Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

И вот, спустя час после начала операции, к нашему поместью потянулась вереница пленных. Их вели под конвоем гвардейцы с бесстрастными лицами. Впереди шел сам глава рода Амерули – грузный, седой мужчина с перекошенным от ярости и страха лицом, в богатом, но порванном и закопченном чохе. Рядом с ним – его сыновья, жена, дочери – все, кого удалось захватить живыми. Их лица были бледны, глаза полны ужаса. Они понимали, что их мир рухнул.

Но самое интересное обнаружилось в середине колонны. Человек в роскошном даже сейчас османском кафтане, с тюрбаном, сбившимся набок. Его темные, хищные глаза метались, выискивая лазейку, выход. Его руки были скручены за спиной магическими наручами, подавляющими волю. Паша. И не последний, судя по ауре и манере держаться, даже в унижении.

Их привели и выстроили перед крыльцом, на том самом месте, где несколько часов назад мы пили чай и вели светские беседы. Гвардейцы встали по периметру, создавая живое кольцо из стали и магии. Воздух звенел от подавленной энергии.

Вега, вся в крови и пыли, с сияющими лихорадочным блеском глазами, встала чуть поодаль, словно гордый охотничий пес, принесший добычу к ногам хозяина. Резкие удары по ногам, и пленники рухнули на колени.

Я медленно сошел с крыльца. Шаг за шагом. Мой взгляд скользнул по лицу Амерули – в нем была ненависть. По его жене – в ее глазах читался ужас. По детям – смятение и слезы. И наконец, остановился на османском паше. В его взгляде была не покорность, а холодная, расчетливая оценка. Он уже просчитывал, как можно использовать эту ситуацию.

Я остановился перед ними. Ни слова не говоря, давая тяжести момента в полной мере давить на их души.

София и Нана смотрели на эту процессию с лицами, на которых смешались триумф, боль и леденящий душу ужас перед простотой, с какой вершатся судьбы.

Наконец, я нарушил тишину. Мой голос был тихим, но он резал ночь, как лезвие.

– Ну что ж, – сказал я, переводя взгляд с Амерули на пашу. – Похоже, у нас есть, о чем поговорить…

Глава 21

Глава 21

Воздух во дворе поместья Ткеладзе, только что наполненный весомым приговором императорского суда и отзвуками недавнего боя, внезапно снова взорвался. Но на этот раз не выстрелами и не магией, а гневными, истеричными криками.

Со стороны въездных ворот, продираясь сквозь заслон гвардейцев, вломились двое. Я узнал их сразу же, хотя видел лишь на портретах в досье: князь Гога Эристави, глава местного Приказа Тайных дел, и Леван Дадиани, градоначальник Тифлиса.

Эристави, мужчина в дорогом, но безвкусном городском костюме, с седыми закрученными усами и побагровевшим от ярости лицом, размахивал руками, словно ветряная мельница.

– Что это за беззаконие⁈ – вопил он, его голос, привыкший к крику в кабинетах, резал слух своей фальшивой громкостью. – Кто посмел ввести войска на территорию автономного княжества без санкции местного магистрата⁈ Я требую объяснений!

Дадиани, более грузный и потный, поддерживал его, тяжело дыша:

– Да, это произвол! Нарушение всех договоренностей! Мы подчиняемся Новгороду, но у нас есть свои законы, своя юрисдикция!

Они подбежали ближе, и их взгляды, скользнув по пленным, по мне, по гвардейцам, выразили такую степень возмущенного самомнения, что у меня на мгновение отвисла челюсть.

Триста лет назад их предки, спасаясь от османского ига, умоляли Россию о защите. И получили ее. Получили автономию, самоуправление, право жить по своим обычаям. И что же? За три столетия сытого, спокойного существования, щедро подпитываемого субсидиями из новгородской казны на дороги, армию и бесчисленных бюджетников-нахлебников, они возомнили себя отдельным, суверенным государством. Они с удовольствием глотали золотую рыбку имперской помощи, но саму руку, ее бросающую, считали чем-то далеким и почти не имеющим над ними власти. Мое появление, мои действия, сокрушившие их маленький, уютный мирок кумовства и негласных договоренностей, они восприняли не как восстановление справедливости, а как личное оскорбление, как непрошеное вторжение в их вотчину.

Они не видели императора. Они видели очередного «картули эна», кто есть, русского Ваньку, который приехал «указывать». И их наглость, их слепота были настолько чудовищны, что даже мои гвардейцы, видавшие всякое, застыли в ошеломленном молчании. Полковник Зубов смотрел на них так, будто видел двух тараканов, внезапно вставших на дыбы и начавших читать лекцию о правах насекомых.

Но шок длился недолго. В глазах Зубова, человека, прошедшего горнило самых жестоких битв, мелькнула стальная искорка. Он не стал ждать моего приказа. Начал действовать по старому, как мир, армейскому принципу: оскорбление верховного главнокомандующего – это оскорбление всей армии.

Он не кричал. Не спорил. Просто сделал два шага – быстрых, точных, как удар змеи. Его закаленная в боях рука, не обремененная перчаткой, со всей силы треснула сначала по самодовольной физиономии Эристави, а затем, с разворота, по пухлой щеке Дадиани.

Звук был влажным, костным и до неприличия громким. Оба чиновника, не издав ни звука, рухнули на колени, захлебываясь собственной кровью и давясь осколками зубов. Их гневные крики сменились хриплыми, животными стонами. Они сидели на камнях, одинаково прижимая руки к разбитым лицам, и смотрели на Зубова, а потом и на меня с таким ужасом, будто с них сорвали не только спесь, но и всю кожу.

Воцарилась тишина, прерываемая лишь их сдавленными всхлипами. Я смотрел на этих двух жалких, униженных мужчин, и во мне не было ни гнева, ни злорадства. Лишь легкая, холодная брезгливость, как при виде чего-то слизкого и неприятного, что выползло из-под камня.

– Так, – начал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно после недавнего хаоса. – Слушайте мой приказ.

Они замерли, не в силах вымолвить ни слова.

– Поместье Амерули, все их счета, активы и земли – арестовать и опечатать. Пока идет следствие, доступ ко всему, чем они владели, закрыт. Главное обвинение – государственная измена. Пленных, – я кивнул на главу рода и османского пашу, – грузите в самолет. Этих, кстати, тоже, – кивок в сторону Дадиани и Эристави. – Оскорбление императорского рода – посмотрим, насколько добрым окажется судья. Допрашивать будем уже в Новгороде. Там поговорим без лишних глаз и… посредников. По прибытию сдать пленников лично Разумовскому. Совсем, я смотрю, они тут от рук отбились. Пора навести порядок.

Я перевел взгляд на Зубова, который стоял по стойке «смирно», его костяшки были в крови, но выражение лица оставалось каменным.

– Полковник, оставьте здесь десяток ваших самых надежных гвардейцев. Пусть присмотрят за порядком. А то как бы не появились горячие головы, решившие, что можно поживиться на чужом горе. И чтобы к баронессам Ткеладзе и их имуществу не было ни малейшего интереса. Понятно?

– Так точно, Ваше Величество! Будет исполнено!

Я повернулся к Нане и Софии. Они стояли, прижавшись друг к другу, все еще шокированные и стремительной расправой над Амерули, и унизительным падением местных властей. В глазах Софии читалась тревога, но уже не страх, а скорее осознание масштаба цунами, что я обрушил на их тихую жизнь.

– Нана, София, не прощаюсь, – сказал я мягче. – Жду вас у себя, как и договаривались, через неделю. А пока… Займитесь восстановлением поместья и виноградников. Деньги на ваш счет уже переведены. Распоряжайтесь ими, как сочтете нужным.

Я не стал ждать их ответов или благодарностей. Кивнул им на прощание, затем обернулся к Зубову и пленным.

Дело здесь было сделано. Но в душе у меня зашевелилось тревожное, знакомое чувство – чутье хищника, учуявшего более крупную добычу. Османский паша здесь, в Грузии… Это был не случайный гость. Это была ниточка. И тянуть за нее нужно было немедленно, пока паутина не успела сжаться.

– Не хотелось лететь ночью, – пробормотал я больше для себя, глядя на залитое лунным светом небо. – Но что-то мне подсказывает, что надо спешить.

Я бросил последний, прощальный взгляд на Софию, поймал ее ответный, полный смешанных чувств, и развернулся. Вега, словно тень, тут же пристроилась за мной, ее молчаливое присутствие было единственным, что меня успокаивало в этом водовороте.

Мы пошли по дорожке, мимо выстроившихся в шеренги гвардейцев, мимо опечатанного грузовика с пленными, к ждущим на плато самолетам, чьи двигатели уже начинали выть, готовясь к новому броску.

Впереди был Новгород, Разумовский, допросы и новые битвы. Но сейчас, с каждым шагом, уводящим меня от этого дома, от этой девушки, я чувствовал, как на плечи вновь ложится знакомая, давящая тяжесть власти. Отпуск закончился. Император возвращался к своим обязанностям.

Глухой, утробный гул турбин был единственным звуком, что нарушал безмолвие салона. За иллюминатором простиралась бездна ночи, черная и бархатистая, усеянная холодными, безразличными бриллиантами звезд. Я откинулся в глубоком кресле, чувствуя, как остаточное напряжение последних суток медленно, по капле, покидает мое тело. На губах играла легкая, почти неуловимая улыбка. Перед глазами стоял образ – София в солнечном свете, ее губы, ее слезы, ее смех. Хрупкий островок чего-то настоящего в море вечной лжи и крови.

Рядом, прижавшись ко мне всем телом, как котенок к источнику тепла, дремала Вега. Ее волосы рассыпались по моему плечу, а тонкие, сильные пальцы вцепились в складку моего кафтана с той же собственнической нежностью, что и всегда. Она не задавала вопросов. Не спрашивала ни о Софии, ни о том, что все это значит. Она все видела сама. И, как всегда, приняла без колебаний. Ее молчаливая преданность была одновременно и утешением, и укором.

Я повернул голову, коснувшись губами ее виска.

– Осуждаешь? – тихо спросил я.

Она не открыла глаз, лишь прижалась еще сильнее.

– Нет, – ее голос был похож на шелест сухих листьев. – Если тебе с ней будет хорошо. Главное, чтобы про меня не забывал.

В этих словах не было ни капли упрека или ревности. Лишь простая, железная констатация факта ее существования. Она была моим якорем, моей тенью, моей самой верной и самой несвободной частью.

– Никогда, – выдохнул я, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Я повернул ее лицо к себе и нежно поцеловал в губы, ощущая их знакомый, чуть горьковатый привкус. – Ты – моя. И только моя.

Она ответила на поцелуй с той же безоговорочной страстью, что и всегда, но в ее объятиях была и доля отчаянной, почти животной надежды: «Не отпускай, не заменяй, не бросай…»

В этот момент на столике рядом вибрировал мой телефон. Экран засветился, показывая имя – «Арина». Легкая улыбка мгновенно испарилась с моих губ. Вега, почувствовав изменение в моей позе, отстранилась и уселась напротив, ее глаза, теперь широко открытые, стали внимательными и холодными.

Я взял трубку:

– Говори.

Голос Арины на другом конце был, как всегда, собранным и четким, но в нем чувствовалась стальная струна напряжения.

– Мстислав. По пути в Новгород залети в Москву. Там проблемы. У отца начинается настоящий бунт. На фоне сноса старых храмов в центре города вспыхнули волнения. Жрецы и их паства вышли на улицы. Отец… – она сделала крошечную паузу, – не справляется. Он пытается заигрывать, договариваться. Ситуация выходит из-под контроля. Город может погрузиться в хаос.

Москва. Одна из крупнейших и богатейших губерний империи. Ее стратегический узел. Потерять ее, позволить ей скатиться в анархию, было бы катастрофой, сравнимой с проигранной войной. И вишенкой на этом торте бедствия был тот факт, что градоначальником там был князь Бестужев, отец Арины. Человек умный, хитрый, но слишком любящий компромиссы там, где нужна была лишь несгибаемая сталь.

– Понял, – отрезал я. – Буду через несколько часов. Пусть держатся.

Я положил трубку и на несколько секунд закрыл глаза, чувствуя, как по мне расползается знакомая, тяжелая мантия гнева. Не просто раздражения. Холодной, целенаправленной ярости. Москва. Это было уже серьезно. И действовать придется максимально жестко и жестоко. Милосердие здесь было бы не добродетелью, а преступлением против государства.

Я отдал приказ пилотам изменить курс на Москву. Второй самолет с пленниками продолжил лететь в Новгород. А затем набрал номер князя Бестужева.

Трубку сняли почти мгновенно. Голос князя был неестественно высоким, сдавленным, в нем слышался неприкрытый страх:

– Ваше Величество! Я… Мы… не ожидали…

– Отчет. Кратко. Суть проблемы, – оборвал я его, не желая слушать оправдания.

И то, что я услышал, заставило мои пальцы с такой силой сжаться вокруг телефона, что корпус затрещал. Все было именно так, как сказала Арина. Бестужев, желая «сохранить лицо» и «не допустить кровопролития», вместо того, чтобы в зародыше подавить выступления жрецов, начал с ними переговоры. Он пошел на уступки, отложил снос нескольких храмов, пытался найти общий язык. И тем самым дал им понять, что власть можно прогнуть. Что на нее можно давить. Что она боится. И они, почуяв слабину, тут же перешли в наступление. Теперь толпы фанатиков, подогреваемых жрецами, громили административные здания, требовали отставки князя и чуть ли не независимости Москвы от «безбожного Новгорода».

– Вы… Вы проявили не милосердие, князь, – сказал я, и мой голос стал тихим и опасным, как шипение клинка, извлекаемого из ножен. – Вы проявили слабость. И за это поплатитесь. Готовьтесь к моему приезду.

Я разорвал связь, не дав ему что-либо ответить. В салоне повисла гнетущая тишина.

Вега смотрела на меня, понимая все без слов. Ее глаза сузились, в них вспыхнул тот самый хищный блеск, что всегда появлялся перед боем.

Я откинулся в кресло, глядя в черноту за иллюминатором. До Москвы лететь не так уж и долго. И плохо будет всем, когда я туда доберусь. Потому что буду я очень, очень зол. Эта поездка, начавшаяся как защита от внешних врагов, теперь оборачивалась новым витком бесконечной войны уже с внутренними врагами. Войны за целостность империи. И на сей раз враг был не где-то далеко, в Стамбуле или в горах Кавказа. Он был в сердце самой России. И с этим врагом разговор предстоял короткий и беспощадный. И чем, Навь его подери, занимается Видар Безраздоров⁈ Разберусь с Москвой и созвонюсь с Натальей. Время идет, а никаких улучшений я не вижу.

Самолет вошел в воздушное пространство Москвы, и я, оторвавшись от тревожных дум о темных силах, невольно прильнул к иллюминатору. Я не видел ее уже тысячу лет – в те времена это была небольшая крепость, но то, что открылось моему взгляду, заставило сердце биться чаще – не от страха, а от почтительного трепета перед этим исполинским сплавом камня, стали и чистой магии.

Город раскинулся ниже, как живое, дышащее существо, чье тело было сплетено из сияющих артерий и могучих, пульсирующих энергией костей.

Семь холмов, на которых стоял город, теперь были увенчаны гигантскими фокусами силы. Над дворцом наместника, сердцем города, парил не просто золотой свет – там висел целый купол из сияющей, переливающейся всеми цветами радуги энергии. Это был Щит Отечества, древнейший артефакт, чье сияние в ясный день было невидимо, но сейчас, в сумерках, оно проступало сквозь пелену обыденности, как сквозь тонкую ткань. Сторожили его не каменные, а живые грифоны, высеченные из громовых туч, оперение из молний поблескивало в лучах заходящего солнца. Их медленные, величественные круги над башнями были привычней, чем полеты патрульных дирижаблей.

Москва-река, извивающаяся через весь город, была не просто водной гладью. Это была Летающая Река, ее воды, насыщенные голубоватой магией текучести, несли на себе не только баржи и речные трамвайчики, но и призрачные ладьи давно ушедших времен, и светящихся русалок, обслуживающих подводные магистрали.

Мосты через нее были не просто инженерными сооружениями. Крымский мост, например, представлял собой арку из переплетенных стволов светящихся, кристаллических деревьев, чьи ветви-прожектора освещали воду мерцающим, подобно лунному камню, светом.

Небоскребы Москва-Града пронзали небо, как заточенные копья из стекла и хрусталя. Но это было обманчивой видимостью. На самом деле каждый из них был гигантским концентратором эфира, чьи шпили упирались в нижние слои астрала. Я видел, как с вершин «Башни Единения» и «Хором Живы» струились вниз, к основанию, водопады чистой, серебристой энергии, питая городскую магическую сеть.

Транспортные магистрали, эти знаменитые московские кольца, были не просто потоками машин. Третье кольцо светилось изнутри алым светом – это был Огненный Змей, древний дух скорости и движения, точней, его проекция, чье тело, воплощенное в асфальте и светофорах, обеспечивало бесконечный поток. Машины по нему неслись с невообразимой скоростью, окутанные защитными чарами от столкновений. А Садовое кольцо, напротив, было опоясано живой изгородью из гигантских, переливающихся всеми оттенками изумруда деревьев, чьи корни уходили глубоко в землю, питаясь геомагическими потоками.

Я видел, как над городом курсировали не только самолеты. По выделенным воздушным коридорам, отмеченным сияющими рунами в небе, скользили классические мётлы – богатые детишки играют в старину, – более современные ковры-самолеты с неоновой подсветкой – влияние моды, пришедшей из Ифганистана. И даже маголеты в виде виверн, внутри которых восседали стражники Магического Департамента в форменных мундирах с нашивками в виде герба Москвы – Перуна, пронзающего молниями Кощея. Последнее меня разозлило, и я дал себе зарок сменить герб Москвы на что-то более правдивое.

Парки города были оазисами дикой, древней магии. В Нескучном саду можно было разглядеть танцующих в сумерках лесных духов, а над Воробьевыми горами парили настоящие, не астральные, орлы, чьи гнезда находились под защитой самого города.

И повсюду – люди. Толпы москвичей и гостей столицы. Одни были в строгих деловых костюмах, другие – в мантиях, расшитых защитными рунами, третьи – в смешанном стиле, где кожаный плащ соседствовал с амулетом на груди. Они пили кофе в уличных кафе, где бариста были не просто людьми, а младшими алхимиками, создающими бодрящие зелья. Они заходили в магазины, на витринах которых рядом с последними моделями смартфонов лежали кристаллы ясновидения и свитки с заклинаниями.

Это был город-мечта, город-крепость, город-символ. Место, где магия не просто существовала, а была вплетена в саму ткань повседневности, служа людям, защищая их и вознося на невиданную высоту.

И вид этого величавого спокойствия, этой кипящей, но упорядоченной силы, заставил меня на мгновение забыть о своей миссии. Я смотрел на сияющий артефакт под названием Москва, и в моей душе, полной ярости огненного волка и тревоги орла, на мгновение воцарилась тихая медвежья уверенность: пока стоит этот город, пока бьется его магическое сердце за сияющим куполом, у Империи есть будущее. И я, Мстислав, стал частью этой силы. Частью, которой предстоит спасти то, что его предки строили веками, а теперь боги-предатели собирались разрушить…

Глава 22

Глава 22

Самолет пошел на снижение. За иллюминатором вместо бархатной тьмы и звезд разлилось кровавое зарево. Не рассветное – нет, это горел город. Москва пылала. Похожий на крепость аэропорт «Дедушкино-2» был ощетинившимся огневыми точками островком в этом море хаоса. Броневики и зенитные установки стояли по всему периметру взлетного поля, их стволы смотрели не в небо, а на подступы к аэродрому.

Я видел, как где-то в отдалении, в жилых кварталах, вспыхивали зарницы выстрелов и полыхали оранжевые языки пожаров. Увы, то что сверху казалось образцом спокойствия и красоты, на земле таковым не являлось.

Трап подали практически мгновенно. Я уже был на ногах. Легкий, почти спортивный кафтан сменился на черный мундир с нашитыми по плечам и груди серебряными гербами Империи. Вега, как тень, скользнула за мной, облачившись в свою стандартную кожаную униформу, с двумя длинными мечами за спиной и парой компактных «Гномов» на бедрах. Ее лицо было пустой, бесстрастной маской убийцы. Ни тени нежности, что ощущалась здесь, в салоне, несколько минут назад.

В зале аэропорта, залитом неестественно ярким светом прожекторов, толпилась делегация. Впереди всех – князь Бестужев. Он казался постаревшим лет на десять. Его холеное, обычно самодовольное лицо сейчас было серым, испарина блестела на лысеющем темени даже в прохладном ночном воздухе. Глаза бегали, не в силах встретиться с моим взглядом. Он судорожно поправил орденскую ленту через плечо и сделал неуверенный шаг вперед, пытаясь вытянуться в подобии воинской выправки.

– Ваше Величество! Слава Богам, вы… – начал он заискивающе-патетическим тоном, но запнулся, понимая, что сморозил глупость.

Я прошел мимо него, как будто его не существовало. Мои глаза скользнули по остальным – десяток генералов московского гарнизона в парадной форме, двое людей в строгих, лишенных каких-либо знаков отличия черных костюмах – офицеры Приказа Тайных Дел. Их лица были каменными. Они молчали, отдавая честь. В их взгляде читалось не раболепие, как у Бестужева, а ожидание приказа. Это были профессионалы. Они понимали масштаб катастрофы.

– По машинам. Едем во дворец наместника. По пути – полный отчет, без прикрас, – бросил я, направляясь к бронированному автомобилю «Святогор» с затемненными стеклами.

Вега села рядом со мной, генералы и охрана разместились в следующих машинах кортежа. Бестужев, запинаясь, попытался втиснуться ко мне, но я холодно посмотрел на него, и он замер, словно получив удар током, а затем поплелся к одному из авто сопровождения.

Кортеж с ревом тронулся, вырвавшись за ворота аэропорта и нырнув в адское пекло горящего города. То, что с высоты казалось тревожным, но управляемым хаосом, на земле предстало в своей ужасающей полноте. Это была не забастовка и не массовые беспорядки. Это была война.

Улицы были завалены баррикадами из перевернутых автомобилей, мешков с песком и битой мебели. Пахло гарью, дымом и кровью. Временами дорогу преграждали горящие остовы автобусов, и кортеж, лязгая броней, сминал их и таранил, отпихивая в сторону.

По нам стреляли. Пули цокали по броне стекол и кузова, как назойливый град. Из темных переулков летели самодельные бутылки с зажигательной смесью, разбиваясь о корпус и стекая вниз потоками жидкого огня.

Но самое страшное было не в этом. Над городом висела магия. Чужая, дикая, стихийная. Я видел, как с крыши старого доходного дома жрец в златотканых ризах, раскинув руки, испускал в небо сгустки багровой энергии, которые, падая вниз, разрывались, обращая в пепел целый взвод правительственных солдат. В ответ с вышки бронетранспортера бил сконцентрированный луч энергии – холодный, синий, рассекающий ночь. Он нашел жреца, и тот на мгновение вспыхнул, как спичка, прежде чем рассыпаться горящей пылью.

Где-то впереди, на площади, вздыбился асфальт, и из-под земли, ломая коммуникации, выползли каменные големы, слепленные из обломков зданий и оживленные древними заклятьями. Их встречали тяжелые снаряды танков «Свич», но даже они не всегда могли остановить этих идолов.

– Докладывайте, – велел я, не отрывая взгляда от этого апокалипсиса.

Голос мой был ровным, но внутри все кипело. Холодный, сконцентрированный гнев. Смерти. Я чувствовал много смертей и напряжение границы миров. Еще немного, и тут начнутся прорывы Нави. Много, очень много. И времени, чтобы это остановить, почти не осталось.

Один из генералов, сидевший напротив, начал, запинаясь:

– Ваше Величество, ситуация критическая. Восстание поддерживает не менее трети населения. Жрецы основных культов – Перуна, Велеса, Сварога – объединились против указа о секуляризации и сносе храмов для постройки энергетических кластеров. К ним присоединились маргинальные маги-одиночки, наемники, простолюдины… Мы контролируем лишь центр, правительственный квартал и ключевые транспортные артерии. Связь с восточными и южными округами прервана. Там… Там уже объявили о создании «Вольного города Москвы».

Второй генерал, помоложе, с перевязанной головой, добавил:

– Они применяют запрещенные виды магии, Ваше Величество. Ритуалы осквернения, оживление мертвецов на старых кладбищах, создание боевых големов. Наши солдаты не готовы к такому. Они дерутся храбро, но… Это нечестная война. Прикрываясь светлыми богами, они используют тьму!!!

– Война никогда не бывает честной, генерал, – отрезал я. – Есть только победа и поражение. Поражение пахнет так, как сейчас пахнет этот город.

Я посмотрел на офицера Тайного приказа. Тот молча протянул мне планшет. На экране – карта Москвы, испещренная алыми и багровыми пятнами. Багровое – территории, над которыми полностью утрачен контроль.

– Ядро сопротивления – Храмовый пояс, – сухо констатировал он. – Старые храмы и капища. Они используют их как усилители. Пока они стоят, их лидеры, верховные жрецы, практически неуязвимы. Они черпают силу из веры толпы и древних артефактов. Божественная Сотня пока не вмешивается, но мы все ощущаем ее незримое присутствие.

Кортеж, наконец, влетел на охраняемую территорию правительственного дворца – монументального здания из черного мрамора и стали, похожего на неприступную крепость. Но даже здесь, у его ступеней, валялись обгоревшие трупы и осколки витражей. Дворец штурмовали и едва не взяли.

Войдя в оперативный зал, я ощутил густую атмосферу страха и отчаяния. Десятки офицеров сидели за мониторами, их лица были искажены усталостью и ужасом пустоты, страхом перед неизбежным крахом. При моем появлении они вскочили, вытянувшись по струнке. В их глазах читался вопрос: «Что же теперь будет?»

Я прошел к центральному голографическому столу, над которым плавала все та же зловещая карта.

– Все. Выйдите, – тихо сказал я.

Зал замер в недоумении.

– ВСЕ! – гремучая змея моего гнева, наконец, сорвалась с цепи. Мой крик прокатился под сводами, заставляя содрогнуться даже ветеранов. – Оставить зал! Генералы, Бестужев, Приказ – со мной!

Люди бросились к выходам, давя друг друга в дверях. Через минуту в огромном, наполненном мерцанием мониторов зале остались лишь мы – я, Вега, три генерала, два агента и князь Бестужев, который, казалось, готов был провалиться сквозь мраморный пол.

Я обвел их взглядом. Холодным, тяжелым, как свинец.

– Вы позволили этому случиться. Вы все.

Я посмотрел на Бестужева.

– Ты – своей трусостью и надеждой отсидеться.

На генералов.

– Вы – нерешительностью и тупым следованием уставам, написанным для полицейских операций, а не для войны.

На агентов.

– А вы… вы недооценили угрозу. Проморгали восстание жрецов.

Я уперся руками в стол, склонившись над пылающей голограммой Москвы.

– Теперь слушайте меня внимательно. Потому что это – ваш последний шанс искупить вину. Никаких переговоров. Никаких гуманитарных обещаний. Никакого милосердия. Мы действуем с позиции абсолютной, тотальной силы.

Я выпрямился, и в моей позе, в моем голосе не осталось ничего, кроме ледяной решимости.

– Первое – объявить всей оставшейся лояльной армии: зачистка от блока к блоку. Боевые отряды усилить магами Приказа. Все очаги сопротивления уничтожать на месте. Пленных не брать. Всем, кто замечен в использовании магии против войск Империи – немедленная ликвидация.

Второе – Приказу Тайных дел. Создать ударные группы. Их цель – верховные жрецы в Храмовом поясе. Использовать все возможности арсеналов. Вплоть до тактических ковровых заклятий «Чистилище». Я даю санкцию на применение магии пятого уровня. Третье – князь Бестужев…

Он вздрогнул, словно его хлестнули кнутом.

– Вы… вы отстраняете меня, Ваше Величество? – прошептал он с безумной надеждой в глазах. Он был готов на отставку. На ссылку. На все, что угодно, лишь бы остаться в живых.

Я оскалился. На моем лице проступили черты волка.

– Нет, князь. Ты остаешься здесь. В своем кабинете. Ты будешь наблюдать, как я навожу порядок в твоем городе. А потом… Потом мы с тобой поговорим о цене слабости.

Он побелел, как мел, и его ноги подкосились. Двое солдат подхватили его под руки и усадили в кресло в углу зала, где он и замер, безумно уставившись в одну точку.

Я повернулся к голограмме. Багровое пятно Храмового пояса пульсировало, как гнойный нарыв на теле города.

– Начинаем. Сейчас же. Отдайте приказ штурмовым группам. Первая цель – главный храм Перуна. Я лично возглавлю операцию.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тихим всхлипыванием Бестужева. Генералы и агенты, получившие четкие, жестокие и единственно верные указания, бросились к терминалам. Маховик войны, тотальной и беспощадной, был запущен. Москва должна была быть выжжена дотла, чтобы возродиться. И я, Мстислав, стал тем огнем, что должен был ее очистить. До основанья. А затем…

Недолгие сборы – не более получаса на облачение в боевые доспехи и проверку оружия. Броня легла на плечи привычной тяжестью, не стесняющей движений, а лишь напоминающей о своей мощи. Каждая пластина, каждая руна, выгравированная на черненой стали, была наполнена тихой, звенящей силой.

Вега, уже готовая, к битве, вручила мне клинок – символ Москвы, которым по преданию был сражен Высший Лич, что когда то захватил ее – длинный, прямой, без изысков, созданный для одного – убивать. Ее пальцы на мгновение задержались на моей ладони, безмолвный вопрос и утверждение в одном жесте. Я кивнул. Она оставалась в командном центре – мой последний резерв и мои глаза там, где мое физическое присутствие было бы излишним.

И вот я уже во главе пятидесяти своих гвардейцев. Не солдат. Магов. Воспитанных, выкованных и закаленных в горниле моей воли. Каждый в матовых, темных доспехах, скрывающих лица за шлемами-личинами. Они не говорили. Не перешучивались. Они стояли, как пятьдесят статуй, и от них веяло холодом стали и готовностью сеять смерть. Воздух вокруг них звенел от сконцентрированной мощи, искажаясь, как над раскаленным асфальтом.

Рядом с этой железной фалангой стоял дядька Китеж. Его исполинская, двух с лишним метров фигура в рваном армейском плаще и с чудовищным мечом в руках казалась воплощением древней, дикой силы. За его спиной теснились его три «спутника» – призрачные, полупрозрачные тени, от которых пахло озоном, могильным холодом и свинцом. Древний воин, порождение хаоса и войны, был моим тараном и гарантией против любой нечисти, что могли призвать жрецы.

– Ночь – хорошее время для битвы, княже, – сипло проскрипел Китеж, его голос напоминал скрежет камней под гусеницами танка.

Ночь и впрямь была на нашей стороне. Густая, почти осязаемая тьма, разрываемая лишь заревом пожаров и спорадическими вспышками магических разрядов где-то в отдалении.

Мы двигались, как призраки, скользя узкими темными улочками старого города, избегая освещенных проспектов, где кипели основные бои. Под ногами хрустели битые стекла и щебень. В воздухе стоял густой коктейль запахов – гари, пыли, крови и чего-то сладковато-приторного, пахнущего разложением и темной магией. Где-то близко слышались выкрики, пение гимнов старым богам и сухая трескотня стрелкового оружия.