Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

– Федька Холодный, – произнес я его имя, и оно прозвучало как ругательство. – Его информация о Башне Молчания. О «Хозяине», что отдает приказы из тени.

– Мы молчим о ней, – мгновенно откликнулась Наталья. – Не передали в Приказ. И не передадим.

– Правильно, – я кивнул, сжимая пальцы на холодном подоконнике.

Камень был шершавым, реальным. Он напоминал, что все это – не сон.

– Если это ловушка, то вести в нее официальных следователей – значит подписывать им смертный приговор и хоронить единственную зацепку. А если нет… Если это и правда шанс выйти на него…

– … то этот шанс должен быть нашим, – закончила она.

Глава 20

Глава 20

Вот он – тот самый тончайший лед, по которому мы ступали каждый день. С одной стороны – долг перед Империей, присяга, данная графиней Приказу. С другой – жажда личной мести, необходимость скрывать свои действия и тайное, жгучее знание, что наш враг слишком силен и хитер, чтобы противостоять ему в открытую, по уставу.

Это нападение не было случайным. Это был результат расчета. Холодного, безжалостного и очень точного. Кто-то очень могущественный играл с нами, демонстрируя, что может дотянуться до самого порога этого дома. И требовал ответа.

– Хорошо, – я глубоко вздохнул и повернулся к Наталье. В глазах уже не было ярости. Только решимость, холодная и отточенная, как клинок. – Значит, мы будем играть. Приказу мы предоставим ровно столько, сколько они уже знают или могут узнать сами. Круг, умертвия, жертвоприношение. Не больше. Пусть бросят все силы на поиск вызывателя. Это отвлечет их и даст нам необходимое время.

– А мы? – спросила Наталья, но в уголках ее губ дрогнула тень улыбки. Она уже все понимала.

– А мы, моя дорогая, проверим информацию Федьки сами. Без свидетелей. Без протоколов. Башня Молчания… – только я произнес это название вслух, и в кабинете будто стало холоднее. – Если этот «Хозяин» и правда появляется там, мы найдем его первыми. И выбьем ответы. Любыми способами.

Она кивнула. Ни страха, ни сомнений. Только готовность. Это было наше общее дело. Наша война. Война в тени, где нельзя было кричать о своих победах и нельзя было просить о помощи, чтобы не показать слабость.

Я посмотрел на нее, на свою верную союзницу в этом кромешном аду, и впервые за этот вечер чувство бессильной ярости отступило, сменившись чем-то иным. Чем-то опасным, но необходимым. Предвкушением охоты.

– Мне надо время, не много. Еще день или два, пока я полностью не восстановлюсь. Мы будем ждать. Пусть Хозяин думает, что мы ничего не знаем. Пусть расслабится. Ну, и надо дождаться, пока в поместье станет поменьше лишних глаз.

Наталья молча кивнула и вышла, растворившись в темноте коридора. Я остался один. Смотрю в ночь, за которой скрывается невидимый враг, и чувствую, как в груди закипает не ярость, а холодная, безжалостная уверенность хищника, идущего по следу.

Они начали эту игру. Но закончу ее я.

Неделя. Целая неделя была вычеркнута из жизни, украдена болью и немощью. Я лежал в своих покоях, прислушиваясь к тому, как за стенами бушует жизнь, которую я должен был контролировать, и ненавидел каждую секунду этой вынужденной неподвижности. Моё тело, обычно послушное и сильное орудие, предательски дрожало от слабости. Каждый шрам, оставленный когтями умертвий, горел огнём, напоминая не столько о боли, сколько о собственном бессилии. О том, что меня, Мстислава, смогли достать, ранить, выбить из седла у самого порога ставшего, пусть и временно, моим дома.

Но воля и закалялась в этой немощи, как сталь в горне. Я изнывал, но не сдавался. И вот настало долгожданное утро, когда я поднялся с постели, и голова не закружилась, а в мышцах появилась не просто возможность двигаться, но и знакомая упругая сила. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые занавески, уже не резал болезненно глаза, а казался живым и острым, как клинок.

Я подошёл к стене, где на дубовых стойках покоилось моё второе «Я». Меч. Его длинный, прямой клинок отливал холодным, сдержанным светом. Я снял его, и знакомая тяжесть в руке показалась мне не грузом, а возвращением утраченной части себя. Рукоять, оплетенная чёрной кожей, идеально легла в ладонь, и пальцы сами собой сомкнулись в привычном хвате. Это был язык, понятный без слов. Язык силы и решимости.

Я еще раз мысленно поблагодарил неизвестного мне Артура и того, кто выковал этот меч. Да, это не мое привычное оружие, но даже когда сила полностью вернется ко мне, я его не оставлю. Предать подобное оружие, не раз уже спасавшее мне жизнь… Да меня за такую подлость предки проклянут.

Пистолет лежал на столе рядом, в простом кожаном чехле. Я развязал шнуровку. Непривычный запах воронёной стали, густой оружейной смазки и чего-то ещё, сладковатого и приторного, ударил в нос. Освящённый порох. Пули, аккуратно отлитые, лежали рядышком. Я взял одну. Холодный, смертоносный кусочек свинца. На нём был вытиснен крошечный, уродливый для моего взгляда знак – молот Сварога.

Презрительная усмешка искривила мои губы. Как же я ненавидел этот символ! Ненавидел его храмы с их душными, сжигаемыми в «священном огне» травами и лицемерными проповедями о свете, за которым всегда пряталась тень. И теперь мне приходилось уповать на его «благословение». Я сморщился: это было горько, как полынная настойка. Но его освящение жгло нежить пуще пламени, а в войне, что я был вынужден вести, нельзя было выбирать оружие из эстетических или идейных соображений. Принципы были роскошью, которую я пока не мог себе позволить. Важен только результат.

С глухим щелчком я вставил обойму, поколебавшись, все же убрал пистолет за широкий кожаный пояс. Холод металла просочился через тонкую ткань рубахи, прижался к телу – постоянное и неумолимое напоминание о выборе, которого у меня не было.

За эти дни поместье Темирязьевых из кипящего улья превратилось в опустевшую, настороженную крепость. Все агенты, все военные были брошены на скрипучие колёса расследования. Они перетряхнули Изборск так, как не трясли его со времён лихолетья. Вскрыли каждый подвал, подняли каждую крышу, заглянули в каждую щель. Они вытащили на свет божий всё мелкое жульё: воров, скупщиков краденого, браконьеров, раскольников, деревенских колдунов-самоучек. Тюрьма ломилась. Воздух в городе был пропитан страхом и доносившимися из застенков криками.

Итог? Ничего. Суета, мышиная возня. Хорошо спрятанный муравейник, который потревожили палкой. Ни намёка. Ни единого шороха или слуха о том, кто способен на такое – принести в жертву людей, чтобы вызвать высшую нежить. Тот, кто это провернул, был призраком. Тенью, которая растворилась, сделав своё чёрное дело, и насмехалась над нашей бестолковой суетой.

А расследование… Оно не прекращалось ни на день. Оно висело над всеми прибывшими дамокловым мечом. И самое ужасное – теперь о его ходе ежедневно докладывали ему. Василию Шуйскому.

Регент императрицы Анастасии. Человек, чьи глаза видели не людей, а разменные монеты в большой игре. Чьё прогнившее сердце билось в такт лишь одному – сохранению и приумножению собственной власти. Для него это нападение – не трагедия, не угроза империи. Это досадная помеха и… возможность. Возможность найти слабину. Найти виноватого. И если виноватого не будет найдено, им станет графиня Темирязьева, чьи земли атаковали. Кто не смог защитить вверенную территорию. Кто не предоставил результатов.

«Не дать ему результатов…», – эта фраза висела в воздухе моего временного кабинета, обрастая ледяными сосульками моего будущего. Это значило не просто распрощаться с временным пристанищем, с этим поместьем. Это значило распрощаться с головой. Оказаться в каменном мешке той же самой тюрьмы, что сейчас была забита людьми. А потом – либо быстрый удар палача топором на плахе, либо тихая, незаметная смерть от яда в чаше с вином. Шуйский не терпел неудачников. Особенно тех, кто знал слишком много. К тому же само мое существование угрожало его власти. Это я прекрасно понимал, изучая все, что можно было узнать о нем из Паутины.

Пока обо мне не знают, у меня развязаны руки. Но если копнут глубже и начнут проверять… В общем, я пока не готов выходить на сцену.

Я сидел за своим столом, уставившись на последнее донесение. Сухой, казённый язык: «…по факту нападения сил Нави проведены все необходимые оперативно-розыскные мероприятия. Установлены личности жертв ритуала, трое пропавших ранее крестьян из деревни Угоры. Подозреваемые не установлены. Расследование продолжается…».

Я вчитывался в доклад Натальи, который она собиралась отправить в столицу, за подписью: Темирязьева. Младший агент Особой Канцелярии Приказа Тайных Дел по Новгородским землям.

Эта бумага вскоре уйдет с нарочным в столицу. Шуйский её прочтёт. Я представил себе, как его тонкие, бледные, всегда поджатые губы растянутся в едва заметной, холодной улыбке. Он, вероятно, даст нам ещё немного времени. Несколько дней. Неделю, может быть. Ровно столько, чтобы надежда начала тлеть, а потом он самолично втопчет её в землю каблуком начищенного сапога.

Я откинулся на спинку кресла, глядя на эту бумагу, как на уже подписанный приговор. Страх был, да. Глубоко внутри, сдавленный, затоптанный. Но его многократно пересиливало другое чувство – яростное, неистовое, звериное желание выжить. Выжить и найти виновного. Лично вырвать глотку тому, кто это затеял.

Они думали, что загнали меня в угол. Что я буду метаться, как затравленный волк, и в конце концов послушно подставлю горло под нож убийцы или под коготь очередного посланца Нави.

Они ошибались.

Я не буду играть по их правилам. Я не буду искать того, кого они хотят, чтобы я нашел.

Пистолет за поясом отдавал холодом. Холодом лицемерия, которое стало моим новым доспехом.

Башня Молчания ждала. И мы к ней поедем. Тихо. Без шума. Без бумаг. По своему закону.

Решимость решимостью, но прежде чем идти на охоту, волку нужно было проверить, не хромает ли он и целы ли клыки. Я не мог позволить себе слабину, неясность в движении, лишнюю секунду задержки. Они могли стоить жизни не только мне, но и тем, кто пойдет со мной.

Поэтому я спустился во внутренний двор, туда, где песок был утоптан и посыпан свежими опилками, впитывающими не только пот, но и кровь. Я скинул камзол, остался в простой рубахе, уже прочувствовав, как мышцы на спине ноют от непривычной активности.

– Тихомир! – мой голос прозвучал хрипловато, но уверенно.

Из тени арки вышел мой… Не знаю, наверное, уже друг, человек с лицом, словно высеченным из гранита, и руками, знающими меч лучше, чем собственное тело. Он молча кивнул, взял с подставки два тренировочных меча с затупленными и навощенными концами – чтобы не проткнуть, но чтобы синяк напоминал о ошибке неделю.

– Не жалей, – нетерпеливо бросил я ему, принимая стойку.

– И не собирался, – хрипло ответил он.

И началось. Первые движения были скованными, неловкими, мое тело только вспоминало, а не действовало.

Тихомир, чудовищно техничный и спокойный, как утес, легко парировал мои первые неуклюжие атаки. Его клинок жужжал, как оса, больно щелкая по моим запястьям, предплечьям, ребрам. Каждый такой щелчок отзывался огненной вспышкой в едва заживших ранах.

Я стиснул зубы, заставляя себя дышать глубже, игнорировать боль. Я ловил ритм, вкладывал в удары не силу – ее пока было мало, – а ярость. Ярость на свою немощь, на того невидимого врага, на всю эту проклятую ситуацию.

Постепенно тело разогрелось и начало слушаться. Мысли очистились от всего, кроме свиста клинка и зеркальных движений противника. Я перестал думать и начал чувствовать. Предугадывать. И вот уже мой клинок не просто отражал удары, а начал диктовать свой танец.

Я пошел вперед, заставляя Тихомира отступать. Песок захрустел под его сапогами. На его каменном лице мелькнуло нечто вроде уважения. Он увеличил темп, но я уже вернулся в свою стихию. Последняя его атака была молниеносной, но, вопреки его ожиданиям, я сделал не шаг назад, а короткий, резкий выпад, и наши клинки с тупым звуком сошлись у самой его гарды.

– Довольно, – выдохнул я, отступая.

Руки дрожали от напряжения, сердце колотилось где-то в горле. Но это была добрая усталость. Усталость воина, а не больного.

– Силы возвращаются к тебе, – констатировал Тихомир, вытирая пот со лба. – Ярости и вовсе с избытком. Будь осторожней с нею.

Я лишь кивнул, отдавая оружие. Это была пока только разминка. Главное испытание впереди.

Вера ждала меня в центре двора. Боец из личной охраны Натальи, худая, жилистая, с хищным взглядом пустынного сокола. Её руки были опущены вдоль тела, но от них уже веяло сгущающимся эфиром. Магия была мне пока недоступна, мой внутренний источник, обычно бушующий океаном, сейчас был больше похож на пересыхающий ручей. Я чувствовал его слабое, прерывистое биение где-то глубоко внутри, но вытянуть из него хотя бы искру пока не мог.

Но я не был безоружен. Я обнажил свой настоящий меч. Руны, выгравированные вдоль клинка, замигали тусклым синим светом, почуяв близость чужой магии. Клинок стал чуть тяжелее, напитанный могуществом, которое я пока не мог породить сам.

– Начинай, – скомандовал я.

Вера взмахнула руками. Воздух передо мной сгустился, превратился в невидимую, упругую стену, готовую отбросить меня или раздавить. Но я уже был в движении. Меч с горящими рунами разрезал чары с противным шипящим звуком, словно раскаленный клинок – лед. Я не ломал заклятье силой, я его перерезал, разрывал его ткань. Я рванулся вперед, чувствуя, как меч в моей руке становится легче, ускоряя меня, делая движения почти воздушными.

Вера не растерялась. Следующая атака была точечной – сноп ослепительных огненных искр, летящих в лицо. Я закрылся клинком, и руны вспыхнули ярче, поглощая магический огонь, обращая его в ничто. Я продолжал идти вперёд, сквозь преграду, парируя, разрезая, расчищая себе путь. Пот заливал глаза, дыхание снова стало свистящим. Но я не останавливался.

И тогда вперед вышла Наталья.

До этого момента она стояла в стороне, наблюдая за нами со скрещенными на груди руками. Но теперь её взгляд стал острым, колющим.

– Довольно играть, Вера. Отойди.

Её охранительница мгновенно отступила, растворив чары. Наталья не стала делать никаких пассов. Она просто посмотрела на меня. И пространство вокруг меня сжалось. Тиски. Невидимые, всесокрушающие тиски, которые принялись давить со всех сторон, угрожая раздавить кости, выжать из легких воздух. Это была грубая, неотразимая сила.

Я взревел от напряжения, уперся ногами в песок. Меч в моей руке загудел, руны на нем вспыхнули ослепительным, почти белым светом. Я вложил в него всё, что осталось – не магию, а чистую, неразбавленную волю к жизни. Сделал шаг. Еще один. Клинок дрожал, но резал незримую хватку её воли. Это было не магическое противостояние, это была битва характеров. Её холодная, безжалостная мощь против моей огненной, яростной решимости.

Я сделал последний шаг и опустил меч. Тиски исчезли так же внезапно, как и появились. Я едва устоял на ногах, опираясь на клинок. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, в ушах стоял звон. Руки онемели до локтей.

Наталья медленно опустила руки. На её лице не было ни одобрения, ни порицания. Лишь холодная констатация факта.

– Довольно. Ты справился. Источник слаб, хотя существенно подрос. Но воля… воля компенсирует многое. Этого хватит.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Просто стоял, судорожно глотая воздух, чувствуя, как по всему телу растекается жгучая, изматывающая, но победная усталость. Я был жив. Я был слаб. Но я был снова опасен.

– Значит, едем, – наконец выдохнул я, выпрямляясь и с трудом вкладывая меч в ножны. Каждое движение отзывалось болью. – Завтра на рассвете.

Она молча кивнула. В её глазах читалось то же, что и у меня: понимание цены, которую мы можем заплатить завтра, и готовность заплатить её сполна.

Я побрел в свои покои, чувствуя себя выжатым, как лимон. Но внутри, под слоем боли и усталости, тлела одна четкая, ясная мысль: я восстановился. Завтра начнется охота.

Но увы – реальность внесла свои коррективы…

Глава 21

Глава 21

Тишину, что опустилась на поместье после отбытия последних агентов, разорвал неистовый лай сторожевых псов, а следом – отдаленный, но настойчивый стук в главные ворота. Не тот робкий стук просителя или гонца, а тяжелый, мерный, наглый удар дверного молотка, возвещающий о визите человека, уверенного в своем праве быть немедленно впущенным.

Я стоял у окна в своей комнате, отодвинув тяжелую портьеру ровно настолько, чтобы видеть двор. Сердце, уже привыкшее за эти дни сжиматься в ожидании новой беды, отозвалось тревожным гулом. Но то, что я увидел, было иной формой угрозы – привычной, отвратительной в своем лицемерии.

В ворота, распахнутые двумя людьми, вальяжно вкатилась богатая машина с гербом – скрещенные якоря и меч на лазурном поле. Барон Устинов. Александр Александрович. Градоначальник Изборска. За неспешно движущейся машиной топала целая свита – пышно разодетые слуги, пара офицеров из городского гарнизона. Видать, в машинах им места не нашлось, рангом не вышли. А серьезной охраны как таковой я не увидел. Вся эта процессия дышала показной важностью и нагловатым любопытством.

Я ощутил во рту привкус желчи. По всем неписаным, но строгим правилам нашего проклятого этикета, градоначальник должен был явиться сюда в день первого нападения. Или на следующий. С официальными соболезнованиями, с предложением помощи, с демонстрацией солидарности. Но тогда, когда в воздухе густо пахло смертью, а земля была пропитана кровью, его не было видно и слышно. Он отсиживался за толстыми стенами своей городской резиденции, выжидая… Чего? Вопрос на мешок золота.

А теперь, когда погибшие лежали в ледяном стазисе, ожидая последнего прощания, когда основные страсти чуть приутихли, а расследование зашло в тупик, он выполз из своего убежища. Явился «разнюхать обстановку», как крыса, крадущаяся из трюма на запах гниения, чтобы понять, можно ли чем поживиться.

Я не двинулся с места, лишь проводил барона взглядом. Принимать его было долгом Натальи, как хозяйки поместья. Моё же присутствие на этой первоначальной церемонии было бы знаком излишнего почтения, которого этот человек не заслуживал. Да и вообще, это не мое дело.

Минуту спустя я услышал его голос в холле – густой, масляный, наполненный фальшивой сердечностью.

– Графиня! Глубоко соболезную вашей утрате! Какое горе, какое чудовищное горе! Я, как только смог вырваться из водоворота городских дел, немедленно поспешил разделить с вами тяжесть этой утраты!

Я не видел Наталью, но прекрасно мог представить себе ее лицо в этот момент – бледное, холодное, с непроницаемым, ледяным выражением в глазах.

– Барон, – ее голос донесся до меня, четкий и сухой, как удар хлыста. – Вы оказали нам честь своим визитом.

В ее тоне не было ни капли тепла. Только вежливость, отполированная до блеска и острая, как бритва. Она не простила ему его отсутствия тогда, и теперь давала это понять каждой интонацией. Впрочем, графине не пристало лебезить перед бароном, пусть и градоначальником.

Я медленно спустился по лестнице, остановившись в арочном проеме, оставаясь при этом в тени. Так мне было видно их обоих, сам же я оставался незамеченным.

Устинов оказался толстым, рыхлым человеком с заплывшими, хитрыми глазками и влажными, чувственными губами. Он судорожно, с гадливой подобострастностью целовал протянутую ему руку Натальи, и мне захотелось стереть эту улыбку с его лица своим клинком. Его «соболезнования» были такими же фальшивыми, как позолота на пуговицах его ливреи.

Они церемонно обменялись еще парой ничего не значащих фраз – он твердил о «государственной важности происшествия», она цедила сухие слова о «благодарности за участие». Воздух между ними трещал от взаимной неприязни, тщательно скрываемой под слоем светского лака.

И тогда Устинов, понимая, что его здесь откровенно не жаждут видеть, решил перейти к истинной сути своего визита. Его глазки забегали по залу, оценивая убранство, толщину стен, прочность – меряя, взвешивая, прикидывая стоимость.

– Графиня, в такие тяжелые времена, когда ваши потери столь велики, а будущее… Хм-м… Скажем так, туманно, многие из знатных семей задумываются о переезде в более спокойные места. Подальше от этих… тревожных границ, – пустил он пробный шар, разводя короткими, пухлыми руками.

Наталья смотрела на него, не сводя глаз, и, кажется, даже не моргая.

– Наше место здесь, барон. С предками. С землей.

– О, конечно, конечно! Весьма благородно с вашей стороны! – он почти захлопал в ладоши, но его глаза стали еще жестче. – Но… Возможно, вскоре вы осознаете, что подобное решение несколько недальновидно… И если вдруг ваши планы изменятся… – он вновь огляделся, неодобрительно поджимая губы. – Имение, конечно, изрядно пострадало, требует немалых вложений… Я, как патриот нашего города и ваш давний доброжелатель, был бы готов обсудить возможность выкупа. По самой справедливой, разумеется, цене. Чтобы избавить вас от лишних хлопот.

Тишина повисла густая и тягучая, как смола. Я видел, как спина Натальи выпрямилась еще больше. Она медленно обвела взглядом свой дом, потом перевела этот взгляд на Устинова. В ее глазах читалось такое ледяное, такое безграничное презрение, что даже он не выдержал и отвел глаза.

– Поместье Темирязьевых, – произнесла она тихо, но так, что каждое слово падало, как камень, – не продается. Ни сегодня, ни завтра, ни через сто лет. Оно принадлежит нашей крови. И мы не собираемся его променивать на столичные безделушки или на золото, нажитое на спекуляциях с хлебом во время всеобщего голода. Вы меня поняли, барон?

Ее слова были не просто отказом. Они были пощечиной. Публичной и унизительной.

Лицо Устинова из розового стало багровым. Исчезла последняя тень любезности. Его губы подергивались, а в маленьких глазках вспыхнул желчный, злобный огонек. Он сделал шаг вперед, и его голос упал, потеряв всякую прилизанность, став тихим, шипящим, по-змеиному опасным.

– Крайне… недальновидное решение, графиня. Очень жаль. Очень… – он покачал своей большой, лысеющей головой. – В такие времена одни лишь гордость да верность предкам не помогут. Вам нужны союзники. Друзья во власти. Коими вы, увы, так легкомысленно пренебрегаете.

Он помолчал, давая словам впитаться, наслаждаясь моментом, прежде чем нанести удар.

– Боюсь, без поддержки… У вас могут возникнуть проблемы. Похуже тех, что уже есть. Нападения нежити – это, конечно, ужасно. Но есть вещи и пострашнее. Проверки казенной палаты. Налоговые взыскания за последние… о, лет двадцать. Внезапные придирки инспекторов к условиям содержания ваших работников. Судебные иски от «пострадавших» соседей. Понимаете? Сплошные неприятности. Которые могут добить и не такое крепкое хозяйство.

Он улыбнулся. Гадкая, торжествующая улыбка хищника, знающего, что добыча в ловушке.

– Подумайте еще, милочка. Моё предложение остается в силе. Но недолго.

Не дав ей ответить, он круто развернулся, изобразив насмешливый поклон, и, шаркая сапогами, направился к выходу со всей своей свитой.

Я вышел из тени. Наталья стояла неподвижно, сжав кулаки. Её лицо было белым как мрамор, и по нему ползла алая краска унижения и бессильной ярости.

Наши взгляды встретились. Ни слова не было сказано. Но всё было ясно. Одна битва была окончена. Другая, куда более грязная и подлая, только начиналась. И враг в ней был куда страшнее любой нежити – потому что действовал под маской закона и имел на своей стороне всю прогнившую машину имперской бюрократии.

Башня Молчания могла подождать. Сперва предстояло сразиться с крысой, точившей фундамент этого дома.

Она стояла посреди зала, застывшая, как изваяние из белого мрамора, но внутри нее бушевал пожар. Я видел, как дрожат ее сжатые кулаки, как алым пятном гнева пылают щеки, а в глазах, обычно таких холодных и собранных, плескалась униженная ярость. Она дышала прерывисто, словно только что отбилась от нападающих, а не выслушала мерзкие угрозы подленького чинуши.

Она заметила мое движение в арочном проеме, и ее взгляд, острый и горячий, впился в меня.

– Ты слышал? – ее голос сорвался на высокую, звенящую от негодования ноту. – Ты слышал этого… этого слизняка? Эту гниду в бархате и парче! Он посмел! Посмел угрожать мне! В моем же доме! Грозить проверками, судами… Он думает, что я какая-то купеческая дочка, которую можно запугать и согнуть! Я – графиня Темирязьева! Мой род на этой земле стоял, когда его предки еще в навозе копошились! Я его сокрушу! Я раздавлю его, как гадину! Он будет ползать на брюхе и вымаливать прощение!

Она была прекрасна в своем гневе. Опасна и великолепна, как острый меч в момент удара. Но сейчас эта ярость была слепа и потому уязвима. Она металась по залу, словно раненая пантера, и я понимал, что никакие слова не успокоят ее. Моя роль здесь была иной. Я не был хозяином этого поместья. Я был временным гостем, тенью при ее дворе, человеком, чьи методы редко совпадали с условностями света.

– Наталья, – произнес я тихо, стараясь, чтобы мой голос прозвучал нейтрально, как голос разума в бушующем море эмоций. – Он гниль. Тряпка. Он опасен ровно настолько, насколько позволяют ему законы, которые он же и обходит.

– Он угрожал мне! – выкрикнула она, повернувшись ко мне. В ее глазах стояли слезы бессильной ярости, которым она ни за что не позволила бы упасть. – В стенах, где еще, кажется, слышны смех и разговоры моих умерших родных!!!

– И он получит за это по заслугам, – я сделал шаг вперед, но не пытался прикоснуться к ней.

Это не было бы принято. Между нами всегда стояла незримая стена – ее статуса, моей прошлой жизни, тех правил игры, которые мы оба ненавидели, но вынуждены были соблюдать. Да и кто я для нее? Парень в теле старика? Воспринимать меня как мужчину, несмотря на мою силу, она не могла.

– Но не сейчас. Не сгоряча. Его сила – в бумагах, в чиновничьем беспределе. На них нужно отвечать их же оружием. Холодным. Расчетливым.

Она смотрела на меня, все еще дыша неровно, но уже прислушиваясь. Гнев медленно уступал место ледяной, цепкой ненависти – куда более продуктивному чувству.

– Завтра, – сказал я, заставляя себя говорить спокойно и четко, как на совете перед битвой. – Завтра приедут твои родственники. Все Темирязьевы. На похороны. Они все узнают. И у них есть вес. И связи. Не только здесь, но и в столице. Устинов переиграл сам себя. Его угрозы, брошенные тебе одной – одно дело. Но бросить вызов всему роду, собравшемуся почтить память предков? Это уже не наглость. Это самоубийство. Обсуди с ними. Один в поле не воин, и ты сама это знаешь. Иногда, прежде чем обнажить меч, надо обнажить ум. В мое время тоже существовали подобные ему – ростовщики, зажравшиеся князья, тиуны… И мы карали их мечом и магией. Но сейчас у вас тут все по-иному. Поэтому сначала план, а потом действуем. Оставлять за спиной нерешенную проблему – значит столкнуться с ней позже, когда о ней забудешь. И мы не совершим подобной ошибки.

Она медленно выдохнула. Плечи ее опустились, но не от слабости, а от того, что напряжение нашло выход, преобразовалось в план. Она кивнула, коротко, резко.

– Ты прав. И от этого еще хуже. Хуже, что не могу раздавить этого слизняка сразу, а приходится ждать.

Она провела рукой по лицу, сметая следы непролитых слез и гнева.

– Он хотел застать меня врасплох, одну, ослабленную горем. Но он не знал, что я не одна.

В ее взгляде, устремленном на меня, промелькнуло нечто, что заставило мое каменное сердце дрогнуть. Нечто большее, чем благодарность. Признание. Союз.

Но это длилось лишь мгновение. Ее выражение вновь стало жестким, собранным, деловым. Она повернулась и быстрыми, уверенными шагами направилась к малому кабинету, где стоял самый навороченный компьютер – об этом мне раньше Вероника сообщила, – доступный лишь избранным.

Я последовал за ней, остановившись в дверях, наблюдая.

Она пощелкала по клавишам, видимо, устанавливая связь, глядя в стену, но не видя ее.

– Алло? – ее голос вновь обрел привычную властность, теперь приправленную ледяной сталью. Из стоящих по бокам колонок раздался голос. – Соедините с капитаном Орловым. Дело не терпит отлагательств. Графиня Темирязьева.

Она помолчала, слушая что-то с другой стороны.

– Лев? Это Наталья.

Пауза.

– Нет, все хуже. Но не об этом. Мне нужна информация. Срочно и полная. На градоначальника Изборска, барона Устинова Александра Александровича. Всё. Всё, что есть. От его деловых сделок и связей в столице до того, сколько он тратит на содержанок и в каком борделе он был на прошлой неделе. Любые долги, любые нарушения, любые темные слухи. У такого выскочки должны быть полные шкафы скелетов. Я намерена найти каждый. И раздавить его ими. Да. Жду через три часа. И, Лев… это между нами. Без официальных протоколов.

Она сбросила соединение, нервно стукнув по клавише. Звук был громким и окончательным, как удар топора палача.

Она обернулась ко мне. В ее глазах уже не было слепой ярости. Теперь в них горел холодный, неумолимый огонь охотника, взявшего верный след.

– Он хотел войны бумаг и интриг? – тихо произнесла она. – Что ж. Он ее получит. И узнает, что Темирязьевы могут показать когти не только на поле боя.

Она была снова спокойна. И от этого спокойствия стало куда страшнее, чем от ее крика. Война с нежитью была проста и понятна. Эта же битва, начинающаяся сейчас в тишине кабинета, пахла по-другому. Пахла пергаментом, чернилами, сплетнями и предательством. И я понимал, что в ней мне отведена роль не воина, а тени. Молчаливой, смертоносной тени, которая нанесет удар тогда, когда этого никто не ожидает.

Но сначала – Башня Молчания. Сначала тот враг. А этот… с этим она справится сама. И я почти что жалел старого барона. Он и не подозревал, какого зверя он только что потревожил.

Я вернулся к себе и просто лег на постель, стараясь не думать о том, как сильно изменилась моя жизнь за эти дни и как мало во мне остается от того человека, которого я знал раньше.

Беспечный парень в жизни и яростный в бою сейчас превращался в сухого прагматичного старика, и это мне не нравилось. Я же молод, Навь меня побери!!! Хочу гулять по кабакам, щупать девок, ну, с мертвяками иногда воевать. Или с врагами – печенегами там или хазарами. Можно с рыцарями еще, если ещё не передохли все. А тут – интрига и какие-то темные личности, заговоры… Не мое это. Не м-о-е! Но надо.

Неслышной тенью в комнату проскользнула Лишка и, ничуть не сомневаясь, устроилась рядом со мной на постели, прижавшись ко мне.

– Юной деве не пристало так себя вести, – чуть улыбнулся я.

– Во-первых, ты старый, – поучительно ткнула она мне в бок пальцем. – Во-вторых, я слишком мелкая. А в-третьих я соскучилась. Постоянно куда-то уходишь, с кем-то сражаешься, а про меня забыл совсем.