Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Глава 5

Глава 5

Я не стал ждать ответа. Не стал смотреть, как от моих слов кривится лицо Веры, как сжимаются кулаки Тихомира. Я просто развернулся к Веге и кивнул. Она, не опуская меча, сделала шаг назад, прикрывая мой тыл.

Затем я отпустил силу. Не ту, что требовала превращения, а ту, что была тоньше и стремительнее. Морок снова накрыл нас, но на этот раз не для скрытности, а как предвестник движения. Одновременно я обратился к образу Воздушного Орла, но не полностью, не меняя плоть, а лишь позаимствовав его суть – легкость, скорость, владение эфиром.

Я почувствовал, как воздух вокруг ног сгустился, стал упругим, как туго набитая подушка. Это был не полет, но его младший брат – гигантский, нечеловеческий прыжок.

– Держись, – бросил я Веге, обхватывая ее за талию.

Я оттолкнулся от земли. Не так, как отталкивается человек, а так, как отталкивается сокол, срывающийся с утеса. Мощный, взрывной толчок, в который я вложил всю энергию нетерпения, всю ярость, всю решимость покончить с этим раз и навсегда.

Земля ушла из-под ног с головокружительной скоростью. Мы взмыли вверх, как пущенная из пращи стрела. Поместье Темирязьевых, ворота, две застывшие фигуры на дороге – все это за считаные секунды превратилось в уменьшившееся размытое пятно, затем в малозаметную деталь пейзажа, и наконец, полностью растворилось на фоне зеленого ковра лесов и полей.

Снизу, сквозь уши, заложенные перепадом давления, до меня донесся тонкий, возмущенный, почти истеричный крик. Вера. Крик, полный обиды, злости и, возможно, отчаяния. Но он был уже как шум ручья, который тонет в реве горной реки. Мне было все равно. Замуж она за меня хотела – да как же! Нет, мне такие не нужны ни в жизни, ни в постели. Рожденный ползать летать не может. Тот, кто хоть раз поднялся в небо, больше не захочет все время ходить по земле.

Ветер свистел в ушах, забираясь под одежду, пытаясь вырвать дыхание. Но я был хозяином этой стихии. Я парил в прыжке, направляя его усилием воли, огибая верхушки деревьев, несясь вперед с такой скоростью, что глаза слезились.

Вега крепко держалась за меня, ее лицо было прижато к моей груди. Я чувствовал, как бьется ее сердце – часто-часто, но не от страха, а от адреналина, от этого головокружительного освобождения.

Мы пролетели так, на одном дыхании, огромное расстояние. Когда сила толчка начала иссякать, и мы пошли на снижение, я уже видел вдали, на горизонте, извилистую ленту большой дороги, ведущей в Новгород.

Мы приземлились на опушке густого ельника, мягко, как падают осенние листья. Я отпустил Вегу, и она, сделав шаг, отряхнулась, ее глаза горели.

– Надолго от них отделались? – спросила она, и в ее голосе не было ни капли сожаления. Лишь практичный интерес.

– Навсегда, – ответил я, и это была правда. Та глава моей жизни была перевернута. Тихомир и Вера остались там, в прошлом, вместе со своим страхом и своими оправданиями.

Я посмотрел на дорогу, уходящую в сторону растущего на горизонте дыма сотен печей. На Новгород. Теперь ничто не отвлекало от главной цели. Никакие старые обиды, никакие призраки прошлого.

– Они ждали прощения, – тихо сказала Вега, испытующе глядя на меня. – Ждали, что ты поймешь их страх.

– Я и понял, – безразлично пожал я плечами. – Но понимание не обязывает к прощению. У страха есть цена. Они свою заплатили, потеряв мое доверие. Я свою заплатил, оставшись один. Теперь мы в расчете.

Она кивнула, принимая мою правду, как принимала все, что касалось меня.

– А теперь, – я снова обратился к силе, чувствуя, как образ Орла наполняет меня, требуя выхода. – Теперь нас ждут дела в столице. Пора напомнить Шуйскому, что у страха есть и другой лик. Не трусливый, а карающий.

Кости затрещали, меняя форму, перья проросли из кожи, мир обрел невероятную четкость. Через мгновение гигантский орел, не скрываемый уже мороком, взмыл в небо, унося на своей спине ту, что была мне верна, и ту ярость, что должна была обрушиться на голову узурпатора. Прошлое было оставлено позади. Впереди была только цель. И ничто не могло меня остановить.

Земля встретила нас твердым, укатанным полотном дороги, от которого после невесомости полета и прыжка слегка заломило колени. Пыль, поднятая нашим приземлением, медленно осела, открывая вид на бесконечную серую ленту, уходящую к дымному мареву на горизонте. Новгород. Он был уже близко, его энергия, густая и тревожная, ощущалась кожей, как приближение грозы. Пришлось опуститься – ничто магическое не могло проникнуть в город, не потревожив охранные артефакты. А нам пока светиться было рано.

Мы шли по обочине, и мимо нас, пожирая пространство, с ревом и шелестом шин проносились машины – железные кони нового времени. Я смотрел на них с холодным любопытством. Шумные, вонючие, лишенные души создания. Быстрее лошади, да. Но в них не было ни благородства, ни малейшей искры жизни. Лишь механическое, бездумное движение. Они были символом этого мира, в который я вернулся – мира, где все стремительнее, громче, но, быть может, пустее.

Я чувствовал, как Вега нервничает. Каждый рев мотора заставлял ее вздрагивать, ее пальцы бессознательно искали мою руку. Она, привыкшая к тишине, плохо переносила эту какофонию.

– Спокойно, – тихо сказал я, не глядя на нее. – Они просто фон. Шум реки. Не обращай внимания.

Но вот одна из этих железных коробок, потрепанная, грязная, с мигающей желтой лампой на крыше, резко притормозила, съехала на обочину и остановилась в паре десятков шагов впереди. Из окна высунулась рука, помахавшая нам.

Инстинкт заставил меня замедлить шаг. Огненный Волк насторожился, почуяв потенциальную угрозу. Медведь Земли приготовился принять удар. Но Воздушный Орел, холодный аналитик, не уловил ни капли агрессии. Лишь обыденную усталость и, возможно, долю любопытства.

– Эй, путники! – крикнул мужской голос из кабины. – Куда путь держите? До города еще десяток километров, не меньше!

Мы поравнялись с машиной. За рулем сидел мужчина лет сорока, с усталым, добродушным лицом, заросшим трехдневной щетиной. В глазах – обычная житейская усталость.

Я мгновенно оценил ситуацию. Двое людей, хорошо одетых, но без багажа, идут по трассе. Подозрительно. Нужно было правдоподобное объяснение. И морок, окутывавший нас, зашевелился, перестраиваясь. Теперь для посторонних взглядов мы были не загадочными незнакомцами, а просто… парой. Молодой человек в добротной, но неброской дорожной одежде и девушка. Немного растерянные. Обеспеченные простолюдины, чей вид не должен вызывать лишних вопросов.

– Добрый день, – сказал я, сделав свое лицо усталым и немного раздраженным. – До Новгорода. Машина, понимаете, подвела. В лес заехали, хотели на природе отдохнуть, а она заглохла. Хотели эвакуатор вызвать, а его ждать невесть сколько. Решили пешком дойти до первого сервиса.

Таксист – а это был именно таксист, я узнал это по особому запаху машины: сигареты, дешевый кофе и остывшая выхлопная гарь – понимающе хмыкнул и открыл дверь.

– Знакомая история. У меня самого на прошлой неделе коробка чуть не рассыпалась. Садитесь, подброшу. Как раз в город возвращаюсь, смена закончилась. За небольшую плату, конечно.

Я встретился взглядом с Вегой. Она едва заметно кивнула. Это был шанс проникнуть в город без лишнего внимания, да еще и получить информацию из первых рук. Простые люди, вроде этого таксиста, часто знают куда больше придворных шпионов.

– Будем очень благодарны, – сказал я, открывая дверь на заднем сиденье и пропуская Вегу внутрь.

Салон встретил нас запахом, который я уже уловил, но теперь он стал гуще и навязчивее. Я устроился рядом с Вегой, стараясь лишний раз не касаться липкой обивки сидений. Машина дернулась, рыкнула мотором и плавно тронулась, набирая скорость. Было странно и немного унизительно – нестись вперед, будучи запертым в этой душной железной коробке, когда во мне бушевала сила, способная рассекать небеса. Но цель оправдывала средства.

– Так, вы говорите, машина сломалась? – перекрикивая шум мотора, спросил таксист, ловко объезжая яму на асфальте. – Какая марка? Может, знаю, в чем беда.

Мне пришлось на ходу сочинять историю, опираясь на скудные обрывки знаний об этом мире. Я назвал первую пришедшую на ум модель, которую видел на дороге. Таксист тут же оживился и погрузился в технические дебри, сыпля терминами, которые для меня были почти что заклинаниями на неизвестном языке. Я кивал, делая вид, что понимаю, изредка вставляя: «Да-да, именно так и было» или «Думаю, вы правы».

Вега сидела, прижавшись к окну, и молча смотрела на мелькающие за стеклом поля, редкие придорожные кабаки и появляющиеся все чаще домишки пригорода. Она была похожа на дикую кошку, попавшую в клетку, – внешне спокойная, но вся напряженная изнутри.

Постепенно болтовня таксиста перетекла с машин на жизнь. И тут началось самое интересное.

– А в городе-то, я вам скажу, неспокойно, – вздохнул он, закуривая сигарету и приоткрыв окно. Дым тут же заклубился в салоне. – Цены растут, как на дрожжах. Бензин дорожает каждый месяц. А все из-за этих новых налогов. «На укрепление обороны», говорят. А против кого обороняться-то? От кого?

Он многозначительно хмыкнул.

– Регент, наш Шуйский, больно усердствует. Бояр старых, славных, пообвиняли в чем попало. Звенигородских… Слыхали, наверное, про них? Так их, можно сказать, и не стало. Имения конфисковали, людей разогнали. А на их места поставили идиотов всяких. Вчера еще в грязи копались, а сегодня в шелках ходят и нос воротят. Новая кровь, видите ли, нужна нашему аристократическому сообществу…

Я сидел, не двигаясь, впитывая каждое слово. Это была та же информация, что дала Наталья, но поданная с другого ракурса – с позиции человека, который чувствует последствия этой политики на своей шкуре. Это была правда, вывернутая наизнанку, горькая и неприглядная.

– И дворец, – продолжал таксист, снижая скорость перед въездом в городскую черту, где поток машин стал гуще, – наш, императорский, то есть. Там вообще, поговаривают, черт ногу сломит. Охрану утроили. Не поймешь, кто там ходит – свои или чужие. И с императрицей, Анастасией Федоровной, что-то неладное творится.

У меня внутри все сжалось в холодный, твердый ком. Я почувствовал, как Вега украдкой кладет свою руку мне на колено, сжимая его, пытаясь удержать от проявления эмоций.

– А что с ней? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как простое любопытство.

– Да гнобят ее, бедную. Никого к ней не подпускают. Как в тюрьме, ей-богу. А теперь вот слухи пошли… – он понизил голос, хотя в салоне, кроме нас, никого не было, – будто готовят помолвку. С сыном Шуйского, с Алексеем. Мальчишка-то, говорят, с приветом, не то, что отец. Жестокий. Ну, а если они поженятся… – он развел руками, бросая руль, и машину на мгновение повело в сторону. – Тогда, считай, только Шуйским тут и пахнуть будет. Род императоров пресечется.

Он выругался под нос, резко тормозя перед загоревшимся красным светом.

– Народ, конечно, ропщет. Тихо, но ропщет. Не нравится им это все. Старики говорят, при старом императоре жили куда спокойнее. А теперь… Теперь только и жди, что какие-нибудь указы новые, еще хуже прежних. Я по одежде вижу – не местные вы. Осторожней будьте – охранка лютует. Хватают всех без разбора.

Мы ехали уже по городским улицам. Дома становились выше, людей на тротуарах – больше, их лица – озабоченнее и суровее. Воздух гудел от гула моторов и смутного гула толпы. Новгород. Мой город. Он болел. Он стонал под пятой узурпатора. И слова этого простого таксиста были подтверждением диагноза.

– Вам куда конкретно? – спросил шофер, обернувшись. – До какого сервиса?

Я назвал первое пришедшее на ум название, которое увидел на рекламной вывеске при въезде в город. Он кивнул и через несколько минут остановился у большого гаража, заставленного разномастными машинами.

– Вот, держите. С вас сто пятьдесят.

Я протянул ему купюру – с деньгами у меня проблем не было. Куда их было тратить в лесу-то? Он отсчитал сдачу, пожелал удачи с починкой и, помахав рукой, рванул с места, растворяясь в потоке машин.

Мы остались стоять на тротуаре, в самом сердце шумного, чужого города. Дворец, его остроконечные крыши и золоченые купола, хорошо виднелся отсюда, возвышаясь над всей округой, как символ власти, которую мне предстояло оспорить.

Вега выдохнула, наконец разжав пальцы, впившиеся в мою руку.

– Ну что, – сказала она, глядя на дворец. – Идем на разведку? Или снимем номер в гостинице, а после осмотримся? А может сразу во дворец через прачечную?

Я повернулся к ней, и на мои губы легла та самая загадочная, коварная улыбка, что всегда заставляла ее настораживаться и одновременно зажигала в ее глазах искру азарта.

– Нет, – ответил я тихо, но так, чтобы она услышала сквозь городской гам. – Не туда. Все это бред. Какая, к бесам, прачечная? План дворца, нарисованный Натальей, хорош. План проникновения – полное дерьмо. Мы с тобой, как настоящие герои, пойдем в обход и другим путем.

Я взял ее за руку и уверенно повел за собой, но не в сторону дворца, как она ожидала, а в противоположном направлении – в лабиринт узких, грязных улочек, в самый низ города, туда, где пахло рыбой, дешевым вином и человеческой бедностью. Туда, где стены домов стояли вплотную друг к другу, а с балконов свисало выстиранное белье, словно жалкие знамена повседневной борьбы за выживание.

– Но… куда? – удивленно спросила Вега, едва поспевая за моим решительным шагом.

– Туда, где нас меньше всего будут искать, – не оборачиваясь, сказал я, лавируя между грудами мусора и пьяницами, растянувшимися в подворотнях. – И туда, откуда начинаются все настоящие подземные реки. Даже те, что текут под княжескими палатами. У каждого города, даже у такого великого, как Новгород, есть свое брюхо. И у каждой тюрьмы – свой потайной ход, который знают только крысы. А мы, моя дорогая, сегодня будем крысами. А теперь смотри внимательно…

– Эй ты, бедолага, – позвал я в стельку пьяного мужика. Тот только что закончил поливать мощной струей угол дома и теперь, схватившись за стену, решал, сможет сделать шаг или нет.

– Ась? – попытался сфокусировать он на нас взгляд, размышляя, реальные мы или мерещимся.

– Что это за пустырь? – ткнул я пальцем в высокий забор, за которым виднелось большое, огороженное и абсолютно пустое пространство.

– Вы про Проклятое место, что ль? Дык знамо дело что – кто зайдет туда, тот и помрет.

– Уверен?

– Так чего ж не быть уверенным. Сколько там людей померло, и не вспомнить. Заходят – вроде и нет ничего, а все ж что-то такое есть. Походят туда-сюда, ничего не найдя, выходят. А после пройдет пара дней и все – высыхают, будто какая болезнь изнутри иссушивает. Ничего там нет, и пес какой шелудивый не живет, даже камень, и тот в песок превращается.

– И что ж, не пытались исследовать его?

– На моем веку нет, а вот отец говорил, что лазили императорские маги туда пару раз, дак не выжил никто после этого. И не нашли ничего. Вот забором и обнесли, чтобы, значит, людей меньше мерло. Но каждый раз находятся дураки, что не верят в сказки и лезут.

– И что?

– Дохнут, я ж те сказал! Паря, ты тупой, что ли? Ох, что ж мне так плохо⁈ Точно водка несвежая была… Помираю!.. – схватился он за сердце, сполз на землю и захрапел прямо в той луже, которую до этого налил.

– Ну что ж, добро пожаловать домой, – улыбнулся я Веге, а потом просто, без затей перемахнул вместе с ней через ограждающий проклятое место забор…

Глава 6

Глава 6

Городской шум остался где-то позади, за высоким ржавым забором, изъеденным временем и покрытым похабными надписями. Мы стояли на пороге не просто заброшенного места – мы стояли на грани двух миров. Этот пустырь, пользующийся дурной славой у горожан, был для них всего лишь большим участком бесполезной земли, заросшей бурьяном и усеянной битым кирпичом. Местом, где по ночам, если верить слухам, пропадали забредшие сюда пьяницы и слишком любопытные подростки. Для них – дыра. Для меня – дверь.

Я сжал руку Веги, чувствуя, как ее пальцы холодны от напряжения. Воздух здесь был неподвижным и густым, словно в склепе. Даже звуки города сюда не долетали, поглощенные невидимой преградой.

– Готовься, – тихо сказал я, не глядя на нее. – Не бойся. Что бы ты ни увидела – это часть меня. Часть моего наследия.

Она кивнула, сглотнув, но в ее глазах читалась не трусость, а та сосредоточенная отвага, что всегда заставляла мое сердце сжиматься от гордости и тревоги за нее.

Я сделал шаг вперед. Всего один шаг. Но это был шаг не через пространство, а через реальность.

Мир поплыл. Зрение затуманилось, в ушах зазвенел пронзительный, высокочастотный звон, от которого сжимались и ныли зубы. Пейзаж перед нами – унылый пустырь – задрожал, как отражение в воде, в которую бросили камень, и пошел волнами. Прямо передо мной воздух сгустился, превратившись в мерцающую, переливающуюся всеми цветами радуги пелену. Это было похоже на взгляд сквозь нагретый асфальт в знойный день, но в тысячу раз интенсивнее.

Я почувствовал, как реальность не просто искажается, а втягивает нас внутрь, словно водоворот. За спиной что-то сомкнулось с тихим, но весомым звуком, похожим на удар массивной двери. Если бы кто-то наблюдал за нами со стороны, ему бы показалось, что мы просто растворились в воздухе. Испарились.

И мы очутились в молочной белизне. Туман. Не обычный, сырой и холодный, а плотный, теплый, живой. Он обволакивал нас, как мягкое, плотное одеяло, глуша звук, скрывая все вокруг дальше вытянутой руки. Свет здесь был рассеянным, без источника, и он не освещал, а скорее растворял очертания. Даже земля под ногами была неощутима, будто мы стояли на облаке.

Рука Веги задрожала в моей. Я чувствовал, как учащается ее дыхание. Для нее это было непонятно, чуждо и оттого пугающе. Она была дитем города, где все можно было потрогать и увидеть. Где все было материальным. А эта белая, беззвучная пустота была для нее кошмаром.

Но для меня… для меня это было домом. Вернее, прихожей в него. Я знал эту магию. Знакомую до боли, до слез. Древнюю, как сам наш род, могущественную и гордую. Это была защита Инлингов. Печать, поставленная моими предками. Место силы, сокрытое от чужих глаз, от времени, от всей этой суеты нового мира с его железными конями и бездушными башнями.

Я не стал тратить время на объяснения. Слова здесь были бессильны. Здесь говорила только кровь.

Не колеблясь ни секунды, я провел лезвием маленького ножа, что всегда был при мне, по ладони. Острая, жгучая боль, знакомая и почти приятная в своей простоте. Затем я сжал кулак, позволив темной, алой крови стечь по пальцам и капнуть на невидимую землю в этом белом нигде.

Эффект был мгновенным.

Туман вздрогнул, словно живое существо. Он моргнул, на миг окрасившись в багровый, гневный цвет, будто нехотя, со скрипом признавая мое право. И затем – он рассеялся. Не постепенно, а будто его сорвало могучим порывом ветра, которого здесь не могло быть.

И нам открылось чудо.

Мы стояли на краю идеально подстриженного изумрудного газона. Прямо перед нами, отражаясь в зеркальной глади небольшого, заросшего лилиями пруда, стоял терем. Не дворец – терем. Тот самый, из старых летописей и сказок, которые сейчас читают детям. Резной, будто сплетенный из дерева и света, с коньками на крыше, похожими на замерших в прыжке драконов, с причудливыми наличниками, где солнечные знаки переплетались с изображениями зверей и птиц. Он был невелик по современным меркам, но в его пропорциях была такая гармония, такая вневременная красота, что дух захватывало.

Воздух здесь был чистым, свежим и пьянящим, пахло цветущими яблонями, медом и старой, добротной древесиной. Это был островок моего детства, моего настоящего прошлого, законсервированный магией посреди бушующего, чужого мне Новгорода.

Но рай охраняют суровые стражи.

Едва мы успели сделать вдох, как пространство вокруг нас снова исказилось. Из самого воздуха, из солнечных лучей, из тени под деревьями материализовались четыре фигуры. Высокие, более двух метров ростом, закованные в доспехи, казалось, выкованные из света лунных ночей и теней глубоких пещер. Их лица скрывали шлемы с опущенными забралами, но я чувствовал их взгляды – тяжелые, как свинец, древние, как скалы. В их руках были длинные, обоюдоострые мечи, на которых играли блики, хотя солнца в небе не было – здесь царил вечный, мягкий полдень.

И эти мечи, беззвучно, с смертоносной грацией, оказались у наших шей. Лезвия не касались кожи, но я чувствовал их леденящий холод. Они висели в миллиметре, обещая мгновенную смерть при малейшем движении.

Вега застыла, не дыша. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к ближайшему клинку. Я же стоял спокойно. Страх был, но не за себя, а за нее. Этих стражей не запугать и не обмануть. Они не были нежитью, не были демонами. Они были Духами Охраны. Воплощенной клятвой верности моего рода. Они судили не по виду, а по сути.

Я медленно, очень медленно поднял свою окровавленную руку. Ладонь была обращена к ним.

– Я – Мстислав, – произнес я, и мой голос прозвучал в этой тишине с неожиданной силой и властью. – Сын Олега, внук Ярополка, из рода Инлингов, коему и служите вы от века. Кровь моя – ключ. Дух мой – печать. Я пришел забрать и принять принадлежащее мне по праву древней крови. Склонитесь!!!

Мечи не дрогнули. Медные, лишенные глазниц забрала были устремлены на меня. Я чувствовал, как они сканируют меня, проникая в самую глубь души, сверяя энергетический отпечаток моей сущности с тем, что было заложено в них при сотворении. Они искали обман, насилие, чужую волю.

И тогда я отпустил контроль. Я позволил им увидеть все. Не просто молодого человека перед ними. Я показал им Водяную Змею, что извивалась в моей крови, даря исцеление и гибкость. Я показал им Огненного Волка, что рычал в моей груди, готовый к ярости и атаке. Я показал им Медведя Земли, чья непоколебимая сила наполняла мои мускулы. И я показал им Воздушного Орла, чья скорость и ясность мысли руководили мной сейчас.

Четыре образа воплощения, дарованные мне по праву силы, вспыхнули вокруг меня как четыре сияющих нимба. А над головой повис герб нашего рода – оскаленная морда волка, с рубиновыми глазами.

И это стало решающим аргументом.

Мечи дрогнули. Затем, с едва слышным шелестом, похожим на вздох усталого великана, они отступили. Клинки опустились, и воины сделали шаг назад, расчищая нам путь к терему.

Еще одно мгновение – и они склонили свои шлемы в почтительном, безмолвном поклоне. Признание было полным и безоговорочным. Они признали во мне не просто потомка, а носителя всей мощи и права моего рода. Хозяина.

Только тогда я позволил себе выдохнуть. Я опустил руку и обернулся к Веге. Она стояла, все еще бледная, но в ее глазах уже читалось не страх, а потрясение и благоговейный ужас.

– Что… что это было? – прошептала она.

– Это дом, – просто ответил я, беря ее за теперь уже теплую, живую руку и ведя к резному крыльцу терема. – Настоящий дом. Тот, который нельзя отнять, который не может быть осквернен узурпаторами. Он ждал меня. Столетия.

Дверь терема, массивная, из темного дуба с железными накладками, отворилась сама собой, беззвучно приглашая нас внутрь. Мы переступили порог, и я почувствовал, как древняя магия этого места обволакивает меня, как любящая мать обнимает долгожданного сына. Здесь я был в безопасности. Здесь я мог планировать. Здесь я был не беглецом, не скитальцем, а князем. И с этой позиции силы я и намерен был вести свою войну. Войну за сестру. Войну за трон. Войну за свое прошлое и будущее.

Дорога к хоромам, выложенная из белого камня и темного, почти черного дуба, вилась меж низко стелющихся туманов, что клубились у наших ног, словно стадо послушных, ручных овец. Воздух здесь был иным – густым, настоянным на ароматах столетий: медвяном духе старых бревен, пряной горечи сушеных трав, развешанных пучками под карнизами, и едва уловимой, холодной свежести ключевой воды. Этот воздух был моим первым дыханием в детстве, и теперь, спустя столетия, он вновь наполнял мои легкие, смывая пыль чужих дорог и смрад нового времени.

Сам княжеский терем, вернее, целый городок из срубов, связанных переходами-гульбищами, стоял перед нами во всей своей дремучей и величавой красе. Это не был дворец в понимании нынешних людей – каменный, давящий, чуждый. Нет. Это были хоромы, живые, дышащие, выращенные, а не построенные. Высокие, в несколько ярусов, с островерхими кровлями, крытыми лемехом – резными дощечками из осины, отливавшими на призрачном свете этого места серебром и чернью. Стены из могучих бревен, темных от времени и ласковой полировки бесчисленных рук, были покрыты замысловатой резьбой: тут были и солнечные круги-коловраты, и диковинные звери – полульвы-полуптицы Сирины, грозные Полканы, русалки-берегини с ветвями в руках. Окна, небольшие, словно щелочки, охраняли массивные ставни, также испещренные обережными знаками.

И все это – оживало.

С моим приходом, с признанием меня духами охраны, это место, дремавшее в законсервированном времени, вздохнуло полной грудью. По высоким крыльцам, украшенным ажурными «полотенцами» и «причелинами», сновали служки. Из раскрытых дверей доносился звон посуды, смех, деловитые возгласы. В открытые окна горниц виднелись движущиеся тени, слышна была тихая, мелодичная речь. Казалось, мы попали в самый разгар обычного, кипучего дня в княжеской усадьбе.

Но это была лишь видимость. Иллюзия, сотканная из памяти и магии.

Вега шла рядом, ее плечо вновь прижалось к моему, а глаза были круглыми от изумления. Она видела то же, что и я: людей в простых, но чистых холщовых и льняных рубахах, женщин в поневах и расшитых сороках, дружинников в кольчугах и кожаных наручах. Но ее дар, ее чутье, обострявшееся в местах силы, подсказывал ей правду.

– Мстислав… – прошептала она, глядя на двух девиц, которые, звонко переговариваясь, пронесли мимо нас большой медный таз с бельем. – Они же… они не…

– Они не люди, – тихо подтвердил я, и в голосе моем не было ни страха, ни удивления, лишь спокойное, почти ностальгическое признание. – Это духи дома. Домовые, кикиморы, шишиги, банники… Все те, кто испокон веку жил бок о бок с нашим родом. Они принимают этот облик, потому что так было всегда. Так должно быть. Это – отголосок настоящей жизни, что кипела здесь когда-то. Эхо, ставшее плотью благодаря магии этого места.

Пока я говорил, из-за угла ближних хором, видимо, поварских, выкатилась небольшая, сухонькая старушонка в темном платке. Она шла, ковыляя, что-то бормоча себе под нос и перебирая пальцами, будто пересчитывая невидимые зерна. Пройдя мимо нас, она вдруг остановилась, резко повернула свою птичью головку с острым носом и уставилась на меня своими черными, как угольки, глазами. Это была кикимора. Настоящая. Не сказочная страшилка, а дух-хозяйка, хранительница женских ремесел и… известная проказница.

Она склонилась в низком, почти до земли поклоне, и ее бормотание стало чуть громче, и я разобрал слова: «…хозяин-батюшка, слава тебе, что воротился… а то уж без тебя мышь в квашне озоровала…». Потом она выпрямилась, стрельнула хитрым взглядом в сторону остолбеневшей Веги, фыркнула и, семеня, скрылась в дверях.

Следом, из-под того же крыльца, где тень была особенно густой, выполз, словно из самой древесины, еще один «слуга». Невысокий, коренастый, с лицом, скрытым густой, косматой бородой и усами, в которых, казалось, застряли щепки и былинки. Он был одет в рваную зипун, но от него веяло не бедностью, а первозданной, дикой силой. Домовой. Хозяин этих хором. Он остановился передо мной, упершись в бока руками-корягами, и долго, пристально смотрел на меня. Его глаза, как два уголька, горели из гущи волос. Потом он хрипло, будто камни перетирая, произнес:

– Долго ждал. Печь остывать стала. Порядок нарушился.

– Восстановим, дедушка, – ответил я ему, и в голосе моем звучало неподдельное уважение. Его я хорошо знал и помнил. – Спасибо, что берег, Антип.

Домовой хмыкнул, довольно, как мне показалось, ткнул толстым пальцем в сторону Веги: «Эту-то в баньке после дороги попарь, грязь с чужого мира смоешь». И, развернувшись, вновь растворился в тени, будто его и не было.

Повсюду сновала эта ставшая материальной челядь. Вот пробежала шишига – длинная, костлявая, с зеленоватой кожей, притворяющаяся скромной служанкой, но в ее прыгающей походке угадывалась дикая, лесная сущность. Вот прошел банник – высокий, мрачный, с мокрыми от пара волосами, неся вязанку березовых веников. Они все, пробегая мимо, замирали на мгновение, склоняли головы или приседали в поклоне, и в их бездонных, нечеловеческих глазах читалось не раболепие, а признание. Признание моего права. Радость от возвращения хозяина.

И если Вега смотрела на все это с широко раскрытыми глазами, ловя каждый миг, каждое проявление этого диковинного карнавала оживших легенд, то для меня это была… обыденность. Картина, знакомая до боли. Так было всегда. С самого моего детства. Духи дома были частью семьи. Их боялись, но уважали. С ними договаривались, их задабривали, их проказы воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Видеть домового, греющегося на печи, или слышать, как кикимора по ночам шуршит веретеном, было так же естественно, как слышать пение птиц за окном.

Мы шли по ожившему двору, и с каждым шагом тяжкий груз веков, что давил на мою душу свинцовым саваном, спадал с меня, как старая, истлевшая одежда. Обиды, предательства, боль одиночества, усталость от бесконечной борьбы – все это отступало, растворялось в этом знакомом, родном воздухе. Здесь время текло иначе. Здесь законы внешнего мира не имели силы. Здесь я был под защитой не просто стен, а самой сути моего рода.

Я поднялся на широкое, резное крыльцо главных хором. Массивная дверь, украшенная литыми из бронзы изображениями Рода и Рожаниц, сама отворилась передо мной, пропуская нас внутрь.

И тут на нас обрушилась волна тепла, запаха вощеного дерева, сушеных яблок и печеного хлеба. Большая гридница – парадные палаты – предстала перед нами во всем своем великолепии. Длинные дубовые лавки, столы, покрытые расшитыми скатертями, полати в углу. На стенах – оружие предков, щиты с родовыми знаками, шкуры медведей. В огромной печи, сложенной из изразцов, с изображениями тех же сказочных существ, что резвились на внешних стенах, весело потрескивали дрова. И по всей этой горнице сновали все те же духи-слуги, поддерживая в ней идеальный, нетленный порядок.

Я остановился на пороге, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Дом. Я был дома. После столетий скитаний, после года отчаянной борьбы и мучительных превращений. И теперь, с этой незыблемой твердыней в сердце, с этой точкой опоры, я мог свернуть горы. Вернуть себе все, что было отнято. И первый шаг к этому лежал за стенами этого убежища – в каменных джунглях Новгорода, где в позолоченной клетке томилась моя сестра. Но теперь я был не просто мстителем. Я был князем, вернувшимся в свою вотчину. И горе тем, кто посмеет встать у меня на пути.