Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Тишина.

Настоящая на этот раз. Вой нежити оборвался. Оставшиеся мертвяки, потеряв управление, замерли на месте, их глазницы погасли. А потом, один за другим, они начали падать, как срезанные сорняки, обращаясь в прах и тлен.

Я стоял, опираясь на меч, дыхание было ровным, но внутри все пело от напряжения и триумфа. Я сделал это. Не просто перебил пехоту. Я выследил и уничтожил пастухов.

И тогда началось второе.

От тел поверженных командиров, от того места, где они испарились, потянулись две струи. Одна – черная, густая, как смола, испещренная мерцающими рунами. Другая – синевато-зеленая, влажная, пахнущая тиной и глубиной. Они не рассеивались. Они потянулись ко мне.

Закон войны. Древний, как сама магия. Победитель получает все. Сила побежденных должна перейти к победителю, иначе она, не находя пристанища, взорвется, отравив все вокруг.

Я не сопротивлялся. Я открылся.

Черная струя ударила мне в грудь. Холодная, как лед, обжигающая, как кислота. Она несла в себе ярость смерти, силу разложения, мощь черных костей. Она впивалась в меня, пытаясь выжечь душу. Я принял ее, пропустил через себя, заставил подчиниться. Я был сильнее. Моя воля была крепче ее ненависти.

Вслед за ней пришла сине-зеленая струя. Давящая, удушающая, несущая в себе тяжесть темных вод, страх утопления, шепот утонувших. Она пыталась заполнить меня, вытеснить мою сущность. Я вдохнул ее, как вдохнул когда-то смрад, и обратил ее в собственную мощь.

Процесс был мучительным. Мое тело стало полем битвы. Кости ломило, мышцы горели, вены чернели и синели под кожей, выписывая узоры чуждой силы. Я упал на одно колено, сжав зубы до хруста, чтобы не закричать. Это была агония. Переплавка.

Но я не сопротивлялся. Я принимал. Ассимилировал.

И понемногу боль стала отступать. Ее сменила… полнота. Небывалая мощь, вливающаяся в каждую клетку. Свежие силы текли по моим каналам, затягивая старые раны, сращивая микротрещины в костях, наполняя мышцы новой, стальной энергией. Тело восстанавливалось. Кожа стала светлей, разглаживались морщины….

Я выпрямился. Дымящееся черное пятно на земле и горстка пепла – все, что осталось от моих врагов. Но их сила теперь была во мне. Моя плоть восстановилась, стала крепче, чем час назад. Мои чувства обострились до немыслимых пределов. Я слышал, как трещат головешки в дальних избах, как плачет ребенок в том самом доме, как стучит перепуганное сердце старика на колокольне.

Я повернулся к уцелевшим защитникам. Они все еще стояли там, у прохода, смотря на меня с благоговейным ужасом. Они видели все.

Я сделал шаг к ним, и они, все как один, отпрянули. Не со страха. С почтения. Как перед стихией.

Я остановился.

– Все чисто, – сказал я, и мой голос звучал глубже, властнее, отдаваясь легким гулом среди обугленных домов. – Собирайте своих. Тушите огонь, пока не поздно.

Я не стал ждать ответа. Я повернулся и пошел прочь из деревни, оставляя за спиной дым, пепел и спасенные жизни. Мне нужна была не их благодарность.

Мне нужна была нить. А эти двое только что подарили мне ее. Их сила, ставшая теперь моей, тянулась обратно, к тому, кто их послал. К тому, кто дал им приказ.

Я шел, и по моей руке, там, где должен быть шрам, пробежал холодок. Я чувствовал его. Где-то там, во тьме, он тоже почувствовал меня. Потерял двух своих лейтенантов. И узнал вкус моей силы.

Глава 6

Последние угли, оставшиеся от большинства дворов деревни под названием Устье, шипели под проливным дождем, будто нехотя сдаваясь стихии. Я стоял под стропилами полуразрушенного сарая, на самом выходе из него, наблюдая, как пепел мертвяков смывает в черную, развороченную землю. Не вовремя начавшийся ливень заставил меня пересмотреть мои планы на гуляния по лесу. Внутри все еще пела тихая, звенящая нота ярости, но теперь она была под контролем, как остро отточенный клинок, убранный в ножны.

Их шаги были несмелыми, робкими. Я услышал их задолго до того, как они приблизились – тяжёлый, усталый топот мужиков, легкая поступь женщин. Они остановились в отдалении, не решаясь подойти ближе. Я не поднимал на них глаз, давая им время собраться с духом.

– Господин… – голос был хриплым, надтреснутым. Начал разговор тот самый седой мужик с рассеченной бровью. – Мы… Мы не знаем, кто ты. Но ты спас нас. Останься.

Я медленно поднял голову. Они стояли тесной кучкой – человек двадцать взрослых, не считая мелких. Все, что осталось от деревни. В их глазах читалась невероятная смесь чувств: ужас, благодарность и животная надежда. Они видели, на что я способен. И они боялись остаться одни.

– Мне негде тебя приютить, как подобает, – продолжал старик, виновато разводя руками. Его взгляд скользнул по дымящимся развалинам. – Но кров над головой найдем. И еду. Останься. Хоть ненадолго. Пока… Пока не убедимся, что они не вернутся. Нас слишком мало осталось, что бы выстоять…

Я смотрел на них. На их испуганные, изможденные лица. На детей, что жались к матерям, широко раскрыв глаза. Малышня откровенно, не таясь, глазела на меня, на человека-бурю. Взрослые бросали несмелые взгляды.

Торопиться мне было действительно некуда. Хозяин никуда не денется. А ветер, мой вечный союзник, шептал, что это место – словно гнойник на теле мира. Разрывы здесь открывались часто. Оно было идеальной засадой. Ловушкой для той нечисти, что служила моей цели.

И было еще кое-что. Тело. Мое тело, прошедшее через курган и вбиравшее в себя силу поверженных врагов, все еще было… старым. Кожа – пергаментной, мышцы – хоть и наполненными силой, но изношенными веками. Оно было сосудом, но сосудом потрескавшимся.

Чтобы призвать свои настоящие клинки – те самые, что помнят песню ветра и жар звезд, чтобы снова стать тем, кем я был, нужна была не просто сила. Нужна была полная трансформация. Возвращение к истокам. К молодости, к мощи, что кипела в жилах во времена великих битв. Пока же я был бледной тенью прежнего себя, вынужденный довольствоваться обычной сталью и грубыми всплесками энергии.

Без полного преображения, без возвращения прежнего меня я не мог прикоснуться к своим легендарным мечам, привязанным к телу и душе. Не мог вновь обрести образы-союзники: водяную змею, что могла задушить реку, огненного волка, пожирающего целые рати, медведя земли, ломающего крепостные стены, и воздушного орла, видящего нити судьбы. Они ждали своего истинного хозяина, а не дряхлого старика, что я есть сейчас.

Я медленно кивнул.

– Останусь. Ненадолго.

Вздох облегчения, прошедший по толпе, был словно шум ветра в листве. Дети нерешительно улыбнулись.

И началось другое, не менее тяжелое сражение. Война с разрухой.

Я скинул плащ, отложил меч и взял в руки топор. Не магический, а самый обычный, тяжелый, с намертво прикипевшей к рукояти кровью и смолой. Я рубил обугленные бревна, таскал камни для нового фундамента, в одиночку ворочал тяжести, от которых у крепких мужиков наливались кровью лица и вздувались жилы на шеях. Я работал молча, не спеша, вкладывая в каждый взмах ту же точность, что и в удар мечом.

Я не использовал магию. Только плоть. Заставлял ее трудиться, гнул, растягивал, заставлял вспоминать забытые ритмы. С каждым ударом топора, с каждым поднятым камнем я чувствовал, как старое, уставшее тело поскрипывает, но и наливается силой, как сухое дерево – влагой. Сила упыря и духа, впитанная мной, делала свое дело – она затягивала трещины, обновляла ткани, выжигала дряхлость.

По вечерам, когда тяжелые, изматывающие работы по восстановлению деревни заканчивались, мы собирались у большого костра, разведённого на том самом месте, где я недавно испепелил орду. Женщины варили похлебку из тех немногих припасов, что удалось спасти. Я молчал, внимательно слушая их разговоры.

Именно так я и узнал то, что повергло меня в шок.

Старик, его все местные звали дед Захар, разливал тогда по кружкам какой-то терпкий, темный напиток из лесных трав.

– С прошлого лета, как напали впервые, так и живем на осадном положении, – вздохнул он, передавая мне кружку. – Полгода ада, вот что. С тех пор, как первый снег выпал, а они и полезли из всех щелей…

Я замер с горячей кружкой в руке. Воздух вокруг меня вдруг стал гуще.

– Полгода? – мой голос прозвучал глухо, как удар по пню.

– А то и больше, батюшка, – кивнула одна из женщин, размеренно качая на руках задремавшего ребенка. – Зимой еще тихо было, а как весна пришла – тут и началось… В марте месяце.

В моей голове что-то щелкнуло. Перемкнуло. Я сидел в кургане… полгода. Не недели. Не месяц. Полгода! Зашел поздней осенью, а вышел весной⁈ И как я сразу не заметил изменения⁈ Телефон-то разрядился спустя пару дней, а иной связи с внешним миром у меня не было. Да и не до этого, если честно, мне было.

Шесть месяцев я провел в каменной утробе, в борьбе с болью и воспоминаниями. Шесть месяцев внешний мир жил без меня. Шесть месяцев Хозяин творил свои чёрные дела, не встречая сопротивления.

Пальцы сами сжали кружку так, что дерево затрещало. Я чувствовал, как лицо превращается в ледяную маску. Жители замолчали, испуганно глядя на меня. Они почуяли смену атмосферы, внезапный, ничем не спровоцированный всплеск холода и ярости.

Я аккуратно отставил кружку и медленно поднялся. Мне нужно было побыть одному.

Стоя на самом краю обрыва, сжимая в бессильной ярости кулаки, я невидящим взглядом смотрел на речную черную, стремительную воду. Полгода! Целая вечность. Сколько деревень за это время постигла печальная участь Устья? Сколько людей пало? Насколько усилился тот, кого я ищу?

Я чувствовал себя обманутым. Временем. Собственным восприятием. Курган украл у меня полгода. Но он же и дал мне шанс. Шанс стать сильнее. Сильнее, чем я был тогда, в ловушке Башни Молчания.

Я разжал кулаки. Ярость утихала, уступала место холодному, безжалостному расчету. Что сделано, то сделано. Я здесь. Я жив. И я становлюсь сильнее с каждым днем. С каждым вбитым колом, с каждым поднятым бревном мое тело вспоминает молодость. Скоро я смогу призвать свои клинки. Скоро я смогу снова стать целым.

Я вернулся к костру. Люди все еще сидели в напряженной тишине.

– Ничего, – сказал я, садясь на свое место. – Вспомнил о своем долге. Продолжайте.

Они выдохнули, заулыбались с облегчением, слишком пугливые, чтобы что-то выспрашивать.

Да, я остался в Устье. Не из жалости. Не из благодарности. Это была необходимая стратегическая пауза. Место для засады. И кузница, в которой я заново ковал себя.

Каждый день был занят тяжелой работой. Каждая ночь – тихими часами медитации, когда я, сидя на том самом холме, откуда впервые увидел деревню, вновь и вновь прогонял в памяти образы-союзники, пытаясь растопить лед, сковавший нашу связь. Я чувствовал их, далеких, еще погруженных в глубокий сон, но уже откликающихся на мой зов чуть явственнее.

И все это время я слушал. Ветер приносил мне отголоски стонов земли, шепот о новых разрывах, о тварях, что ползут из Нави. Моя охота еще не началась. Она лишь готовила ловушки.

И я выжидал. Ждал момента, когда моя рука перестанет дрожать от усталости, а не от старости. Когда я смогу, наконец, протянуть руку в пустоту и почувствовать в ней знакомый холод легендарных эфесов.

Это время приближалось. Я ощущал это с каждой рассветной зарёй….

Устье. Название деревни оказалось пророческим. Она и правда была устьем, но не реки, а забытья. Затерянная в глухих лесах, в стороне от всех больших дорог и речных путей, она жила в своем собственном времени. Здесь не было электричества, только лучины и редкие, бережно хранимые керосиновые лампы. Не было современных машин, только пара выносливых лошадей да волокуши. Не было магазинов – все, что требовалось жителям, добывалось охотой, рыбалкой, скудным огородничеством на бедных каменистых почвах и меной с такими же забытыми богом хуторами.

Для меня это был не диковинный заповедник. Это был знакомый до боли, практически родной уклад. Тот, по которому я тосковал, сам того не зная, в шумных, пропахших бензином и чужим потом городах. Здесь же пахло дымом от печей и костров, дегтем, кислым хлебным квасом и лесом. Здесь говорили на том самом певучем наречии, что я помнил с детства. Здесь уважали силу, но чтили труд. И здесь боялись тьмы за околицей – не абстрактно, а совершенно конкретно.

Днем я был одним из них. Мстислав Михайлович – настоящее отчество я говорить не стал, как меня окрестили местные – молчаливый, нелюдимый, но работящий дед со странными глазами и железной хваткой. Я рубил лес вместе с другими, таскал бревна, чинил кровли, помогал ставить новый частокол – невысокий, но прочный, скорее для успокоения души, чем для реальной защиты. Я учил парнишек, как правильно держать топор и чувствовать дерево, как ставить силки и читать звериные тропы. Женщины с опаской поглядывали на меня, но благодарно принимали дичь, что я порой приносил с ночной охоты – всегда больше и жирнее, чем у других.

А ночью… Ночью я становился собой.

Ведомый чутьем, что стало лишь острее после поглощения силы упыря и духа, я рыскал по округе. Лес знал меня. Звери разбегались при моем приближении, чувствуя не человека, а хищника иного порядка. Я выискивал лазейки. Те самые разрывы, из которых сочилась скверна. Они были маленькими, едва заметными – трещинами в скалах, от которых тянуло мертвенным холодом, прогнившими дуплами вековых деревьев, где шевелилась тень, небольшими озерцами с черной, неподвижной водой.

Оттуда они и лезли. Поодиночке, реже – парами. Обычные мертвяки. Бездумные, голодные, слабые. Саранча. Я не давал им уйти далеко от места их рождения. Мои ночные вылазки были методичной, безжалостной чисткой. Я не тратил силы на вспышки. Я действовал тихо, эффективно. Клинок входил в глазницу, в основание черепа – и тварь рассыпалась в прах. Я поглощал их силу – крошечные, жалкие капли мутной, гнилой энергии. Этого едва хватало, чтобы поддерживать мое тело в тонусе, чтобы продолжать медленный, мучительный процесс его омоложения. Капля за каплей. Упырь за упырем.

Но Высшей нежити, командиров, не было. Никого, кто бы управлял этим потоком. И это беспокоило меня больше всего. Они ведь не просто появлялись, сами по себе. Их кто-то или что-то призывало. Создавало эти разрывы намеренно. Но источник, призывающий мертвяков, открывающий им путь, оставался невидимым, неуловимым. Я был дворником, который ежедневно выметает мусор, пока кто-то продолжает его сыпать из невидимого окна.

Я возвращался под утро, часто – с добычей для деревни, всегда – с пустыми руками в плане главной охоты. И чувствовал знакомое разочарование, старую, как мир, ярость охотника, который не может найти лежку опасного зверя.

Как-то раз, после особенно долгой и бесплодной ночи, я сидел у себя в избе – мне выделили небольшую, но крепкую избушку на отшибе – и чистил клинок. В дверь постучали.

Вошел дед Захар. Он нес глиняный горшок с чем-то горячим, от чего пахло мясом и душистыми травами.

– Так и думал, что ты уже на ногах, Мстислав Михайлович. Принес похлебать вот, жена наварила.

Я кивнул, продолжая работать тряпицей по стали. Он поставил горшок на стол и присел на лавку, смотря на меня задумчиво.

– Вид у тебя, прости, будто ты не спал, а с медведем боролся всю ночь.

– С чем-то вроде того, – буркнул я.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул.

– Я тут думаю… Ты человек странный. Сильный. Не от мира сего, что ли. Но живешь ты у нас, помогаешь. А по нынешним временам без бумажки ты… Никто.

Я поднял на него взгляд.

– Бумажки?

– Ну, документа, – пояснил Захар. – Паспорт там для простолюдинов, али личный идентификатор – этот уже электронный, для аристократов. Браслета я на тебе не вижу – значит, не благородный. А паспорт – не думаю, что он есть в твоем худом заплечном мешке. Ты уж прости мое любопытство – просто знать мне надо, есть у тебя он или нет? Помочь хочу, вот и интересуюсь. Без них в городе мигом жандармы повяжут. А то и хуже. Таких норовят в психушку упечь, либо еще куда. Мир стал злой, Мстислав. Подозрительный. Все всех боятся. А на кого бумаг нет – на тех и смотреть не хотят. Правда, кольцо у тебя на пальце странное – вроде как родовое, но без герба. Но то не мое дело.

Я отложил клинок. Мысль была настолько чужеродной, что мой мозг поначалу отказался ее воспринимать. Бумага. Клочок пергамента с какими-то каракулями. Он определял, кто ты есть? Без него ты – никто? В мои времена человека определяли по делам, по речи, по одежде, по тому, как он держит меч. Имя и род значили все. А тут… Бумага?

– И что же? – спросил я, чувствуя, как во мне поднимается старая, презрительная ярость. Палец невольно потер родовой перстень, что был скрыт за мороком. Не зачем чужим видеть, что на нем за герб. – Без этой… бумаги… я не могу быть Мстиславом?

– Для государства – нет, – просто сказал Захар. – Для нас ты свой. А там, за лесом… – он махнул рукой в сторону цивилизации, – Там ты пустое место. Призрак. А призраков боятся. И уничтожают.

Он помолчал, глядя на мое мрачное лицо.

– Я могу договориться. У меня племянник в райцентре в жандармерии служит. Сделаем тебе бумаги. Чистые. Чтоб ты мог и в город съездить, если что, и… – он запнулся, – и когда уйдешь, чтоб вольно гулял по земле. На всякий случай.

Я смотрел на него, на этого старого, мудрого мужика, который пытался защитить меня от мира, который сам не до конца понимал. Он предлагал мне легитимность. Признание со стороны той самой системы, которую я презирал. Стать частью этого безумного мира, получить его печать, его клеймо.

И я понял, что он прав. Я был призраком. Тенью, бродящей по лесам и вырезающей другую нечисть. Но чтобы добраться до самого сердца тьмы, до того, кто скрывался за всем этим, мне, возможно, придется выйти из тени. Зайти в логово врага с его же стороны.

Это была игра. Новая, странная, отвратительная игра. Но правила диктовал не я. Поэтому медленно кивнул.

– Хорошо, дед. Сделай свою бумагу.

Захар улыбнулся так, словно снял с себя тяжелый груз.

– Ладно. Привезет он мне бланки, мы сфоткаем тебя, и все будет как у людей.

Он ушел, оставив меня наедине с горшком похлебки и новой, гнетущей мыслью.

Я вышел на улицу, под холодное, предрассветное небо. Я стоял и смотрел на спящую деревню, на лес, на звезды, что были такими же, как и тысячу лет назад.

Мир изменился. Чтобы сражаться с его монстрами, мне пришлось надеть его личину. Стать одним из них. Человеком с бумагой, удостоверяющей личность.

Я горько усмехнулся. Ветер донес до меня знакомый, тошнотворный запах разложения. Где-то недалеко снова открылась трещина.

Я обнажил клинок. Охота продолжалась. Но теперь у нее была еще одна, странная цель – стать своим в мире, который и так был моим. Смешно скрываться, как тать в лесу – как низко пал сын Великого князя. Но зато я пока свободен и не готов идти в большой мир. Поэтому пусть он еще немного подождет…

Глава 7

Дед Захар оказался человеком слова и дела. Уже через неделю его племянник, румяный и чуть дерганный парень в форме жандарма, в скрипучей кожаной куртке, привез в деревню странный ящик с лампой-вспышкой и громоздкий фотоаппарат. Меня сфотографировали на фоне белой простыни, повешенной на стену моей же избы. Я стоял, ощущая себя полным идиотом, в то время как слепящий свет выхватывал из полумрака мое невозмутимое, постаревшее, но все еще исполненное былой мощи лицо.

Еще через две недели Захар торжественно вручил мне небольшую книжечку темно-красного цвета с золотой надписью: «Паспорт гражданина Российской Империи».

В ней значилось мое новое имя: Мстислав Михайлович Олегов. И стояла печать. Я листал эти страницы, чуть задержавшись на фотографии, с которой хмуро смотрел на меня старик с моими чертами лица. Документ в руках ощущался странно тяжелым. Какой-то кусок бумаги, испещренный штампами и цифрами, теперь определял мое существование в этом безумном мире. Я был легализован. Вписан в систему. Стал видимым для машин, что правили людьми. Не на долго – я все же меняюсь, но пока хватит.

Но, как оказалось, одного признания было мало.

– Теперь с деньгами надо определиться, Мстислав Михайлович, – как-то вечером сказал Захар, раскуривая свою вонючую трубку.

Мы сидели на завалинке у его избы, глядя, как солнце неспешно садится за лес, окрашивая небо в багровые тона.

– Без денег нынче – хоть с бумагой, хоть без, – ни шагу ступить.

– Деньги? – я хмыкнул. – Золото, серебро? Оно у меня есть.

Я мысленно потянулся к тому самому потаенному карману реальности, что всегда был со мной – небольшому, но верному хранилищу, куда я сложил самое ценное еще века назад. Доступ к нему, слабый и едва уловимый, начал возвращаться ко мне по мере восстановления сил. Я ощутил тихий щелчок в сознании, и на моей ладони материализовалась тяжелая, потускневшая от времени золотая новгородская гривна.

Я протянул ее Захару. Он взял монету, повертел в руках, взвесил, потер, присвистнул.

– Старина, это да… Ценная вещица. Для музея. Иль для какого богатого чудака-коллекционера. Но в лавке на нее хлеба не купишь. Не примут.

Я смотрел на него, не понимая.

– Почему? Это же золото.

– Мир другой стал, – вздохнул дед, возвращая мне монету. – Золото, оно для банков, для сейфов, для спекулянтов. А для простого люда – вот они, деньги.

Он достал из потертого кошелька несколько разноцветных бумажек с портретами каких-то незнакомых мужчин.

– Наличные. Бумажные.

Дед Захар протянул мне одну. Я взял ее. Бумага была тонкой, шершавой, пахла чем-то химическим. На ней был изображен суровый мужчина с бородкой и подпись «100 рублей». Сто рублей. Какая-то абстрактная, ничем не обеспеченная единица. Я почувствовал себя абсолютным дебилом.

– А у кого побогаче, у аристократов этих, – Захар махнул рукой в сторону невидимого города, – так те вообще бумажками не машут. У них карточки. Пластиковые. В них все деньги виртуальные, в компьютерах живут. Поднесешь к аппарату – он пискнет, и все, оплатил. Или через браслет отправляют. Рассказывали так, сам-то я такого не видел, поэтому, может, и врут.

Мой мозг отказывался это воспринимать. Электронные деньги? Деньги, которых нет? Не пощупать их, не ощутить их тяжесть в кошельке? Я, видевший горы серебра и золота в княжеской казне, не раз державший в руках дирхемы арабские, византийские солиды, не мог постичь эту высшую математику доверия к ничего не стоящей бумажке и писку машины.

– И как… как их получить? Эти бумажки? – спросил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Охота на мертвецов, битва с демонами – это было понятно. А вот это…

Захар хитро прищурился.

– Так ты ж лучший охотник в округе. Шкуры твои – хоть медвежьи, хоть волчьи – первосортные. Ни дырки, ни порчи. Раньше я их просто на обмен пускал, а мог бы и продавать. В городе за них дают хорошие деньги. Наличными.

Он предложил мне сделку. Я бью зверя и приношу шкуры. Он их сдает перекупщикам, а мне отдает часть выручки. Процент он назвал честный, я это почувствовал. Он не пытался обмануть. Он пытался встроить меня в этот новый, чужеродный мир.

Я сидел молча, сжимая в кулаке привычную, такую родную золотую гривну, которая теперь была всего лишь музейным экспонатом. Мои легендарные мечи, мои доспехи, мои запасы золота и серебра – все это было бесполезно. Чтобы выжить, чтобы перемещаться по миру, чтобы, в конце концов, найти Хозяина, мне нужны были эти разноцветные бумажки!

Горькая ирония ситуации заставляла меня усмехнуться. Мстислав, волхв-витязь, потомок великих князей, вынужден торговать шкурами, как какой-то промысловик.

– Ладно, – я сдался. – Договорились. Шкуры – тебе. Деньги – мне.

С этого дня мои ночные вылазки обрели новый смысл. Двойную цель. Я по-прежнему рыскал по лесу, выслеживая мертвяков, перекрывая щели, из которых они лезли. Я вырезал их без жалости, поглощая их жалкую энергию, капля за каплей омолаживая свое тело. Это была главная охота.

Но теперь по пути я стал обращать внимание и на зверя. Не просто убивать для пропитания, а добывать аккуратно, чисто, чтобы не испортить шкуру. Мой клинок, тот самый, что разил упырей, теперь с той же хирургической точностью снимал шкуру с лося или волка. Я складывал их в потаенном месте, а на рассвете приносил деду Захару.

Он смотрел на мою добычу, качал головой и восхищенно цокал языком.

– Чистая работа. Словно и не ножом резал. За такие шкуры перекупщики драться будут.

Он был прав. Через месяц у меня в избе, под половицей, лежала уже приличная пачка тех самых разноцветных бумажек. Я пересчитывал их иногда, ощущая их странную, условную ценность. Это была не плата за труд. Это были стрелы для новой войны. Билеты в тот мир, где прятался мой враг.

Как-то раз, пересчитывая очередную пачку «сторублевок», я поймал себя на мысли, что уже привык к их виду. К их хрусту. Даже к этому химическому запаху. Я научился различать номиналы, запомнил водяные знаки.

Положив деньги обратно под половицу, я вышел на улицу. Ночь была тихой, но ветер, мой верный союзник, принес с востока знакомую, тошнотворную нотку. Где-то снова открылся разрыв.

Я обнажил клинок. Он засветился ровным, голубоватым светом. Одна охота кормила другую. Шкуры давали бумажки. Бумажки открывали дорогу к настоящей цели.

Шагнув в зовущую темноту, я оставил позади мир людей с их паспортами и деньгами, возвращаясь в свой мир – мир тени, стали и древней мести. Сейчас он казался мне гораздо проще и честнее.

Лес был моим собором, моей крепостью, моей мастерской. Каждый шелест листвы, каждый хруст ветки под ногой, каждый запах – от сладковатого аромата гниющей клюквы до острой мускусной струи лисы – был мне знаком и ясен. Я знал его душу, а он – мою. И потому я сразу почувствовал чужеродное пятно, вонзившееся в его плоть.

Я шел по следу слабого, но назойливого выброса скверны – очередной щели, из которой сочились мертвяки. След вел на север, к глухим, заболоченным чащобам, куда даже мои охотники из Устья заглядывали редко. И вдруг привычный гул леса сменился. Птицы замолкли. Белки затаились. Воздух, всегда напоенный жизнью, застыл, тяжелый и тревожный.

И тогда я услышал голоса.

Незнакомая речь. Резкая, отрывистая, с гортанными звуками и странными акцентами. Ничего общего с певучим наречием местных или даже с грубым, но знакомым говором городских. Это был язык чужаков.

Я растворился в тени вековой ели, слился с узором коры и мха. Мои движения стали бесшумными, дыхание – медленным и глубоким, как у спящего зверя. Я пополз на звук, как ползет дым, невидимый и неосязаемый.

Они расположились на небольшой поляне у высохшего русла ручья. Их было человек десять. Не селяне, не охотники. Воины. Все одеты в темную, практичную форму без опознавательных знаков, но с качественной, матовой бронепластиной на груди и плечах. Оружие – не кустарные обрезы, которые я видел в деревне, а современные автоматы с примкнутыми магазинами, у двоих – компактные, хищного вида арбалеты со сложными прицелами. Один неторопливо чистил длинный, серый нож с длинной рукоятью – явно артефакт, напитанный силой для борьбы с духами или броней.

Но больше всего меня насторожило другое. От них тянуло эфиром. Тонким, едким запахом озона и перегретого металла, что выдает работающую магию. Среди них был хотя бы один маг. Возможно, и больше. Их ауры были приглушены, спрятаны, как и моя, но я чувствовал сдержанную мощь, готовую вырваться наружу.

Их лагерь был обустроен как временная стоянка, но расположились они с максимальным комфортом. Заметил я и ящики с каким-то оборудованием, и компактную рацию, антенну, замаскированную под сук. Это были профессионалы. Опасные.

И вот что венчало эту картину, заставляя ледяную ярость подниматься по моему позвоночнику: в стороне, у подножия огромной старой березы, сидели три девушки. Их руки были связаны за спиной, рты заклеены серебристой лентой. Одежда на них была порвана, лица испачканы землей, со следами побоев. В их широко раскрытых глазах стоял немой, животный ужас. Они были не из Устья. Чужие. Похищенные.

Гадать, кто разбил лагерь в лесу, больше не стоило, все было ясно и так – людоловы.

Старая, как мир, гнусная профессия. Но эти не были похожи на убогих работорговцев. Их оснащение, выправка, дисциплина – все говорило о серьезной организации. О заказной работе.

Я замер, вжимаясь в землю. Мой первоначальный порыв – ринуться и вырезать их всех – уступил место холодному, расчетливому анализу. Десять вооруженных до зубов бойцов, среди них маг, возможно, даже не один. Лобовая атака – безумие. Нужно было наблюдать, понять их слабые места, режим караула, вычислить, кто главный.

Я замер в своем укрытии и следил. Они говорили мало, общаясь короткими, отрывистыми фразами. Движения выверенные, экономные. Охранники по периметру сменялись без лишних слов. Маг – им оказался коренастый мужчина с бритой головой и шрамом через глаз – сидел в стороне, что-то настраивая на портативном устройстве, похожем на планшет. Его пальцы порой вспыхивали слабым синим светом.

И вот один из них, здоровенный детина с бычьей шеей и пустым взглядом, вдруг тяжело поднялся. Он что-то хрипло сказал своим, и те хмыкнули в ответ, похабно ухмыляясь. Он направился к пленницам. Девушки съежились, пытаясь отползти. Здоровяк схватил одну, самую молодую, за длинную русую косу и рывком поднял на ноги. Она забилась, издавая приглушенные, безумные от ужаса звуки под лентой.

– Тихо, сучка, – просипел он на ломаном, но понятном языке. – Прогуляемся, красавица. Разомнем косточки.

Он поволок ее от лагеря, прямо в мою сторону. Его товарищи проводили его смешком, кто-то крикнул вслед что-то непристойное. Они были уверены в себе. Полностью.

Их уверенность стала их приговором.

Людолов тащил пленницу, не глядя по сторонам, поглощенный своими грязными намерениями. Он прошел в двадцати шагах от меня, углубляясь в чащу. Я двинулся за ним, тенью, совершенно бесшумной. Моя ярость была холодной, абсолютной, сконцентрированной в точке острее любого клинка.

Наконец громила нашел подходящее место – небольшой пригорок, скрытый завесой папоротников. Он швырнул девушку на землю и стал расстегивать пояс. Пальцы чужака чуть подрагивали от возбуждения, и я буквально физически чувствовал его радость от вида беспомощной пленницы.

– Now, my pretty… – буркнул он на своем языке.

Это были его последние слова.

Я не стал использовать меч. Не стал использовать магию. Это должно было быть тихо. Мгновенно.

Словно ночной кошмар, я возник позади него. Моя левая рука закрыла ему рот, запрокидывая его голову. Правая – с длинным, отточенным охотничьим ножом, что я всегда носил за голенищем, – совершила одно быстрое, точное движение.

Сталь вошла под основание черепа, перерезая спинной мозг, и вышла у кадыка. Даже хрипа не последовало. Лишь короткий, влажный звук и судорожный вздох, застрявший в глотке. Его тело обмякло, глаза закатились, полные неожиданности, а не боли. Я не дал ему упасть, тихо опустил тело на мягкий мох.