Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Пробежав по инерции десяток шагов, я посмотрел вслед удаляющемуся составу и хрупкой фигурке, что махала мне рукой.

Так, все, встряхнулся – и полетели. Секунда, и вот уже большой орел поднялся в небо и, раскинув крылья, понесся вперед…

Глава 12

Глава 12

Воздух вокруг меня затрепетал. Я оттолкнулся от земли, и степь ушла из-под ног. Не с той яростью, как на полигоне, а с трудом, с надрывом. Я не летел – я пробивался сквозь воздух, как пуля через плотную среду. Ветер свистел в ушах, вырывая слезы из глаз. Внизу проплывали жалкие домишки Аштара – станции, на которую должен был прибыть мой поезд, потом – бескрайние, желто-коричневые просторы степи, прочерченные лентой железной дороги.

Я летел, стиснув зубы, чувствуя, как моя сила тает с каждой секундой. Час. Максимум еще час такого полета – и я рухну вниз. Но мне не нужен был целый час. Просто требовалось опередить поезд, уйти с глаз долой.

Я миновал одну станцию, потом другую. Тело начало предательски дрожать, в глазах потемнело. Хватит. Пора.

Начал плавно снижаться, выбирая место на самой окраине очередного населенного пункта, чуть побольше Аштара, можно сказать, его брата-близнеца – Ашрана. Приземлился я неуклюже, спотыкаясь, едва не падая, в клубах поднятой пыли на пустыре за последними глинобитными домиками. Ноги подкосились, и я рухнул на колени, тяжело дыша. Пахло полынью, пылью и моим собственным потом. Силы были исчерпаны до дна. Но первый этап был пройден.

Теперь – вторая личина. Всегда имей запасную маску. Это правило вдолбил в меня Разумовский бесконечными повторениями одного и того же. Пора оживить Вано Сванидзе.

Я побрел к центру городка, нашел захудалое кафе с тусклой вывеской «Чайхана». Заказал крепчайший чай и, сославшись на необходимость умыться, заперся в крошечной, вонючей уборной. Глядя в затертое, пятнистое зеркало на отражение бледного, изможденного лица чиновника Черемушкина, я снова обратился к телолепке.

На этот раз изменения были иными. Кости лица сдвинулись, делая его более скуластым, нос – с легкой горбинкой. Кожа приняла смуглый, оливковый оттенок. Прямые волосы стали черными и вьющимися, в уголках глаз и губ проступили характерные морщинки – следы южного солнца и не самой честной торговли.

Я улыбнулся, и улыбка получилась быстрой, бойкой, с хитринкой. Вано Сванидзе. Мелкий делец, торговец пряностями, представитель грузинской фирмы «Аджари». Этот образ не выдержал бы проверки на границе, но для покупки билета на поезд и путешествия через несколько губерний – сгодится.

Расплатившись за чай – хозяин даже не обратил внимания, что перед ним совсем не тот, кто делал заказ, – я вышел на улицу уже другим человеком. Походка стала более развязной, в кармане пальцы щелкали четками, которых там секунду назад не было.

Я нашел такси – старенький, проржавевший автомобиль – и бойким, с легким кавказским акцентом голосом велел везти себя на вокзал.

– На Владикавказский, брат, побыстрей! Дело горит! – бросил я водителю, и тот, покосившись на мой новый облик, лишь кивнул.

На вокзале Ашрана было немногим оживленнее, чем на предыдущей станции. Я купил билет на проходящий поезд «Элиста – Владикавказ». Плацкарт. Никаких купе. Чем меньше внимания, тем лучше.

Когда поезд, лязгая и грохоча, подошел к платформе, я влился в толпу таких же, как я, замученных дорогой людей. Запах дешевого табака, лука, пота и жареных пирожков ударил в нос. В плацкартном вагоне царил свой, шумный и бесцеремонный, мирок. Кто-то ругался из-за мест, дети бегали по проходу, крикливые бабушки раскладывали на столиках незамысловатую еду.

Я нашел свою полку – верхнюю, в самом углу. Скинул потрепанный чемоданчик с минимальным набором путешественника, который я хранил в перстне – увы, много там не помещалось, но мне и не было нужно. Хватало единственной вещи, дополнившей образ. Не раздеваясь, взобрался наверх. Снизу доносились голоса, смех, споры. Но для меня это звучало уже просто фоновым шумом. Белым шумом, под который можно забыться.

Я отвернулся к стене, закрыл глаза и… отпустил все. Напряжение последних суток, боль от ран, тяжесть магии, горечь обмана – все это утонуло в накатившей волне абсолютной, животной усталости. Мне было все равно на непрекращающийся гул голосов, на запахи, на неудобство полки. Мое тело, доведенное до предела, требовало своего.

И я погрузился в сон. Глухой, беспробудный, без сновидений. Как камень, брошенный на дно глубокого колодца. Впереди был долгий путь до Владикавказа, а там – новые опасности, новые маски. Но сейчас, на этой качающейся верхней полке, под аккомпанемент колес и людского гомона, у меня была лишь одна задача – спать.

Сон был подобен каменной глыбе, в которую я превратился, – тяжелый, глухой, без сновидений и тревог. Мое измученное тело взяло свое, вырубив сознание на все время, пока поезд, поскрипывая и покачиваясь, тащил нас через бескрайние степи и предгорья. Я не слышал ни ночных разговоров, ни храпа соседей, ни плача детей. Я был мертв для мира, и это было блаженством.

Меня разбудил не резкий звук, а внезапная тишина и прекращение движения. Глухой удар в тормоза, последний вздох пара, и наступила оглушительная, оттого странная тишина. Я лежал с открытыми глазами, несколько секунд, будучи не в силах пошевелиться, приходя в себя. Тело ныло, но уже не так остро, как раньше, чудовищная усталость отступила, оставив после себя просто глубокое изнеможение. Силы потихоньку возвращались.

С верхней полки открывался вид на просыпающийся вагон. Люди, помятые, невыспавшиеся, копошились, собирая свои узлы и чемоданы. Никто не обращал на меня внимания – я был всего еще одним сонным пассажиром в плацкарте. Сонно потянувшись, заставив мышцы работать, я сполз вниз, натянул на себя пиджак и, не глядя по сторонам, пошел к выходу, растворяясь в толпе.

Вокзал Владикавказа встретил меня шквалом ощущений после затхлой полутьмы вагона. Яркое, уже по-южному горячее солнце ударило в глаза. Воздух, густой и звонкий, был наполнен гомоном десятков голосов, криками носильщиков, рокотом двигателей и оглушительными объявлениями из динамиков. И запахи… Пахло жареными лепешками, спелыми фруктами, кофе и выхлопными газами – густой, жизненный коктейль большого кавказского города.

Я почувствовал звериный голод, скручивающий желудок. Последний раз я ел целую вечность назад. Недолго думая, я зашел в первое же привокзальное кафе – заведение с липкими столиками и яркими неоновыми вывесками. Заказал двойную порцию пирогов с мясом и крепчайший кофе. Пока ел, наблюдал за городом в окно.

Владикавказ был странным гибридом. Старая каменная архитектура с лепниной и ажурными балконами соседствовала с современными стеклобетонными коробками. Но была и третья, магическая составляющая. По небу, кроме голубей, проносились небольшие частные и жутко дорогие маголеты, оставляя за собой серебристые следы эфира. Фонарные столбы были не просто железными, а живыми, сплетенными из светящейся лозы, что росла прямо из асфальта. Над входом в один из банков висел огромный магический глобус, где вместо стран переливались потоки финансовых энергий.

Это все была не та древняя, природная магия, что жила во мне, а нечто иное – городская, технологичная, прирученная. Интересно, но не для меня. Я здесь проездом.

Расплатившись, я побродил по центру еще час, просто чтобы сбить со следа возможных преследователей. Купил у уличного торговца пару бутылок местного лимонада, надел темные очки. Я был просто одним из сотен тысяч приезжих.

Затем направился на автобусный вокзал. Мой путь лежал в Грузию, но пересекать границу официально с этим паспортом я не собирался. В небольшой приграничной деревушке, до которой можно было добраться автобусом, я планировал сойти, отойти в сторону и снова воспользоваться крыльями. Короткий, но быстрый перелет через горы – и я в Тифлисе. Рискованный маневр, но куда безопаснее, чем оставлять след в пограничных базах данных.

Следующая остановка – Тифлис. Здесь меня ждала главная трансформация. В камере хранения на грузинском вокзале меня ждал новый комплект документов и одежды. Исчезнув в туалетной кабине Вано Сванидзе, я вышел оттуда через десять минут другим человеком.

Теперь я был Жан-Пьером Делакроа, младшим торговым атташе посольства Фракии в Османской империи. Костюм отличного покроя, легкая вальяжная небритость, чемодан – дорогой, из натуральной кожи, наполненный бессмысленными бумагами, и безупречные, подлинные на сто процентов документы, изготовленные лучшими мастерами Приказа Тайных Дел. Эту личину нужно было не скрывать, а, наоборот, засветить. Чем больше людей, особенно османских пограничников, видели бы мое лицо и сканировали мои документы, тем прочнее стала бы моя легенда.

Перелет из Тифлиса в Стамбул на обычном пассажирском самолете прошел как по нотам. Я миновал таможню с безразличным видом уставшего дипломата. Чиновник в османской форме долго и придирчиво изучал мой паспорт, сверял с базой данных, но подделка была безупречной. Он что-то пробормотал на своем языке, кивнул и поставил заветный штамп. Никаких вопросов. Никаких подозрений. Я был просто одним из сотни иностранных чиновников, ежедневно прибывающих в столицу султана.

И вот он, аэропорт имени Султана Ахмеда. Воздух здесь был другим – густым, пряным, с примесью морской соли, восточных благовоний и чего-то чужого, враждебного. Разговоры вокруг велись на непонятном языке, письмена на вывесках были загадочными и витиеватыми. Я стоял под огромным куполом терминала, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я достиг логова зверя.

Ничего не выражая лицом, я вышел на улицу, к стоянке такси. Яркое солнце Османской империи слепило глаза. Поймал взгляд одного из водителей, сидевшего в стареньком, но начищенном автомобиле.

– В город, эфенди? – спросил он на ломаном франкском языке.

Я кивнул, открыл дверь и опустился на порядком протертое сиденье.

– Да. В город.

Номер в гостинице «Пера Палас» был воплощением восточной роскоши, призванной ошеломить и усыпить бдительность заезжего европейца. Резные деревянные панели, низкие диваны, заваленные шелковыми подушками, узорчатые ковры, поглощавшие любой звук, и ажурные мушараби на окнах, сквозь которые в комнату струился рассеянный золотистый свет. Воздух был густым от аромата розовой воды и сандала.

Я стоял посреди этой искусственной, душной сказки, чувствуя себя диким зверем, запертым в золоченой клетке. Каждая частичка моего существа, каждая затянувшаяся рана и каждый уставший мускул кричали о необходимости сна, о неподвижности. Но отдыхать было рано. До начала операции оставалось двое суток. Сорок восемь часов, которые я должен был использовать с максимальной пользой.

Сбросив с себя тесный фракийский костюм и облачившись в более простую, но добротную одежду местного покроя, не привлекающую излишнего внимания, я вышел на улицы Стамбула.

Столица Османской империи обрушилась на меня подобно лавине. Она была полной противоположностью чопорному, холодному Новгороду. Город не просто шумел – он ревел, пел, стонал и смеялся одновременно. Крики уличных торговцев, сливавшиеся в единый, неумолчный гимн коммерции. Звон трамваев, пробивающийся сквозь гул тысяч голосов. Пронзительные возгласы муэдзинов, призывающих на молитву, которые тут же тонули в музыке, доносящейся из многочисленных кафе.

Уличный воздух был густой, как бульон, и его можно было пробовать на вкус: сладкая пахлава, острый кофе с кардамоном, дым кальяна, аромат жареного мяса, морской бриз, несущий с собой запах рыбы и водорослей, и под всем этим – вездесущая едкая пыль и тонкие нотки человеческого пота.

Мне… нравилось. Нравилась эта кипящая, неудержимая жизненная сила. Бесчисленные кафе, где мужчины всех возрастов, от юнцов до седых старцев, сидели над крошечными чашечками кофе, ведя неторопливые беседы или просто наблюдая за прохожими. Магазины, где вперемешку лежали древние ковры и дешевые безделушки для туристов. Базары, настоящие города в городе, где в лабиринтах узких улочек под пологами из брезента можно было купить что угодно – от пряностей, насыпанных разноцветными горками, от которых слезились глаза, до изящного, но смертоносного оружия.

Я бродил по этим улочкам, позволяя потоку людей нести себя. Величественные особняки османской знати с их стрельчатыми окнами и высокими, окруженными решетками стенами, соседствовали с убогими глинобитными трущобами, налепленными друг на друга, как ласточкины гнезда. Перенаселение было видно невооруженным глазом. Богатство и нищета жили здесь бок о бок, не замечая друг друга, и это рождало странное, напряженное электричество в воздухе. Город был прекрасен, как ядовитая орхидея, и так же опасен.

Я изучал его не как турист, а как хищник, высматривающий слабое место в стаде. Я прокладывал маршруты в памяти, отмечал узкие переулки, тупики, оживленные площади, где можно было раствориться, и безлюдные набережные. Я запоминал расположение казарм, полицейских участков, наблюдал за ритмом жизни города. Но при этом тщательно следил за тем, чтобы не приближаться к дворцу Топкапы, тому самому сердцу империи, куда мне предстояло проникнуть. Слишком рано. Слишком опасно. Его мрачные, неприступные стены и золоченые решетки я рассмотрел лишь издалека, с противоположного берега Золотого Рога, чувствуя на себе его тяжелый, немой взгляд.

У меня была иная цель на эти два дня. Не султан. Пока нет. Моей мишенью были те, кто вдохнул в него смелость для войны. Те, кто стоял за его спиной, подзуживая и снабжая золотом. Послы Тройственного союза. Именно их я хотел увидеть своими глазами.

Их передвижения, распорядок дня, маршруты – все это было у меня в голове, выучено наизусть еще в Новгороде по отчетам разведки. Но бумага – это одно. А живой, дышащий враг – совсем другое. Мне нужно было прочувствовать их ауру, уловить их привычки, увидеть их охрану не на схеме, а в реальности.

Первым на моем пути оказался посол Фракии. Его резиденция располагалась в одном из самых фешенебельных районов, в окружении таких же вычурных, европейского стиля особняков. Я устроился в маленьком кафе напротив, заказал кофе и растянул одну чашку на час. Я наблюдал, как у ворот сменяется караул – не османские янычары, а свои, фракийские гвардейцы в синих мундирах с лилиями. Высоченные, надменные, с бесстрастными лицами. Я видел, как к воротам подкатила машина, и из нее вышел сам посол – тот самый упитанный, нарумяненный господин, что так сладко лгал мне на коронации. Он что-то буркнул секретарю и скрылся за дверью.

«Спи, милый друг, – подумал я, медленно потягивая гущу со дна. – Спи последние спокойные ночи».

Следующим был посол Нормандской империи. Его дворец оказался настоящей крепостью, обнесенной высокой стеной, увенчанной колючей проволокой с едва заметным магическим свечением. Охрану можно было рассмотреть невооруженным глазом – маги-чародеи в серых плащах, стоявшие недвижимо, как статуи, по всему периметру.

Я прошелся по соседней улице, делая вид, что рассматриваю витрины ювелирных лавок, а сам краем глаза отмечал расположение постов, частоту патрулей. Через главные ворота выехал кортеж – бронированные автомобили под флагами с имперским орлом Нормандии. Затонированные стекла не позволили разглядеть пассажира, но я был уверен – это он.

«Строишь козни, ваше превосходительство? – мысленно улыбнулся я. – Скоро ваши козни обернутся против вас самих».

И, наконец, посольство Саксонии. Оно располагалось в старом, но прочном здании, напоминавшем скорее банк или министерство. Все строго, функционально, без излишеств. Саксонцы – на бумаге вассалы Германского королевства, а по факту ее настоящие правители. Я просидел полдня в сквере неподалеку, читая местную газету и наблюдая за входом. Здесь царила иная атмосфера – не барская лень фракийцев и не параноидальная закрытость нормандцев, а деловая, методичная активность. Курьеры, чиновники, военные в скромной, но качественной форме. И сам посол появился пешком, в сопровождении лишь двух телохранителей, с туго набитым портфелем в руке. Деловитый, неброский, но оттого не менее опасный.

«Расчетливый карлик, – оценил я его. – Ты, наверное, считаешь себя самым умным? Посмотрим».

Они все были здесь. Все те, чья алчность и страх перед растущей мощью России толкали эту огромную империю на войну с моей страной. Они думали, что играют в большую политику, что они в безопасности за стенами своих посольств. Они думали, что молодой русский император далеко, и ему сейчас не до них.

Ошибка. Смертельная. Скоро вы умрете, и ваша смерть сослужит службу империи. Моей империи.

Глава 13

Глава 13

Гуляя по шумным, ярким улицам Стамбула, вдыхая его пьянящий и ядовитый воздух, я чувствовал, как во мне закипает знакомая, холодная ярость. Она была тише, чем та, что рвалась наружу в бою с мертвяками. Глубже. Терпеливее. Это была ярость хищника, выслеживающего добычу.

Они об этом горько пожалеют. Возможно, не завтра и не послезавтра. Возможно, они даже не узнают, откуда пришел удар. Но он придет. И Тройственный союз лишится своих самых искусных интриганов. Они мутят воду в чужом пруду, надеясь выловить золотых рыбок. Но они не знают, что в этом пруду проснулся голодный сом, и он сожрет их вместе с их приманкой.

Я свернул с оживленного проспекта в темный, почти безлюдный переулок, прислонился к прохладной каменной стене и закурил. Пламя зажигалки осветило на мгновение мое лицо – лицо Жана-Пьера Делакроа, за которым скрывалась стальная маска Мстислава. Я сделал последнюю затяжку – мерзость, но этот урод курил, и швырнул окурок в лужу.

Двух дней было более чем достаточно. Я все увидел. Теперь пора было возвращаться в свою золоченую клетку в «Пера Палас» и готовиться. Приближалась ночь. А в ночи всегда охотятся хищники.

Особняк посла Нормандии. Сутки спустя.

Кабинет нормандского посла, графа Мориса, был воплощением холодной, милитаристской эстетики его империи. Помпезного османского шика здесь не было и в помине. Стены из темного полированного дуба, лишенные украшений, если не считать гигантской карты Европы с жирными багровыми линиями предполагаемых территориальных приобретений. Мебель – массивная, строгих геометрических форм, словно выточенная для штаба полевой операции. В воздухе витал запах дорогой кожи, латунной политуры и легкий, едва уловимый аромат оружейной смазки. Даже камин, в котором весело потрескивали сухие поленья, не мог рассеять ощущение леденящего холода, исходившего от хозяина кабинета.

За массивным столом, напоминающим плаху, сидели трое мужчин. Союзники. По бумагам.

Граф Морис, собственно, сам хозяин дома, откинулся в своем кожаном кресле, напоминающем трон. Высокий, сухопарый, с лицом, высеченным из гранита, и коротко подстриженными седыми волосами. Его пальцы с идеально подстриженными ногтями медленно барабанили по столешнице. Холодные, голубые, как альпийские озера, глаза безразлично скользили по собеседникам, но в их глубине таилось презрение.

Напротив него, весь розовый и взволнованный, сидел посол Фракии, герцог Филипп де Савари. Его тучное тело, казалось, вот-вот разорвет швы бархатного малинового камзола. Он то и дело нервно поправлял кружевное жабо, потягивал из хрустального бокала густое сладкое вино, словно пытаясь смыть им неприятный осадок от этого собрания.

И, наконец, посол Саксонии, барон Отто фон Клейст. Этот сидел прямо, даже неестественно прямо, положив свои короткие, цепкие руки на стол ладонями вниз. Его лицо с топорщащейся щеточкой усов и острым, как лезвие бритвы, подбородком, казалось бледной маской, но жилки на висках бешено пульсировали, выдавая сдерживаемую ярость. На его сюртуке, скромном, но безупречно сшитом, не было ни складочки, ни пылинки.

Повод для встречи был формальным – координация усилий по давлению на султана Махмуда, дабы тот окончательно утвердил план весеннего наступления на Россию. Но настоящая причина витала в воздухе, густая и ядовитая, как смог над фабричными трубами Дрездена. Доверие, этот хрупкий фарфор в дипломатии, было разбито вдребезги.

– Итак, господа, – начал Морис, его голос был ровным и металлическим, как скольжение штыка в ножнах. – Султан колеблется. Наши… совместные дары, похоже, потеряли свою сладость. Он требует новых гарантий. Конкретных. Военных.

– Гарантий? – фыркнул де Савари, отставляя бокал. – Он требует целый флот у своих берегов для «защиты» от русских! Это же смешно! Мы и так оплачиваем половину его армии!

– Мы оплачиваем, герцог? – мягко, почти шепотом, вступил в разговор фон Клейст. Его глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, уставились на Мориса. – Или это Нормандская империя и Фракия оплачивают свои собственные интересы, забыв уведомить об этом своего саксонского союзника?

В кабинете повисла звенящая тишина. Морис перестал барабанить пальцами. Де Савари замер с бокалом на полпути ко рту.

– Не понимаю, о чем вы, барон, – холодно парировал граф.

– О? – фон Клейст медленно, с наслаждением, словно сдирая присохшую повязку с раны ненавистного врага, достал из внутреннего кармана сложенный листок бумаги. – Тогда, возможно, вы поясните это? Донесение вашего же министра финансов, любезно перехваченное моими… агентами. Где черным по белому расписано, как средства, выделенные на «общее дело», оседают на тайных счетах в банках Генуи. Для финансирования… как это сказано?.. «Альтернативных сценариев в Прибалтике». Без нашего ведома, граф. Без ведома Саксонии.

Он швырнул документ на середину стола. Бумага приземлилась с тихим шуршанием, которое прозвучало громче выстрела.

Де Савари нахмурился, брезгливо посмотрев на бумагу. Морис даже бровью не повел, но его взгляд стал таким острым, что, казалось, мог пронзить сталь.

– Вы шпионите за нами, барон? – его голос оставался спокойным, но в нем зазвучала сталь.

– А вы за мной – нет? – парировал фон Клейст, и его улыбка была оскалом. – Мы союзники, не так ли? Союзники доверяют друг другу. Или, по крайней мере, делятся добычей. А вы… Вы ведете свою игру. Двойную игру. Вы хотите оттяпать кусок пожирнее, оставив Саксонии роль пушечного мяса на русском фронте.

– Это возмутительно! – вскричал де Савари, вскакивая. Его лицо стало багровым. – Вы смеете обвинять нас в двуличии? А ваши тайные переговоры с австрийцами о разделе Баварии? Мы ведь тоже не слепые!

– Это не имеет отношения к делу! – взрычал фон Клейст, тоже поднимаясь. Его аккуратная маска рассыпалась, обнажив звериный оскал. – Мы говорим о вашем предательстве! Вы лили мне в уши сладкие речи о братстве, а сами готовили нож в спину моей страны!

– Предательство? – Морис медленно поднялся во весь свой немалый рост. Его тень гигантской грозовой тучей легла на стол. – Вы, саксонцы, сами мастера по этой части! Вспомните Семилетнюю войну! Кто тогда переметнулся к пруссакам в самый критический момент?

– Это было сто лет назад! – закричал фон Клейст, ударяя кулаком по столу. Хрустальная чернильница подпрыгнула и зазвенела. – А это – сейчас! Вы воры и лицемеры!

– А вы – жадный карлик, который хочет урвать больше, чем может проглотить! – парировал де Савари, забыв о своем благородстве.

Кабинет превратился в арену. Взаимные упреки, старые, покрытые пылью веков обиды, вырвались на свободу, как джинн из бутылки. Они кричали, перебивая друг друга, их лица исказились гримасами ненависти. Исчезли дипломатические любезности, исчезла холодная вежливость. Осталось лишь голое, животное желание доказать свое превосходство, уязвить, унизить.

Морис сделал шаг вперед, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Фон Клейст, не отступая, впился в него взглядом, полным такой лютой ненависти, что, казалось, воздух между ними зарядился статическим электричеством. Де Савари, дрожа от ярости, схватился за рукоять церемониальной шпаги. Еще мгновение – и по кабинету потекли бы не чернила, а кровь.

И в этот накалившийся до предела миг зазвенел телефон. Резкий, пронзительный, как сигнал тревоги, звонок старинного аппарата на столе Мориса.

Все трое вздрогнули, словно очнувшись от гипноза. Граф, не сводя глаз с фон Клейста, медленно, с усилием, поднял трубку.

– Да? – его голос прозвучал хрипло.

Он слушал несколько секунд, его лицо не выражало ничего.

– Понял.

Он бросил трубку на рычаги.

Звонок, этот внешний, ничтожный повод, вырвал их из плена взаимной ярости. Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга, как волки после драки. Стыд, злость, холодный расчет – все смешалось в их взглядах.

Молчание. Густое, неловкое.

Первым очнулся Морис. Он выпрямился, поправил мундир.

– Господа, – его голос снова стал ровным и безразличным, но в нем появилась усталость. – Мы забыли о цели нашего собрания. Султан.

Фон Клейст медленно сел обратно. Он не извинился. Он просто отстегнул и снова застегнул пуговицу на своем сюртуке, приводя себя в порядок.

– Да. Султан, – произнес он, чуть расслабившись.

Де Савари, все еще багровый, тяжело опустился в кресло, утер вспотевшее лицо платком и залпом допил вино.

Осадок недавней свары, густой и черный, как деготь, остался в воздухе. Внешне они снова были союзниками, готовыми обсуждать насущные проблемы. Они начали говорить о поставках оружия, о дипломатическом давлении, о новых «подарках» султану.

Но в мыслях каждый из них уже вынашивал планы мести. Фон Клейст представлял, как раскручивает новое досье, которое уничтожит карьеру Мориса. Морис обдумывал, как стравить Саксонию с Австрией, чтобы обескровить их. А де Савари мечтал о том, как после победы над Россией Нормандская империя и Саксония передерутся друг с другом, а Фракия заберет себе все лавры победителя.

Союз еще держался. Но трещина, прошедшая сегодня по нему, была уже непоправима. И каждый из трех послов мысленно точил нож, чтобы в нужный момент вонзить его в спину «верному союзнику».

Воздух в кабинете, только что наполненный ядовитыми испарениями взаимной ненависти, постепенно начал остывать и тяжелеть, словно густеющая кровь. Внешнее подобие союза было восстановлено – слишком многое стояло на кону, чтобы позволить сейчас личным обидам разрушить хрупкую конструкцию их общего плана. Теперь их лица выражали не ярость, а холодную, расчетливую решимость. Пряник, которым они долго и терпеливо соблазняли султана Махмуда, явно залежался. Пора было показать кнут.

– Наши уступки и подачки сделали его слишком самоуверенным, – ледяным тоном констатировал граф Морис. Он встал и подошел к карте, уставившись на багровый клин Османской империи. – Он забыл, что золото, которое он получает, – это не дар, а аванс. Аванс, который требуется отработать. Кровью. Его янычар.

– Он тянет время, – кивнул барон фон Клейст, его пальцы нервно постукивали по столу. – Эта пауза накануне войны меня беспокоит. Он что-то замышляет. Или струсил.

– Струсил? Возможно, – флегматично заметил герцог де Савари, наливая себе новый бокал. – Но мы должны напомнить ему о его обязательствах. Жестко и недвусмысленно. Если будет сопротивляться… – он многозначительно хлопнул ладонью по столешнице, – … усилим нажим. Перейдем от угроз к действиям. Закроем для его кораблей наши порты. Заморозим счета. Устроим несколько «стихийных» бунтов в его арабских провинциях. У него достаточно проблем и без нас.

Идея понравилась всем троим. Их глаза загорелись холодным огнем. Они снова были едины – в своем стремлении к власти и в презрении к тому, кем они успешно манипулировали.

– Сейчас идеальный момент, – продолжил Морис, возвращаясь к столу. – Пока этот мальчишка-император на русском троне не окреп. Пока его страну сотрясают бунты и неразбериха после смерти регента. Пока он не успел навести порядок в своей армии. Удар должен быть быстрым и сокрушительным. Пока Мстислав слаб.

– И мы ему в этом поможем, – усмехнулся фон Клейст. – Мы скажем султану, что поддержим его войсками. Что наши эскадры прикроют его фланги, а наши дивизии будут готовы ударить с запада.

Лживые слова повисли в воздухе, сладкие и ядовитые, как испарения цианида. Все трое знали правду. Никаких войск. Никакой поддержки. Пусть эта «янычарская обезьяна», как мысленно, с одинаковым презрением, думал каждый из них, лезет на русские штыки первая. Пусть два этих варварских колосса – непокорная Россия и падкая до золота Османская империя – сойдутся в смертельной схватке, истощая друг друга.

– Кто бы ни победил в этой войне, он выйдет из нее обескровленным, – тихо, словно делясь великой тайной, произнес де Савари. – А мы… Потом придем мы и с легкостью добьем того, кто уцелеет. Мы заберем все и без потерь. Крым. Кавказ. Черное море. Возможно, даже кусок самой России, больший, чем мы рассчитывали.

Они сидели втроем в этом кабинете, в самом сердце чужой империи, и спокойно, с ледяной жестокостью вершили судьбы миллионов. Две великие державы были для них всего лишь фигурами на шахматной доске, которыми предстояло пожертвовать ради победного мата. И Россия, и Османская империя давно стояли поперек горла. Одна – своим упрямым нежеланием ложиться под Европу, другая – ненасытным аппетитом и непредсказуемостью.

Лучший исход – их взаимное уничтожение. И Тройственный союз будет тем, кто получит от этого наибольшую выгоду. Империя-победитель, будь то Россия или Турция, будет так ослаблена, что не сможет противостоять их объединенной мощи.

Решение было принято. Единогласно. Все обиды, все подозрения были на время отложены перед лицом этого грандиозного, циничного плана.

– Завтра же я направлю султану ноту, – подводя итог, сказал Морис. – В самых жестких выражениях.

– А я дам указание нашим банкирам в Генуе начать вывод активов, – добавил фон Клейст.

– А мои… Друзья в Каире и Дамаске уже готовы зажечь фитиль недовольства, – многозначительно улыбнулся де Савари, расправляя кружевное жабо.

Они обменялись понимающими кивками. Не дружескими, не теплыми. Это были взаимные поклоны фехтовальщиков перед дуэлью. Формальность. Знак того, что временное перемирие заключено, и они снова – команда. Пусть и до первого удобного случая воткнуть нож в спину соседа.

Встали. Натянули на себя маски учтивых дипломатов. Граф Морис проводил гостей к двери. И тут его взгляд скользнул по кабинету, проверяя, все ли в порядке, и задержался на одном из высоких арочных окон.

Оно было открыто. Небольшая створка в верхней его части отходила наружу, впуская ночную прохладу.

И все бы ничего. Вечер был душным, и слуга вполне мог решить проветрить комнату. Но почему тогда оттуда, из темноты, так явно, так отчетливо пахнуло смертью?

Это был не просто запах тления или гнили. Это был холодный, тяжелый, запах смерти. Запах старой кости, вывернутой наизнанку магии и вечного льда могилы. Тот самый запах, что витал в воздухе после битвы с мертвяками в русских степях. Тот самый, который чувствует каждый за мгновенье до того, как отправиться на тот свет.