я вдохнул время. Ту самую тихую, мощь распада, что копилась во мне. Я вобрал в себя не только свои силы. Протянул нити к своим духам – к замерзающей Змее, к пылающему Волку, к непоколебимому Медведю, к парящему Орлу. К каждому воину в отцовском строю. Я взял у них каплю их сути: стойкость воды, ярость огня, твердость земли, свободу ветра, непреклонную волю павших.

И сплел из этого всепоглощающее НЕТ.

Нет – твоему хаосу.

Нет – твоей лжи.

Нет – твоей украденной вечности.

Я не стал прыгать. Просто исчез с того места, где стоял. Ледяная глыба, которая должна была меня раздавить, рухнула в пустоту.

А я появился прямо перед Разумовским. Не телепортировался. Прошел сквозь бурлящее пространство по кратчайшему пути – пути воли.

Он вздрогнул, его безумная улыбка замерла. Синие огни глазниц отразили мое лицо – окровавленное, иссеченное льдом, но спокойное. Спокойное, как лезвие перед ударом.

– Пора уходить, Григорий Андреевич, – тихо сказал я. – Ваше время подошло к концу. Покойтесь с миром.

В правой руке у меня не было материального меча. В ней был сгусток всех собранных смыслов. Он был и золотым светом Экскалибура, и серым пламенем времени, и силой четырех духов, и криком отцовской дружины. Он был Правдой. Простой, неудобной, неизбежной.

Я вложил в удар всю тяжесть этой Правды.

Он не пытался уклониться. Может, не мог. Может, понял всю тщетность борьбы. Он лишь вскинул свои ледяные когти, чтобы принять его.

Мое оружие встретилось с его защитой.

И прошло сквозь нее. Как солнечный луч сквозь утренний туман. Как тишина сквозь шум. Как смерть сквозь ложь о бессмертии.

Не было грохота. Был тихий, чистый звук – звон. Как будто ударили по хрустальному колоколу, забытому в вечной мерзлоте.

Серое пламя, золотой свет, ярость стихий – все это разом хлынуло внутрь него. Внутрь той пустоты, что он называл собой.

Разумовский замер. Его глаза – эти синие фары – вспыхнули на миг ослепительно белым. И мне показалось, что в них на этот краткий миг мелькнула… благодарность, а затем… Они погасли. Совсем. Окончательно. Остались лишь темные, бездонные провалы.

Его ледяные доспехи остановились в середине движения. Потом на них, от точки удара в центре груди, побежала тончайшая сеть трещин. Трещины светились изнутри тем же смешанным светом – золотым и серым.

Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать. Но изо рта вырвался лишь пепел и тихий шепот, в котором слились тысячи голосов, тысячи его жертв, наконец-то получивших голос:

– Спасибо…

И тогда Григорий Разумовский, бывший князь, Хозяин, раб Мораны, рассыпался.

Не в кровавое месиво. Не в кости. Он рассыпался, как замок из песка под ветром. Мелкий, сухой, серебристо-черный пепел, подхваченный внезапно налетевшим вихрем. Вихрь этот был не ледяной, а теплый, почти горячий, несущий в себе запах далеких полей и дыма домашнего очага. Он кружил над площадью, поднимая пепел бывшего врага все выше и выше, к черному небу Нави, пока тот не растворился, не стал частью вечного холода, но уже не злобной, а просто… природной.

На площадь опустилась тишина.

Грохот битвы и вой нежити стихли, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Лед перестал трескаться. Столбы холода рухнули, рассыпавшись инеем. Генералы Нави, лишившиеся источника своей силы здесь, на мгновение замерли, а затем медленно, беззвучно начали отступать в тени, в разломы, обратно в свои владения. Их битва потеряла смысл.

Я стоял, тяжело дыша. Каждая мышца горела, в ушах звенело, кровь запекалась на лице и руках. В кулаке, сжатом вокруг эфемерного оружия, все еще пульсировала остаточная мощь. Я разжал пальцы. Свет погас.

И тогда я увидел их. Духи мои. Они стояли вокруг – Змея, Волк, Медведь, Орел. Они смотрели на меня. И в их нездешних взглядах не было торжества. Было уважение. И усталость. Один за другим они начали таять, растворяться в воздухе, возвращаясь в ту сокровищницу силы, откуда я их призвал. Их работа была сделана.

А потом я обернулся.

Отец. Его дух все еще стоял, устало опираясь на меч. За ним, редея, как туман на восходе, выстроились его воины. Он кивнул мне. Просто кивнул. Не произнося ни слова. Но в этом коротком, едва заметном движении было все: «Молодец, сынок. Выстоял».

И его фигура, как и силуэты остальных воинов-духов, тоже начала меркнуть, становиться прозрачными. Они не исчезали в никуда. Они возвращались туда, где должны были быть. В память. В землю. В покой.

Я остался один. Нет, не один. Видар, весь израненный, в разорванных одеждах, медленно подошел и уперся горячим лбом в мое плечо. Его тяжелое дыхание было самым реальным звуком в этом нереальном месте.

Мы победили.

Сознание этого, тяжелое, как свинцовая плита, наконец обрушилось на меня. Колени подкосились, и я едва устоял, вонзив в лед тот самый материальный меч, что был у меня за спиной – простой, стальной, надежный. Я оперся на него, чувствуя, как дрожь пробирается по всему телу. Это была дрожь сброшенного невероятного напряжения.

И тогда из меня вырвался звук. Не крик. Не рев. Громкий, выстраданный стон. Стон освобождения, боли, ярости, тоски и непобедимой воли, вырвавшийся из самой глубины груди. Он прокатился волной по мертвой площади, ударился в стены Холодного Храма и отозвался многократным эхом, пока, наконец, не затих, поглощенный все той же бесконечной тишиной…

Глава 26

Глава 26

Я поднял голову. Вытер с лица кровь рукавом. И медленно, с трудом, вытащил меч изо льда. Поднял его над головой. Сталь, испещренная зазубринами и запекшейся кровью, отражала тусклый, мертвый свет Нави. Но для меня в ней горело солнце. Солнце живого мира.

Это был мой ответ. Мой победный жест. Безмолвный. Но понятный всем.

Понятный и Ей.

В тот миг, когда эхо моего крика окончательно замерло, случилось ЭТО.

Воздух сгустился. Не стало холоднее – холоднее было уже некуда. Стало тверже. Пространство у входа в Холодный Храм, где возвышался ледяной трон, начало темнеть, прогибаться, как линза под невыносимой тяжестью.

И со своего трона сошла Морана.

Это не было простым движением. Это было эпохальное событие. Сдвиг тектонических плит вселенского равнодушия. Ее ледяные одежды не шелестели. Они звенели, как миллионы ледяных игл, ударяющихся друг о друга. Она приближалась в абсолютной тишине, но с каждым ее шагом лед под моими ногами крошился в пыль, не выдерживая самой сути ее присутствия. Она не просто шла. Она наступала на реальность, и реальность сдавалась, замерзала и умирала у нее под ногами.

Морана остановилась в десяти шагах. Ее лица под капюшоном по-прежнему не было видно, но теперь я чувствовал на себе взгляд. Он был тяжелее горы, холоднее межзвездной пустоты. В этом взгляде не было ненависти Разумовского. Там было бесконечное, всепоглощающее безразличие. Безразличие бога к букашке, посмевшей нарушить тишину его сада.

И тогда она заговорила. Ее голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в черепе, в костях, в душе. Это был голос самой Зимы, голос Конечной Ночи, голос тишины после последнего вздоха.

– ЖАЛКИЕ СМЕРТНЫЕ!!!

Слова обрушились на нас, как удар ледника. Видар замычал от боли, зажав уши. У меня из носа брызнула свежая кровь. Казалось, треснул череп.

– ВЫ ПОСМЕЛИ… ВМЕШАТЬСЯ… В МОЙ ПОРЯДОК. ВЫ ПОСМЕЛИ ОТНЯТЬ У МЕНЯ РАБА. ВЫ ПОСМЕЛИ ШУМЕТЬ У МОЕГО ПОРОГА. СЕЙЧАС… СЕЙЧАС ВЫ ПОЗНАЕТЕ СИЛУ ГНЕВА БОГИНИ СМЕРТИ!!! СИЛУ ТОЙ, ЧТО ПРЕВРАЩАЕТ МИРЫ В ЛЕД, А СОЛНЦА – В ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ПЕПЕЛ! ВАШИ ДУШИ ЗАМЕРЗНУТ В ВЕЧНЫХ МУКАХ, СТАВ УКРАШЕНИЕМ МОЕГО ЧЕРТОГА!

Каждое слово было пыткой. Каждое слово вымораживало надежду. Я чувствовал, как воля, только что победившая Разумовского, крошится под этим нечеловеческим напором. Это была не магия. Это был факт. Как тот незыблемый факт, что вода мокрая. Она была Смертью. И она объявила нам свой приговор.

Я попытался поднять меч. Рука не слушалась. Она одеревенела, как будто никогда не сгибалась. Я попытался сделать шаг. Ноги вросли в лед по колено.

Она даже не взмахнула рукой. Она просто была, и ее бытия было достаточно, чтобы остановить жизнь.

Отчаяние, черное и липкое, поползло из глубины. Мы прошли такой ад… чтобы вот так просто замерзнуть здесь, не успев даже понять, что происходит⁈

И тогда рядом со мной раздался голос. Низкий, хриплый, наполненный не божественной мощью, а земной, звериной яростью.

– Эту красотку я беру на себя.

Я с трудом повернул голову. Видар.

Он стоял, отставив одну лапу – лапу⁈ – низко опустив голову. Его золотистые глаза, обычно умные и легкой хитринкой, теперь горели зеленым огнем чистой, безудержной ярости. Шерсть на загривке стояла дыбом. Из пасти капала слюна, замерзающая в ледяные кристаллы еще в воздухе. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен на Морану. И в нем не было ни страха, ни благоговения. Только вызов.

– Видар, нет! – хрипло вырвалось у меня. – Она… Она же богиня! И что это такое⁈ Ты в кого превратился⁈

– Нравится? – оглянулся он. – Кострома задарила этот облик. Мы как-то с ней в постели экспериментировали. Она такая затейница, чтоб ты знал, а строит из себя скромняжку… Кхм, не будем об этом. Я ж тут вроде как из последних сил биться собираюсь. Все, не мешай.

– Но…

Только зверь, в которого превратился Видар, уже меня не слушал. Он сделал первый шаг. Потом второй. С каждым шагом его тело, огромное и мощное, начинало меняться. Мускулы наливались еще большей силой, сухожилия натягивались, как струны. От его шерсти повалил пар – не от тепла, а от переизбытка кипящей внутри жизненной силы, той самой первозданной мощи, что противостоит смерти с первого дня творения.

– Маленький мишка… – прозвучал холодный, насмешливый глас Мораны. – Ты будешь первым. Твою шкуру я повешу у входа.

Видар не ответил. Он только зарычал. Рык был таким, что лед под ним треснул звездой. И он побежал.

Сначала просто быстро. Потом очень быстро. В следующий миг его фигура начала расплываться, превращаясь в золотисто-серую стрелу, в сгусток мышц, ярости и скорости. Он не бежал по льду. Он летел стремглав, оставляя за собой не следы, а траншеи, выбитые в мерзлоте. Воздух перед ним загорался от трения, но не теплом – зеленоватым пламенем дикой, животной магии.

Морана, казалось, лишь с любопытством наблюдала за приближающейся бурей на четырех лапах. Она медленно подняла одну руку. Из ее пальцев начал струиться не свет, не холод, а ничто. Полоса абсолютного небытия, без цвета, без запаха, без температуры. Смерть для всего живого.

Видар не свернул. Он ревел, набирая скорость, и в его рыке я услышал все – и ненависть, и усталость долгих походов, и правду, которая сильнее страха, сильнее разума, сильнее даже самой смерти.

И в тот миг, когда полоса небытия должна была коснуться его, он исчез.

Не растворился. Сделал прыжок, который не поддавался законам физики. Прыжок духа, прыжок воли. Он возник уже в пяти шагах от нее, в воздухе, все его тело вытянулось в одну линию, когтистые лапы были направлены вперед, пасть распахнута в немом рыке.

Морана, впервые за всю эту встречу, сделала движение, похожее на реакцию. Она чуть отвела голову. Ее рука дернулась, чтобы изменить направление смертоносного луча.

Но было поздно.

Золотисто-зеленая молния, которой стал Видар, врезалась в нее.

Раздался звук, которого не должно было быть. Не взрыв. Не хруст. ГРОХОТ. Грохот сталкивающихся миров. Грохот жизни, врезающейся в смерть. Грохот правды, бьющей в самое сердце лжи.

Зеленоватое пламя и сизый холод вспыхнули, смешались в ослепительной вспышке. Волна силы отбросила меня, как щепку. Я ударился о лед и откатился, едва удерживая сознание.

Когда зрение прояснилось, я увидел.

Видар лежал на льду метрах в двадцати от меня. Он не двигался. Шерсть на его боку была покрыта инеем, из пасти текла алая кровь, быстро замерзающая рубиновыми сосульками.

А Морана… Она все еще стояла. Но теперь она стояла не так прямо. Ее левое плечо, куда пришелся удар, было покрыто паутиной тончайших трещин. Из-под капюшона на нас лился уже не просто холодный серебристый взгляд. Там, в этой безликой тьме, зажглись две точки. Две точки ярко-синего, яростного пламени.

Она была тронута. Ее коснулись. Ее оскорбили.

И это значило только одно – ее можно было победить.

Я встал на ноги. Боль ушла. Усталость испарилась. Осталось только одно. Холодная, кристальная ярость. Я посмотрел на тело Видара. Перевел взгляд на богиню, которая впервые за тысячелетия обратила на смертного свой полный, небезразличный гнев.

Я поднял меч. Направил его острие на нее.

– Нет, – прошептал я, и мое слово, тихое, прозвучало громче, чем ее ледяной гром. – Теперь – моя очередь.

Тишина после удара Видара длилась одно сердцебиение. Два. В ней слышался звук биения моей собственной крови в ушах и хрустальный звон треснувшей ледяной брони на плече богини.

Я уже поднял меч, уже приготовился броситься в последнюю, безнадежную атаку, зная, что это конец, но желая укусить хоть раз эту ледяную тварь, прежде чем превратиться в сосульку.

И тогда на льду, где лежало неподвижное тело зверя, что-то дернулось.

Сначала я подумал – предсмертная судорога. Но нет. Это было плавное, волнообразное движение, будто под шкурой зашевелилась не мышца, а сама тень. Шерсть Видара, покрытая инеем, начала… таять. Нет, не таять. Стекать. Как чернильное пятно, впитываясь внутрь. Его огромный костяк затрещал, сжимаясь, перестраиваясь с чудовищной, неестественной скоростью. Когти втянулись, превратившись в ногти. Морда поплыла, ужалась, обретая черты… человеческие.

Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Как просмотр быстрой перемотки эволюции вспять.

И через несколько секунд на льду лежал уже не зверь. Лежал мужчина в простом, сером, слегка помятом пальто, темных штанах и потертых ботинках. Лицо его было бледным, с легкой щетиной, волосы – светлые, растрепанные. Он выглядел так, будто только что вышел из трактира после долгой попойки, а не принял на себя удар божества смерти.

Он крякнул, плюнул на лед алой слюной, потом поднес руку ко рту, проверил, не выбиты ли зубы. Удовлетворенно хмыкнул.

– Не-не, – голос его был хрипловатым, простуженным, абсолютно человеческим и до неприличия обыденным. – Я только начал.

Он поднялся. Не вскочил, как герой, а поднялся, как человек с похмелья – неспешно, с легким стоном, опираясь на колено. Хрустнул шеей так, что звук прокатился по площади громче, чем треск льда. Потом встряхнулся, сбрасывая с плеч несуществующий снег, хотя вокруг лежал только пепел, оставшийся от Разумовского и ледяная крошка.

Он посмотрел на Морану. Посмотрел так, как смотрят на надоевшую муху или на назойливого попрошайку. В его глазах не было ни страха, ни благоговения, ни даже той яростной серьезности, что была у меня. Там было… раздражение. И скука.

– Ты же не думал, – он посмотрел на меня, тыкая пальцем в ее сторону, – что какая-то ледяная девка сможет так легко меня одолеть? Да меня жены сильней бьют, когда я им деньги на всякие бутики не даю!

Морана застыла. Синие точки пламени в глубине ее капюшона мигнули, выражая не то недоумение, не то чистую, неразбавленную ярость от такого непотребства. Ее величавое безмолвие было осквернено простым смертным.

Видар же потянулся, зевнул так, что хрустнули скулы.

– Посторонись, твое величество, – сказал он мне, не глядя, махнув рукой, будто отгоняя ребенка. – Раунд два.

И потом, вскинув кулак к небу, он проорал на всю Навь, на все ледяное безмолвие, так, что у меня в ушах зазвенело:

– ГОООН-Н-НГ!!!

И кинулся на нее.

Не помчался, как зверь. Не полетел, как дух. Он кинулся. Как уличный забияка на драку в темном переулке, размахивая кулаками. Неуклюже, с размаху, почти по-пьяному, но с чудовищной, запредельной скоростью.

Морана отреагировала. Ее рука взметнулась, и пространство между ними заполнилось Абсолютным Нулем. Тем самым, что стирает молекулы, замораживает время, гасит звезды. Стена небытия, против которой бессильна любая магия жизни.

Видар даже не замедлился. Он просто нырнул в карман своего пальто и вытащил оттуда… горсть серой пыли. Казалось бы, обычной пыли, как из-под старого дивана. Он дунул на нее.

– Уборка по субботам! – рявкнул он.

Серая пыль взметнулась вперед. И там, где она касалась стены Абсолютного Нуля, происходило нечто невообразимое. Нуль… загрязнялся. В нем появлялись мутные разводы, пятна неопределенности, трещинки банальности. Он не разрушался. Он терял свою божественную чистоту и совершенство. И сквозь эту внезапно возникшую брешь в безупречной смерти проскочила неуклюжая фигура в пальто.

Морана отшатнулась. Впервые. Ее ледяные одежды зазвенели по-иному, тревожно. Она взмахнула обеими руками, и с неба обрушился Ливень Забвения. Каждая капля – это кристаллизованная память о чьей-то смерти, острый, пронзающий душу холод, несущий мгновенное оледенение и потерю себя.

Видар, уже оказавшийся вплотную к ней, присел, поднял полы пальто над головой, будто прячась от дождя.

– Зонтик-невидимка, бля! – прокричал он.

И капли, падающие на невидимое поле над ним, не замораживали, а… скатывались. Как с жирной поверхности. Со звоном падали на лед и растекались обыкновенной, скучной водой.

– ТВА-А-А-АРЬ! – наконец, прорвалось сквозь пространство. Голос Мораны лишился всякого величия. В нем был только лютый, истерический гнев.

Она взметнула руки, и из-под земли вокруг Видара вырвались десятки ледяных копий, каждое – с острием из застывших криков. Они сомкнулись на том месте, где он стоял.

– Ловись, рыбка! – раздалось сверху.

Видар висел в воздухе, уцепившись одной рукой за… за ничего. За саму пустоту, будто за невидимую перекладину. Он болтал ногами, смотря на сомкнувшиеся под ним шипы.

– Неплохо, холодненькая, неплохо! Но мы только начали.

Он оттолкнулся от «перекладины» и упал вниз, не на шипы, а рядом, шлепнувшись на лед на четвереньки. И тут же, не вставая, рванулся вперед, под самый подол ее ледяных риз.

– Ниче так бельишко. Хотя могла бы одеться и поскромнее, – раздался его насмешливый голос.