Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Она проспит до утра и, возможно, даже не вспомнит всего, что наговорила. А если и вспомнит, то ей будет жгуче стыдно.

Я отвернулся и снова подошел к окну. Ночь за стеклом была все такой же холодной и безразличной. Но внутри комнаты теперь витал призрак чужого одиночества и отчаяния, который был куда страшнее любых призраков Нави.

Я посмотрел на спящую девушку – а она вполне милая, когда не пользуется своей боевой раскраской. И маг сильный. Замуж за меня хочет⁈ Мысленно я улыбнулся. Да не родилась еще такая, что сможет захомутать Мстислава Дерзкого. Или такие – в наше время многоженство хоть и было, но не особо приветствовалось. А сейчас это в порядке вещей. Хотя многие, как я понял, живут с одной женой – и ничего. Что лучше? Наверное, все же без них. Я еще слишком молод для подобной глупости. Или слишком стар.

Так, а теперь вопрос – я оглядел комнату. Где мне самому-то спать? Не в кресле же корячиться. Мои старые кости за это спасибо мне точно не скажут.

Огляделся еще раз – да какого черта я должен в своей комнате ютиться в каком-то уголке⁈ К тому же она сама сказала, что я старик. Поэтому, ничуть не сомневаясь, я разделся и лег на постель, бесцеремонно сдвинув ее на другую сторону, при этом пару раз ухватив за задницу и грудь. Не извращения ради, а просто проверить – вдруг организм уже начал работу и в этом направлении. Знал, что не начал, но все же… Так ничего и не почувствовав, кроме мягкости и упругости, я завернулся в одеяло и закрыл глаза.

Завтра нас ждала Башня Молчания и битва с настоящими чудовищами. И почему-то именно это казалось сейчас куда проще, чем разбираться в хитросплетениях человеческих сердец. С этой умной мыслью я и уснул.

Глава 26

Глава 26

– Мстислав, я… – залетела ко мне в комнату Наталья.

В этот момент я только открыл глаза и пытался выпутаться из клубка рук и ног Веры, что каким-то образом ночью полностью избавилась от одежды и почти забралась на меня, убивая своим перегаром и обслюнявив плечо.

– Помоги… – прохрипел я.

Фиг его знает, что приснилось этой развратнице, но она начала меня душить, едва не усевшись сверху. А я с утра в принципе, пока не разомнусь, двигаюсь с трудом – старость, она такая….

– Ты что творишь!!! – графиня подскочила и хлесткой пощечиной сбросила Веру с меня.

Та, опрокинувшись на спину, удивленно поморгала, потянулась и уставилась на нас с каким-то возмущением. Я ж сполз вниз, в сторону вещей, клятвенно дав себе зарок больше с этой ненормальной в одну постель не ложиться.

– А… чего? Почему я голая? Ты что со мной творил, старый развратник⁈ —прохрипела Вера, правда, без особого энтузиазма и желания прикрыться. – Теперь, как порядочный человек, ты просто обязан на мне жениться!

– Не творил и не порядочный, – быстро одевшись, я отошел подальше от этой ненормальной.

– Теперь не отвертишься. И запомни – я люблю бриллианты.

– Хватит, Вера, – поморщилась Наталья. – Ты вообще что тут делаешь?

– Сказала, что комнат свободных больше нет. Пришла пьяная, двух слов связать не могла. А теперь лежит тут, вывалив свои прелести, как развратная девка, – мстительно сдал я ее.

– И ничего я не развратная, – перевернулась та на живот. – А вполне себе невинная…

– И, судя по отсутствию следов, ты такой и осталась. И с чего это вдруг у тебя не стало комнаты? Она свободна.

– Ну, я подумала, что ее заняли, столько гостей съехалось… – замялась та, стараясь не смотреть на меня.

Вот же ж гадина!!!

– Все, хватит этого цирка, – Наталья явно была настроена серьезно.

Она молча прошла к столу, опустилась в кресло каким-то замедленным, усталым движением, лишенным обычной грации, и посмотрела на меня. Взгляд графини был пустым и одновременно невероятно тяжелым.

– Кофе есть? – ее голос был хриплым, простуженным, будто она и правда провела ночь на сквозняке среди могильных плит.

Я молча кивнул, подошел к небольшой станции, где подогревалась вода, и насыпал в кружку ложку горького, черного как смоль порошка. Залил кипятком, помешал и протянул ей.

Она взяла чашку обеими руками, словно пытаясь согреть о нее ледяные пальцы, и сделала долгий, обжигающий глоток. Казалось, вместе с напитком, жизнь по капле возвращалась в ее тело.

– Ну? – спросил я, предчувствуя недоброе. Усталость такого рода редко рождает благоразумные решения.

Она поставила чашку, обвела комнату взглядом, на секунду задержав его на Вере, которая по-прежнему не спешила одеваться. Кажется, в ее нынешнем состоянии Наталью больше уже ничто не могло удивить.

– Мы пришли к единому мнению насчет Устинова, – выдохнула она, возвращая взгляд ко мне. – Пока сидели там… В склепе… Приняли общее решение. Объявлять формальную войну его роду – долго. По закону, после объявления войны дается неделя на то, чтобы приготовиться. А после тяжбы в Имперском Совете последуют санкции, расследования… Месяцы, если не годы бумажной волокиты. Действовать через закон – значит, играть на его поле, он там как крыса в канализации, знает каждый поворот. И опять же – долго. Он затянет дело, уйдет в тень, а когда мы ослабнем, нанесет удар исподтишка. Этот гад, если что-то решил, то уже не остановится.

Она посмотрела на меня поверх чашки. В ее взгляде не было ничего, кроме ледяной, безжалостной твердости. Камень, отполированный горем.

– Так что мы решили действовать напрямую. Силовой захват. Тайный, разумеется. Взять этого зажравшегося хама и… расспросить. С пристрастием. Выяснить, с чего это он возомнил себя столь смелым, что решил, будто может угрожать Темирязьевым в их же доме, и остаться безнаказанным. Узнать, кто стоит за его спиной. И заставить его замолчать. Навсегда, если понадобится.

Я почувствовал, как внутри все сжимается в один тугой, холодный и тяжелый ком. Предчувствие оправдалось.

– Когда? – спросил я, и мой голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в моей собственной голове.

– Еще ночью, пока мы были в склепе, я отправила людей. Они уже в городе. Следят за его особняком. Вычисляют режим, охрану, слабые места. Брать будем там. Сегодня. С наступлением темноты.

Тишина в комнате повисла тягучая, густая, как смола. Даже дыхание Веры казалось неестественно громким. Я медленно отставил свою недопитую чашку. Фарфор звонко стукнул о дерево стола.

– Значит, Башня опять откладывается, – констатировал я, и в голосе моем зазвучала привычная сталь, заглушающая рождающуюся ярость.

– Мстислав, я… – она начала, но я не дал ей договорить.

– Башня – это ключ, Наталья! – мой голос сорвался на низкий, яростный, сдавленный шепот, чтобы не услышали стоящие за дверью гвардейцы, но от этого он звучал лишь опаснее. Дожились – она уже в собственном доме без охраны не ходит. – Каждый день, каждая ночь, что мы тянем с ее штурмом, – это шанс для них замести следы! Уйти еще глубже в тень! Унести с собой все, что может привести нас к тому, кто это затеял! Устинов – это ваша проблема! Ваша родовая склока, ваши амбиции, ваше лицо, которое кто-то посмел ударить! К которой я, уж прости, не имею никакого отношения! Я здесь, чтобы бить настоящего врага, того, кто призывает нежить и режет людей в жертву, а не утешать самолюбие оскорбленных аристократов! К тому же его вина гораздо сильней вины Устинова.

Она слушала, не перебивая, ее усталое, бледное лицо не выражало ничего, кроме мрачной решимости. Она не спорила. Она констатировала.

– Ты думаешь, я этого не понимаю? – наконец, тихо спросила она. – Я провела ночь, глядя в лицо своему мертвому брату. В лица тем, кто погиб, защищая наши стены. Я понимаю лучше кого бы то ни было. Но Устинов – не просто склока. Его наглость – симптом. Яркий, кричащий симптом. Если мы не прижмем его сейчас, мгновенно и жестоко, не продемонстрируем свою силу и готовность рвать глотки, другие шакалы решат, что мы и правда слабы. Нас начнут кусать со всех сторон. Наши союзники отвернутся, вассалы задумаются о смене сюзерена. И тогда, Мстислав, о Башне и о твоей охоте можно будет забыть. Нас просто сомнут. По частям. И начнется это с вот таких вот Устиновых.

Она поднялась с кресла, подошла ко мне вплотную. От нее пахло холодом склепа, горьким кофе и несгибаемой волей.

– Я не могу дать тебе много людей для похода в Башню. Большая толпа привлечет внимание. И все мои боеспособные силы, включая гвардию брата и сестры, будут заняты другой операцией. Но я дам тебе самых лучших из тех, кто остался. Тихомира и Веру.

Я фыркнул, мысленно представив эту пару – угрюмого, молчаливого оружейника, для которого меч был ближе жены, если она у него вообще есть, и эту… эту пьяную девицу с ее ночными кошмарами и брачными предложениями.

– Вера едва на ногах стоит. Точнее, лежит… – я махнул рукой в сторону кровати.

– Я уже вполне себе в рабочем состоянии!!! – донеслось с кровати.

– Она будет себя хорошо вести, – отрезала Наталья, ее голос не допускал возражений. – Вера профессионал, в чем ты мог уже убедиться. К тому же, у нее долг перед семьей. Она будет драться как одержимая, чтобы искупить свою слабость. Тихомир знает свое дело как никто другой. Он и маг, и воин, и он чувствует ловушки и неожиданности лучше кошки. Втроем вы проверите Башню быстрее, тише и незаметнее, чем с целым отрядом громыхающих доспехами гвардейцев. Это не предложение, Мстислав. Это решение. Мое. И оно окончательное. Если не нравится, можешь идти один.

Мы стояли друг напротив друга, два истощенных, изможденных горем волка, у каждого из которых был свой фронт, свой враг и свой план битвы. Я видел в ее глазах не только упрямство и аристократическую спесь. Я видел ту же усталость, что и во мне. Видел отчаяние, прикрытое железной маской долга. И сквозь туман собственного разочарования я понимал, что она права. На своем уровне. Ей, как главе рода в отсутствие старших, нужно было закрепить тылы. Обезопасить семью от удара в спину, показать, что зубы у Темирязьевых еще остры. Без этого любая наша авантюра с Башней теряла смысл.

Сопротивляться было бесполезно. И бессмысленно. Выхода у меня не было. Я был гостем в этом доме, непонятным человеком, имеющим свой интерес и свои цели. Мое мнение учитывали, но последнее слово всегда оставалось за ней.

– Хорошо, – я выдохнул, с силой потерев переносицу, отводя взгляд. – Втроем. Но если это ловушка, и мы напоремся на что-то серьезное, с чем втроем не справимся…

– Тогда вы отступите, – резко, почти по-командирски сказала она. – Никакого геройства. Вы вернетесь живыми и обо всем доложите. Это приказ.

В ее тоне звучала не только команда. Скрытая, тщательно маскируемая тревога. Она отправляла нас, маленькую, плохо сбалансированную группу, на риск, и ей это не нравилось. Но другого выбора у нее не было. Ее тон мне категорически не нравился, но пока я решил засунуть свою гордость куда подальше. Не время ее показывать.

– Договорились, – кивнул я наконец, глядя на нее. – Когда выдвигаемся?

– После завтрака. Соберитесь. Я дам вам полный доступ к арсеналу. Берите все, что может пригодиться. Освященные патроны, гранаты со светошумовым заклятьем, все, что есть против нежити. Возле ворот будет ждать машина, которая отвезет вас на старое, заброшенное кладбище, где и находится Башня.

Она повернулась и вышла, оставив дверь приоткрытой. В комнату ворвался утренний воздух, пахнущий влажной землей и дымом из кухонных труб.

Я остался стоять посреди комнаты, с дурными предчувствиями и горьким осадком на душе. Башня Молчания, этот манящий и пугающий ключ ко всему, снова ускользала, отодвигалась на неопределенный срок из-за мелкого, жалкого градоначальника. И идти туда теперь приходилось малым числом, с непроверенной и непредсказуемой напарницей, пока настоящая сила и ресурсы будут брошены на похищение какого-то чиновника.

Я посмотрел на начавшую одеваться Веру, на ее сосредоточенное лицо. Затем на свой меч, висящий на стене. Он молчал, как и полагается оружию, ожидая приказа. Путь витязя-волхва редко бывает прямым и ясным. Чаще он извилист, как змеиная тропа, и усыпан не только врагами, но и союзниками, чьи интересы вечно тянут тебя в сторону, заставляя откладывать главную цель ради сиюминутных нужд.

Что ж. Придется идти и по такому пути. Главное – продолжать двигаться.

Спуск в столовую был похож на вход в усыпальницу. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим остывшим кофе и напряжением. За длинным дубовым столом, ломившимся от яств, сидел лишь один человек – Тихомир. Он методично, с каменным лицом, разламывал румяную булку, но не ел, а лишь крошил мякиш на тарелку. Его спина была напряжена, плечи подняты. Он знал.

Вера, бледная, с трясущимися руками и избегающая моего взгляда, робко опустилась на стул напротив. Я остался стоять, опираясь руками о спинку стула, чувствуя, как нарастает знакомое, горькое раздражение.

Тихомир поднял на меня взгляд. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были суровы.

– Графиня сообщила, – произнес он хрипло, отчеканивая каждое слово. – Что мы идем втроем. На разведку к Башне. Это правда?

– Это не разведка, Тихомир. Точней, не только она. И да. Втроем, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он швырнул остатки булки на тарелку и со скрежетом отодвинул стул. Звук был громким, как выстрел, в тихой столовой.

– Это безумие! Самоубийство. Втроем против Высшей нежити? После того, что было здесь? Нас сметут и не заметят! Тут нужна быстрая атака силами рода, а не вылазка из трех человек!

Моя собственная ярость, едва приглушенная разговором с Натальей, вспыхнула с новой силой. Эта задержка, это неповиновение, этот страх…

– Боишься, воин? – я не сдержал язвительности. – Боишься затупить свой меч о кости мертвяков? Можешь остаться и, сидя здесь, жевать булки, молясь Сварогу, чтобы твою работу сделали за тебя. Я справлюсь и сам.

Тихомир медленно поднялся. Он был невысок, но кряжист, и сейчас казался набухшей грозовой тучей.

– Я не трус, Мстислав. Я – реалист. Иди один, если ты такой храбрый. Получишь свои ответы. В виде когтей в горле. А мы будем тут гадать, что же ты там нашел. Или не будем – плевать. Я воин, а не безумец.

Я перевел взгляд на Веру. Она не смотрела ни на кого, уставившись в свою тарелку, но я видел – вся ее поза, сжатые кулаки говорили красноречивее слов. Она была на его стороне. Она боялась. И после вчерашнего ее страха, ее отчаянной, пьяной попытки найти хоть какую-то опору, это было вдвойне горько.

И в этот миг до меня дошло. Окончательно и бесповоротно. Я требовал от этих людей рисковать жизнью. Ради моей цели. Ради моей мести. Они были воинами Темирязьевых, их долг – защищать поместье и род, а не становиться пушечным мясом в чужой, непонятной им войне. Они видели ад у своих стен. Они хоронили друзей. Их нежелание лезть в новую мясорубку с сомнительными шансами на выживание было не трусостью, а здравым смыслом.

А я был тем самым чужим. Темным, яростным призраком из прошлого, принесшим с собой смерть и теперь тянущим их за собой в еще большую тьму.

Я выпрямился. Вся ярость разом ушла, сменилась ледяной, кристальной ясностью. Они были правы. И такие союзники мне были не нужны. Нельзя вести в бой тех, кто не верит в победу.

– Хорошо, – сказал я тихо, и мой голос прозвучал так неожиданно спокойно, что Тихомир нахмурился, а Вера наконец подняла на меня глаза. – Вы правы. Это не ваша война. Оставайтесь.

Я развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из столовой. За спиной повисло ошеломленное молчание, а потом я услышал сдавленный возглас Веры: «Мстислав, подожди…». Но я не обернулся.

В своей комнате я действовал быстро, без лишних мыслей. Все сомнения, все уговоры остались там, внизу. Осталась лишь цель. Я натянул поношенный, неброский плащ поверх кольчуги, проверил, легко ли выходит из ножен меч, заткнул за пояс пистолет с освященными пулями. Спустился в арсенал, где в небольшой наплечный мешок, где уже лежала моя старая одежда, кинул немного провианта, флягу с водой, горсть гранат со светошумовыми заклятьями и пару дымовых шашек. Минимум всего, но все самое необходимое.

Я вышел в коридор и быстрыми, беззвучными шагами направился к боковому выходу, ведущему в конюшни, а оттуда – на дальние дороги. Времени на раздумья не было. Каждая минута промедления могла стоить мне единственного шанса.

Я уже почти был у двери, когда из тени арки возникла Наталья. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. В ее глазах не было удивления. Лишь усталое понимание.

– Я так и думала, – тихо сказала она.

– Они не готовы. А я не могу ждать, – ответил я, не останавливаясь.

– Это безрассудство.

– Это необходимость.

Наша встреча взглядов длилась всего секунду. Она видела решимость во мне. А я – молчаливое признание в ее глазах. Она понимала. И не стала останавливать. Лишь кивнула, коротко, почти невидимо.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь, и в лицо ударил холодный, свежий ветер. Он пах свободой и опасностью. Я шагнул вперед, на порог, оставив позади тепло дома, запах кофе и страх нерешительных союзников.

Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным стуком. Путь был один. И я его выбрал. Сегодня я получу свои ответы. Или умру. Один в поле не воин – прописная истина. Но сейчас мне было лучше рассчитывать только на себя. И еще у меня была уверенность, что обратно я не вернусь. Поэтому я оставил в комнате записку для Лишки. Пусть подождет меня в безопасности. Придет время, и я ее заберу.

А пока – прочь все дурные мысли из головы. Пора показать мертвякам, чего стоит Мстислав по прозвищу Дерзкий…

Глава 27

Глава 27

Глухой удар двери за спиной отрезал меня от мира живых. Вернее, от мира условно живых – того, что остался в поместье Темирязьевых, с его интригами, страхами и полумерами.

Здесь же, снаружи, в холодном утреннем воздухе, пахнущем дымом и прелой листвой, начиналась другая реальность. Более простая, более честная в своей жестокости. Реальность, где был только я, моя цель и враг.

Черный, без опознавательных знаков, внедорожник из гвардейского парка стоял снаружи у ворот, его двигатель работал на холостых ходах, издавая ровное, нетерпеливое урчание. За рулем – один из людей Натальи. Каменное лицо, взгляд, устремленный вперед, в пространство перед капотом. Он получил приказ. Он его выполнит. Без вопросов, без эмоций.

Я рывком открыл заднюю дверь и забросил внутрь свой нехитрый скарб. Заплечный мешок с громким стуком приземлился на кожаное сиденье. Сам я грузно опустился рядом, хлопнув дверью. Салон наполнился запахом кожи, оружейной смазки и моего собственного напряжения.

– Поехали, – бросил я, не глядя на водителя.

Машина тронулась с места плавно, почти бесшумно, но с ощутимой сдерживаемой мощью, таящейся под капотом. Мы выехали за ворота поместья и нырнули в лабиринт узких, почти деревенских улочек Изборска. Водитель вел машину умело, избегая центральных проспектов, где уже начиналось утреннее движение. Мы петляли между покосившимися деревянными домами, мимо спящих складов и пустырей, заросших бурьяном. Он знал свою работу. Ехал быстро, незаметно, без лишних глаз.

Я смотрел в окно, не видя по-настоящему ничего. Мозг, отбросив все лишнее, работал с максимальной нагрузкой. Маршрут. Башня Молчания. Старое городское кладбище. Место, на которое городская управа, а по факту – все тот же Устинов, давно махнула рукой. Слишком сложно, слишком дорого, слишком опасно очищать его радикально. Проще было обнести высоким забором с колючкой, поставить вышки с вооруженной охраной и сделать вид, что проблемы не существует. Классическая имперская тактика – не решать, а изолировать.

Мертвяки, порожденные когда-то давно прорывом темной магии, гуляли там вольготно. Их убивали, расстреливали, уничтожали священными гранатами. Но почва была пропитана скверной насквозь, как промокший сахар кровью. Они восставали снова и снова. Вечный, бессмысленный карнавал смерти, на который было приказано не смотреть.

Охрана там, конечно, расслаблена. Десятилетия рутины, без единого намека на ЧП, сделали свое дело. Они несли службу, просиживая смены за картами и самогоном, лишь изредка лениво поглядывая на мониторы, чтобы отстрелять слишком уж близко подползшего к забору покойника. Они были сторожами при зоопарке, обитателей которого давно уже не боялись. Всякая мелочь не заслуживала внимания, а высшей нежити там отродясь не встречалось. Но если ее прежде не видели, то это не означало, что я с ней не столкнусь на своем пути.

Машина резко свернула на обочину какой-то глухой, забытой людьми дороги, заросшей по краям крапивой в человеческий рост, и мягко остановилась.

– Дальше придётся пешком. Триста метров прямо, потом направо. Увидите стену, – голос водителя был безжизненным, как у автомата.

Я кивнул, вылез из машины, закинул мешок на плечо. Дверца захлопнулась, и внедорожник, взвыв двигателем и взметая тучи пыли, развернулся и умчался прочь, не прощаясь.

Я остался в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом сухой травы на ветру и далеким карканьем вороны. Ждать он меня не стал, что косвенно говорило о том, что и Наталья не ждет моего возвращения в поместье.

Одиночество накрыло меня с головой. Густое, физически ощутимое. Но оно не было страшным. Оно было… правильным. Таким, каким и должно было быть.

Я двинулся вперед, продираясь сквозь колючие заросли. Вскоре сквозь чащу проглянула серая, бетонная громада стены. Она была высоченной, метров пять, увенчанная витками поржавевшей колючей проволоки. Где-то вдалеке виднелись силуэты вышек.

Я прислонился спиной к шершавому, холодному бетону, затаив дыхание. Прислушался. Ничего. Ни шагов, ни окриков. Только ветер. Охрана и правда дремала.

План был прост и безумен. Перебраться через стену. Мой магический источник, мой внутренний резервуар все еще был слаб, он едва теплился, как угасающий уголек после большого пожара. Но на малое его пока хватало. На очень малое.

Я отбросил мрачные мысли. Все предчувствия, все сомнения остались по ту сторону стены, вместе с нерешительными союзниками. Здесь и сейчас существовал только прыжок.

Я сосредоточился. Внутри, в глубине сознания, я нашел тот самый тлеющий уголек. Вдохнул глубоко. И потянул из него тонкую, едва заметную нить силы. Не грубую энергию для удара, а нечто иное – упругую, пружинящую силу эфира. Я направил ее в ноги, в каждую мышцу, в каждое сухожилие.

И они наполнились странной, непривычной тяжестью, словно их налили ртутью. Мир вокруг замедлился. Я оттолкнулся от земли.

Разбег был коротким, всего три шага. Прыжок – мощным, неестественным. Эфир, сконцентрированный в мышцах, выбросил меня вверх, как катапульта.

Я взмыл вдоль мрачной бетонной поверхности, рука автоматически оттолкнулась от небольшой неровности, подкорректировав траекторию. Колючая проволока промелькнула в сантиметре от лица. И вот я уже наверху, на узком, не более ладони шириной, карнизе стены.

Я не задерживался ни на секунду. Не глядя вниз, кубарем свалился вниз, с внутренней стороны, сгруппировавшись в полете. Приземление было мягким, на подогнутые ноги, с перекатом через плечо, чтобы погасить инерцию. Потом я замер в густой, колючей траве, прислушиваясь.

Тишина. Меня не заметили.

Я поднял голову и окинул взглядом то, что стало моим новым миром.

Старое кладбище. Оно было огромным, бескрайним полем смерти, уходящим за горизонт. Воздух здесь был другим – тяжелым, спертым, сладковато-гнилостным. Он вязким одеялом ложился на легкие, противный на вкус.

Деревья, те немногие, что еще росли, были корявыми, чахлыми, с черными, обугленными ветвями, тянущимися к серому небу, как когти утопающего зверя. Надгробия, когда-то, наверное, богатые и красивые, теперь были повалены, расколоты, покрыты толстым слоем мха и лишайника. Склепы зияли черными, слепыми входами, из которых, казалось, вот-вот послышится шепот.

И они были здесь. Мертвяки.

Трупы не спеша бродили между могил, бесцельно, понуро, словно слепые старики в своем саду. Их было не так много, как я опасался, но достаточно. Одни – относительно свежие, еще сохранившие черты лиц и лохмотья одежды, с неестественно вывернутыми суставами и пустыми глазницами. Другие – давно разложившиеся, почти скелеты, обтянутые высохшей, почерневшей кожей, ковыляющие на костлявых ногах. Они издавали тихий, противный скрежет – скрип кости о кость, хлюпанье гниющей плоти.

Это был жуткий, сюрреалистический танец, лишенный смысла и ритма. Они не искали добычи. Они просто были. Часть пейзажа. Часть этого проклятого места.

Сердце заколотилось чаще, но не от страха, а от адреналина. Охота начиналась.

Пригнувшись почти к земле, я начал движение, используя каждое надгробие, каждый склеп, каждый холмик как укрытие. Я был тенью, скользящей между мирами. Дыхание я свел к минимуму, шаги делал бесшумными, отработанными до автоматизма. Мой взгляд выхватывал маршрут на несколько «укрытий» вперед, просчитывая перемещения бродящих мертвецов.

Вот один, почесывая обнаженными костяшками ребра, медленно побрел в сторону от моего пути. Вот другой застрял, уткнувшись лицом в ствол мертвого дерева, и бессмысленно тыкался в него лбом. Я ждал, замирая, пока он не отойдет.

Прогресс был медленным, мучительно медленным. Каждая кочка, каждый шорох под ногой казались оглушительными. Пальцы сами собой сжимали рукоять пистолета за поясом, но стрелять было нельзя. Не должно быть ни единого постороннего звука. Выстрел поднимет на ноги все кладбище и привлечет внимание стражников на вышках.

Я полз, перебегал, затаивался. Запах тления становился все гуще, пропитывая одежду, волосы, кожу. Казалось, я уже никогда не отмоюсь от него.

И вот, спустя, возможно, всего минуту, или час, или, возможно, целую вечность, я увидел ее. Ту, ради чего все это затевалось.

Башня Молчания выросла передо мной внезапно, когда я обогнул большой, полуразрушенный склеп в виде часовенки. Почему до этого я не видел ее? Ответа не было. Она стояла на небольшом возвышении, в стороне от основных могил, как бы отвернувшись от суеты смерти, погруженная в свое собственное, вечное молчание.

Древняя, сложенная из потемневшего от времени и влаги камня, она вонзалась в небо своей зубчатой короной. Высокая, худая, словно кость великана, торчащая из земли. Ни окон, ни дверей в ее нижней части – лишь гладкие, отполированные ветрами стены. И только на самом верху угадывались узкие бойницы. От нее веяло таким леденящим душу холодом и забвением, что даже мертвяки обходили ее стороной, формируя своеобразную пустующую зону вокруг.

Это было место силы. Темной, старой как мир, силы. Место, где время текло иначе, где сама реальность истончалась, как гнилая ткань.

Я прижался спиной к холодному камню склепа, стараясь перевести дух. Первая часть пути была пройдена. Самая простая.

Впереди было самое страшное. Войти внутрь.

Тишина за спиной, на кладбище, с его тихим скрежетом и хлюпаньем, вдруг показалась почти уютной по сравнению с тем, что встретило меня внутри. Я стоял в узком, каменном проеме, который даже язык не поворачивался назвать дверью – это была просто брешь в теле Башни, черная, зияющая, словно вход в глотку гигантского каменного червя.

Воздух, выходящий оттуда, был сухим, пыльным и мертвым. Он не двигался, не колыхался, а висел неподвижной, удушающей пеленой. Он вобрал в себя запахи вековой пыли, тления костей и чего-то еще… чего-то металлического, острого, знакомого до боли. Запах страха и отчаяния, впитавшийся в камень навсегда.

Я сделал шаг внутрь. И сразу же почувствовал давление. Не физическое, а ментальное. Густое, тяжелое, как вода на большой глубине. Оно давило на виски, нашептывая на языке, понятном лишь подсознанию: «Уходи. Беги. Здесь нет места живому. Здесь только конец. Здесь только тишина, из которой нет возврата».

Стены, сложенные из грубого, темного камня, казалось, сжимались вокруг меня, дыша ненавистью ко всему, что имело сердцебиение. Они не были просто холодными – они были вымороженными до абсолютного нуля, и этот лед проникал сквозь одежду, кожу, прямо в кости. Я чувствовал, как по спине бегут мурашки, древний инстинкт кричал о смертельной опасности.

Я стиснул зубы до хруста. Пальцы с такой силой сжали рукоять меча, что узоры отпечатались на ладони.

«Нет, – мысленно рыкнул я в ответ навязчивому шепоту. – Я не уйду. Я пришел за ответами».

Я двинулся вперед, заставляя ноги подчиняться. Они были ватными, непослушными, будто пытались укорениться в каменном полу, лишь бы не идти дальше в эту тьму. Но я упрямо шел, скользя вдоль стены, как призрак, сам становясь частью этого молчания. Звук моих шагов поглощался ненасытной акустикой Башни, они были глухими, приглушенными, словно я ступал по ковру из пепла.

Коридор был бесконечным. Он извивался, петлял, то сужаясь до такой степени, что я с трудом протискивался вперед, то неожиданно расширяясь в маленькие, абсолютно пустые каморки-кельи. В них не было ничего. Ни мебели, ни остатков утвари. Лишь голый камень и пыль. И всепроникающее чувство чужого горя.

Время внутри Башни текло иначе. Минуты растягивались в часы, часы – в вечность. Я потерял счет шагам, потерял ощущение направления. Меня вел лишь внутренний компас, та самая невидимая нить, что тянула меня к эпицентру скверны, к источнику того зова, что я чувствовал кожей.

И вот, наконец, коридор уперся в массивную, почерневшую от времени дубовую дверь. Она была приоткрыта. Из щели лился тусклый, мерцающий свет и тот самый запах – теперь уже не намек, а густая, удушающая волна. Запах свежей крови, смерти и могущественной, древней магии.

Я замер, прислушиваясь. Ни звука. Лишь тихий треск, похожий на горение свечей, да бешеный стук моего собственного сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди и улетит прочь, подальше от этого места.

Я толкнул дверь плечом. Она бесшумно поползла внутрь, открывая взору картину, от которой кровь застыла в жилах.

Это была круглая зала, уходящая ввысь, в невидимый с моей точки зрения купол. В центре пола, выложенного из отполированных до зеркального блеска черных плит, был вырезан сложнейший узор. Руны. Десятки, сотни их, переплетенные в гипнотический, безумный ковер. Они были глубокими, и по их желобам струилась и пульсировала алая, почти черная в этом свете кровь. Она не просто покоилась там – она текла, медленно, лениво, словно по венам самого камня, питая сердцевину узора, темную пустоту в самом центре.

По периметру залы, в массивных железных канделябрах горели толстые свечи из черного воска. Их пламя было не желтым, а зеленовато-лиловым, мертвенным, оно не светило, а скорее отсвечивало, отбрасывая прыгающие, уродливые тени, которые извивались по стенам, как существа из кошмара. Этот свет не рассеивал мрак, а лишь подчеркивал его, делая еще более густым и угрожающим.